Глава 50

Габриель*

   Дом пах хлебом и розмарином.

   Ливия снова оставила духовку открытой, и тёплый воздух, густой и немного мучной, медленно растекался по кухне. Солнце уже легло за холмы, в окне висело золотое облако, и всё в нём казалось нарочно медленным — даже тиканье часов.

  Я вдруг поймал себя на мысли, что не хочу чтобы это заканчивалось. Никогда. Я сидел на краю стола, рубашка была расстёгнута, руки в муке — помогал ей месить тесто, хотя больше мешал, чем помогал. Ливия, в своём растянутом оливковом свитере, смеялась и всё время отгоняла меня локтем.

— Ты даже не даёшь ему подняться, — сказала она, глядя на тесто.

— Я не мешаю, я проверяю, — улыбка озарила мое лицо, когда я заметил ямочки на ее лице. Она была надеждой. Моей надеждой. 

— Ага. Проверяешь, как в бою?

  Я пожал плечами, но улыбнулся. Больше не было больно, как раньше, лишь при одном упоминание

Её голос был — как мягкая ткань, которой укрываешься, не замечая, что в доме больше не холодно.

    Софи сегодня ночевала у своего нового бойфренда  — впервые за долгое время дом был совсем тихим. Ни бесконечных разговоров о «как устроен мир», ни женского смеха. Только мы двое и стук ножа о разделочную доску.

Ливия повернулась ко мне.

— У нас теперь почти свидание. Представляешь? Без работы, без звонков.

— Не знаю, как себя вести на свидании.

— Начни с того, что перестань выглядеть так, будто тебя поймали, —  Я усмехнулся. А она сняла кольцо с пальца и покрутила его, как будто проверяя, к чему оно больше подходит — к этому дому или к моей руке. Её глаза светились тем ровным, тёплым светом, в котором я почти утонул.

   Было страшно от того, как просто мне было с ней.

Слишком просто. Моя рука потянулась к цепочке на шеи, буква «G» захолодила хожу, и сжал ее сильнее, стараясь не забывать все что пережил за это время. Зато теперь наслаждался жизнью. Последние моменты.

— Лив? — она подняла на меня глаза, надевая кольцо своей матери обратно на палец. Она часто крутила его, когда ее мысли путались, даже сама не замечая этого.

— Да? — Я смотрел в ее янтарные глаза, видя там все чего мог только жаждать все эти года. Я в последний раз сдал цепь в ладони, ощущая тот холод и уверенность, которую подвеска мне придавала.

Я снял ее с шеи, беря Лив за руку, пока она непонимающе смотрела на меня. Я все давно решил. Как ей теперь объяснить что эта цепь будет служить ей оберегом и обещанием? Обещанием вернуться и напоминанием что я никогда не брошу ее?

— Никогда не снимай ее, ладно? — Ливия открыла было рот, чтобы что-то сказать, но посмотрел на цепочку замолчала. Не глаза пробежались по букве, вырезанной из металла, и ее ладонь сжала ее так сильно и нежно, словно она обнимала также мое сердце, которое почувствовало это теплоту.

  Лицо озарила улыбка, она все поняла по моим глазам. Так было всегда. Ливия слегка нагнулась ко мне, беря мою большую ладонь в свою маленькую ручку, и прижала к своей груди, прямо к сердцу.

— Вместе, Габриель, — Она быстро нагнулась и поцеловала меня в губы, все еще краснея каждый раз, когда делала это. Сердце пропустило удар. Радость и теплота заполнили мое тело.

  Я помог ей выложить хлеб на противень, поставил в духовку.

Она подошла сзади, обняла меня за талию.

— Габриель, — прошептала встревоженно.

— Да, душа моя?

— Иногда я думаю, что это не по-настоящему. Что мы где-то прячемся от всего.

   Я повернулся. Её взгляд — как тихая просьба. Не о правде, не о будущем — просто о том, чтобы не исчезать.

— Это настоящее, — сказал я. Хотя уже знал, что все скоро закончится, и наши отношения придется выстраивать заново. Зато она будет в безопасности.

— Докажи, — ее голос дрогнул как и смены в моем сердце. Что если все что произойдет дальше – ошибка. Моя ошибка.

    Я провёл ладонью по её щеке, и она прикрыла глаза.

Всё было слишком живым: тепло кожи, мягкость волос, её дыхание.

Я думал, что не умею быть нежным, но с ней... будто тело само запомнило, как нужно себя вести с ней.

  Мы ели поздно. За окном темнело, где-то вдали проехала машина, и её свет скользнул по нашим лицам. Ливия рассказывала что-то про Мартина, про новую семью, которая ищет сына, пропавшего десять лет назад. Я слушал, но мысли уже где-то застыли. Внутри.

Я ловил каждое её движение, каждое слово, как если бы хотел сохранить их на потом. Что впринципе было правдой

Поймал себя на этом и резко откинулся на спинку стула.

Слишком.

Слишком живо, чтобы быть надолго.

— Ты опять где-то не здесь, — сказала она.

— Просто думаю, — Ливия поджала губы, но тут же пришла в нормальное состояние и закинула себе в рот кусочек сыра. 

— О чём?

— О том, что... — я замолчал. — Что мне повезло.

Она улыбнулась, хотя я знал – она поняла, что я соврал. Но она не будет допытывать меня.

— Редко кто говорит это не из вежливости.

— Я не умею быть вежливым, — Ливия тихо посмеялась, потом  поднялась, подошла и села мне на колени.

— Тогда просто будь, —  Я обнял её, спрятал лицо в её волосах. Сердце билось где-то у горла. Я не хотел, чтобы время двигалось дальше.

   Позже, когда она пошла принимать душ, я остался в гостиной. Свет был тёплый, лампа чуть потрескивала. На полу валялись носки Софи, книжка с закладкой, где-то под диваном мятый рисунок, который сделала Софи, с подписью «Ливия + Габриель».

    Я поднял его. Две фигурки — одна высокая, другая с косой. И между ними солнце, нарисованное таким ярким, что даже бумага потемнела от фломастера.

   Я держал этот рисунок в руках слишком долго. Потом убрал его в карман. Здесь мы с Лив слишко живые и счастливые.

    Что-то кольнуло под рёбрами. Как будто тело само поняло раньше головы: всё это — слишком ценно, чтобы его сохранить.

   Из ванной донёсся её голос — она пела вполголоса, фальшиво, но я не мог не слушать. Я закрыл глаза, стараясь насладится каждой секундой. Каждый её звук казался мне последним.

Не думай. Просто дыши.

Так я себе всегда говорил на ринге. Но сейчас дыхание мешало.

Телефон завибрировал на столе. Номер — без подписи. Я знал, кто это.

Ной.

  Слишком рано. Я не готов. Не готов!

  Я не взял сразу, сомневаясь в своем решение. Просто смотрел, как экран мерцает, гаснет, потом снова вспыхивает.

Ливия всё ещё в ванной. Вода шумит.

Я поднял трубку и молчал.

— Ты знаешь, зачем я звоню, — тихо сказал Ной, и я услышал в его голосе нотки сочувствия.

— Да.

— Сегодня, — горло сдавило. Я не мог произнести и слова, просто сбросил и вернул телефон на стол. Он не сказал ни имени, ни места — ничего не нужно было. Я и так знал.

   Когда звонок оборвался, я ещё минуту сидел, глядя в окно. Снаружи — ночь. Тёмная, густая. И тихая, как будто весь мир замер, слушая, что я выберу.

   Я поднялся, прошёл в спальню.

На кровати — свитер Ливии, её духи на прикроватной тумбе, открытая книга. Я сел на край, сжал в руке кольцо Ливии, которое она оставила на тумбе. Маленькое, элегантное. Она всегда снимала его, прежде чем идти в душ.

Я бы отдал всё, чтобы время остановилось здесь. Из ванной вышла Ливия, вытирая волосы полотенцем.

— Кто звонил?

— Ошиблись.

— Опять? Ты хоть когда-нибудь говоришь правду?

  Я поднял голову, но понял что не справлюсь и снова опустил глаза на свои руки, продолжая вертеть кольцо между пальцев.

— Говорю. Просто не всё сразу, — Я не поднимал на нее глаза, боясь увидеть там, все что не нужно. Ливия заметила как я держу ее кольцо и замерла.

  Потом подошла, положила ладонь мне на плечо.

— Тогда скажи хоть, что ты останешься.

Я сжал её пальцы.

— Я останусь, — ответил. Хотя знал, что врал. Нагло. Именно поэтому не смотрел ей в глаза.

  Она кивнула. Улыбнулась. Поверила.

А я — нет.

  Когда Ливия уснула, в доме стало по-настоящему тихо.

Не та тишина, что уютная, с дыханием и шелестом одеяла, а другая — густая, вязкая, как после грозы. В ней всё казалось слышно: как шевелится дерево за окном, как потрескивает лампа, как бьётся кровь у виска.

Я сидел в темноте, не включая свет. Просто смотрел, как огонь в камине догорает, и знал: пора.

Каждая минута, что я тянул, была украденной. Не у них — у неё. У нас.

   Я поднялся. На стуле — моя куртка. На полке — нож, тот самый, что она просила убрать, «потому что у нас теперь дом, а не поле боя». В кармане пистолет, которого боялась Ливия, и бледнела, словно увидела приведение.

Я убрал все за пояс. Автоматически. Без мысли. Так же, как дышать.

   В кармане звякнули ключи. Маленький металлический звук — будто последний аккорд. Я подошёл к кровати. Ливия спала на боку, лицом к окну. Волосы рассыпались по подушке, губы приоткрыты.

Я не хотел уходить. Почувствовал как по телу разливается сомнение и я едва не поддался ему.

  Рука сама потянулась — убрать прядь, дотронуться хоть на секунду.

  Но я остановил себя. Если дотронусь, не уйду.

  Я просто стоял и смотрел. До тех пор, пока не понял: этот кадр — всё, что останется. Её дыхание, мягкое, ровное. Лёгкий свет от фонаря на щеке. Всё это будет жить во мне даже тогда, когда всё остальное сгорит.

Я тихо вышел из комнаты, прикрыл дверь. На кухне пахло хлебом. Тот самый, который она испекла вечером вместе со мной, остыл на решётке. Я взял кусок, отломил, положил обратно. Хотел оставить хоть что-то, но не смог придумать ничего.

  Ливия в панике не поймет, что все это необходимый спектакль.

Не прощайся. Просто уйди.

Дверь скрипнула, и я вышел.

   На улице стояла осенняя ночь. Воздух холодный, сырой, пах бензином и листвой. Фонари мерцали вдалеке, и от каждого света появлялась тень, длинная, как мой путь отсюда.

Мотор машины завёлся не сразу. Старый, ржавый звук, будто и он не хотел ехать.

  Город безлюдный, и я вдруг ощутил жажду снова ощутить адреналин. Скорость и кражу. Черный байк стоящий недалеко явно манил меня. Так и просил: «вскрой меня»

   Дорога была почти пуста. Город спал. Огни витрин, редкие фигуры прохожих — всё проплывало мимо. Я ехал туда, где шум, пыль, и где люди вроде меня встречаются без слов.

  В голове — ни одной мысли. Только ритм двигателя и её голос, откуда-то издалека: «Тогда скажи хоть, что ты останешься...»

Я сказал. И соврал.

   Я остановился у старого склада на окраине. Место, где никто не задаёт вопросов. Где земля пропитана потом и кровью, а стены слышали больше, чем церковь.

  Машина Массимо стояла у въезда. Чёрная, тихая, с глушёными фарами. Он вышел, когда я подошёл ближе.

Без слов. Только кивнул.

Мы оба знали — разговоры тут лишние.

Я кивнул в ответ.

Всё остальное было уже решено.

   Массимо стоял, скрестив руки. На лице — ничего. Ни осуждения, ни понимания. Только это холодное спокойствие, которым он всегда прикрывался.  Он медленно достал сигарету, закурил, затянулся. Я никогда не видел этого раньше. Вероятно, все настолько плохо, что он взялся за никотин.

   Огонёк вспыхнул, осветив его серые, но сейчас почерневшие, глаза.

— Поздно, — сказал он, наконец.

— Никогда не бывает поздно.

— Для живых — бывает.

   Он выдохнул дым в сторону, будто хотел стереть моё лицо из воздуха.

— Мэдс сказал, ты готов?

Я кивнул. Хотя знал, что не готов.

— Тогда не думай.

Я усмехнулся.

— Это ты у меня научился?

— Нет. Это я у тебя видел, к чему приводит, когда думаешь.

Он выкинул сигарету, раздавил носком. И я понял о чем он говорит. О моем сомнение и метании.

— Габриель. — Его голос стал чуть мягче. — Она не знает?

Я не ответил, потому что вопрос был глупым. Конечно она ничего не знала.

— Значит, нет. — Он посмотрел мимо меня. — Хорошо. Так проще.

Проще кому?

   Я почувствовал, как внутри всё сжимается — будто кто-то кулаком ударил изнутри. Но лицо осталось каменным. Так надо.

— Когда всё закончится, — сказал Массимо, — не возвращайся туда.

— Почему?

— Потому что дом не прощает тех, кто уходит.

  Он отвернулся, пошёл к машине. Я остался стоять. Ветер шевелил воротник, небо темнело, хотя темнее уже было некуда.

Телефон снова завибрировал. Ной.

«Место то же. Время — сейчас.»

Я посмотрел на экран, потом — на дорогу, ведущую обратно, туда, где спала Ливия. Всё тело хотело повернуть. Но ноги пошли вперёд.

Я шёл, пока не растворился в темноте.

Дорога вывела к окраине. Город остался позади, как сон — серый, мерцающий, с запахом хлеба и её смехом, застрявшим где-то под кожей. Впереди — только ветер, пустота и бетонные коробки старых фабрик.

   Я шёл пешком последние метры. Не из-за осторожности. Просто не мог ехать дальше. Руки на украденном байке дрожали.

   Воздух был пропитан металлом. Где-то капала вода, и каждое «кап-кап» отзывалось внутри, будто отсчитывало время. Я остановился у ворот. На ржавом железе кто-то когда-то написал белой краской: «ВОЙТИ — ЗНАЧИТ ИСЧЕЗНУТЬ». Я усмехнулся. Поздно предупреждать.

   Слева мелькнула фигура — Ной. В тёмной куртке, с капюшоном, лицо в тени. Он кивнул, не приближаясь.

— Всё готово? — спросил я.

— Да. Ты уверен?

Я посмотрел на него.

— Если бы я не был уверен, я бы не пришёл.

Вранье. Я ни в чем не уверен!

  Он хотел что-то сказать, но не стал. Отступил, давая дорогу. Я прошёл внутрь.

   В нос ударил запах машинного масла и крови — старой, въевшейся в бетон. Тот самый запах, который не покидает бойцовский зал даже спустя годы. Я узнал место. Мой первый ринг. Мой первый страх. Мой первый крик, который заглушили свистом толпы.

Круг замкнулся. Я поднялся на верхнюю площадку. Отсюда было видно всё: пустой зал, ринг, где больше никто не бился, и двери, за которыми уже не было выхода.

  Сел на край, достал сигарету. Никогда не любил курить, но сейчас хотелось дыма — чтобы хоть что-то разъедало изнутри медленнее, чем мысль.

  В голове — голос Ливии.

«Иногда я думаю, что это не по-настоящему...»

А если бы она знала, насколько это реально.

Я выдохнул дым. Он распался и исчез. Как Ливия исчезнет завтра. Или сегодня.

   Пальцы дрожали. Я уронил сигарету, посмотрел, как она тлеет на бетоне. Маленький огонёк, один против тьмы.

Смешно. Сколько лет я жил именно так.

    Ной подошёл ближе, молчал, потом протянул папку. Я не стал открывать.

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы помнил, зачем пришёл, —  Я взял папку, сжал.

— Я помню.

— Тогда не смотри назад.

   Он ушёл, оставив меня одного. Я опустился на корточки, уткнулся лбом в холодное железо.

Не молился — просто пытался собрать себя в кучку.

Сердце билось быстро, будто знало, что это последние его попытки быть живым.

Если бы можно было вернуться... хотя бы на минуту.

  Я бы встал в дверях кухни. Сказал бы ей правду. Хотя бы одно слово, настоящее.

  Не «остаюсь». А «люблю».

  Но правда, произнесённая слишком поздно, всё равно становится ложью. Я встал. Сжал кулак — почувствовал под пальцами старые шрамы. Каждый — след того, что я когда-то хотел жить.

Я снова услышал шум — двигатель где-то вдалеке. Массимо. Он не уехал. Он стоял там, на въезде, в темноте, будто сторожил мой выбор.

  Я вышел к нему. Он опёрся на капот, не глядя.

— Передумал? — спросил.

— Нет.

— Тогда иди, — никакой насмешки, но что-то в его голосе, меня расслабляет.

   Я посмотрел на него — просто, без слов. В его взгляде не было жалости, но была тишина. Такая, которая бывает только между людьми, пережившими смерть. Он не стал отговаривать. Я себя тоже.

  Пошёл дальше, чувствуя, как за спиной закрывается воздух. На небе зажглась первая молния. Где-то гремел гром, и в этот звук вплелось всё — страх, вина, усталость, любовь. Всё, что я не успел сказать.

   Я шёл вглубь здания, и каждый шаг звучал громче, чем предыдущий.

Как будто стены пытались запомнить мой след.

  Когда за спиной окончательно стих шум улицы, я остановился. Посмотрел на свои руки. Они дрожали — не от страха, от жизни. От того, что ещё бьётся, но уже не имеет права.

— Прости, — сказал я тихо, не зная кому.

Ливии? Себе? Тем, кого уже не вернуть? Ответа не было. Только кап-кап воды.

Я сжал кулак и пошёл вперёд.

Внутри — люди, ожидающие моего приказа и... тишина. Но странным образом — спокойная.

   Так, наверное, чувствует себя человек, который никогда не перестает бежать.

  Пятеро мужчин повернулись ко мне, когда услышали шаги. Все они были в балаклавах, но не узнать Ноя я не смог. Брат стоял во главе всего. Он будет тем, кто довезет Ливию, тем, кто защитит ее в случае чего.

Он ее щит на ближайшие два дня.

Да простит меня, моя душа.