Глава 38

Глава 38

    В фонде все шумело и казалось оживлённым, но внутри меня копилось другое — раздражение и пустота. У меня была зацепка. Единственная. Те серые грузовики, что ночью проезжали мимо клуба, всегда держались одного маршрута. И я была почти уверена: они связаны с теми исчезновениями, которые мы изучали.

   Но три дня назад они просто пропали.

— Ты уверена, что не перепутала? — осторожно спросила Софи, когда я снова уткнулась в записи камер.

— Уверена, — резко бросила я. — Они исчезли. Точно так же, как пропадают дети.

    Я почувствовала взгляд Габриеля. Он стоял чуть в стороне, руки в карманах, будто готов был в любую секунду уйти. Но всё равно слушал.

— Значит, кто-то знал, что ты их заметила, — сказал он тихо.

— Не исключено, — я подняла глаза. — Но как?

    Софи откинулась на стул, жуя жвачку, и хмыкнула:

— Вариантов два. Либо у тебя утечка информации, либо они сами поняли, что слишком светятся. В любом случае... — она вытянула ноги и посмотрела на меня прямо, — зацепку ты потеряла.

    Слова ударили больно, потому что это было правдой. Я держалась за эти грузовики, как за ниточку в темноте. А теперь — тьма снова стала глухой.

— Я могла упустить что-то, — прошептала я.

— Или наоборот, ты нашла слишком много, — вставил Габриель. Его голос звучал так, будто он уже сталкивался с подобным. — И они решили скрыться.

— Тогда выходит, что это тоже улика, — оживилась я. — Их исчезновение. Это значит, что мы были на правильном пути.

— Только без доказательств это пустой воздух, — добавил Мартин, который делал себе кофе, параллельно слушая нас.

   Мы замолчали. Каждый в своём. Я чувствовала, как внутри поднимается злость.

    Они ускользнули. А я снова осталась с пустыми руками.

   Но глубоко внутри уже зреет решение: искать новое направление, даже если придётся идти по тонкому льду

       Я сидела, сжав в руках блокнот, но пальцы уже почти разрывали бумагу. Всё внутри металось, как птица, бьющаяся о стекло.

    Грузовики исчезли. Маршрут исчез. Моя единственная зацепка исчезла.

— Лив, всё ещё можно найти другой способ... — осторожно сказала Софи.

      Я подняла голову и почувствовала, как в горле першит от злости.

— Другой способ? — мой голос дрогнул. — Ты понимаешь, что это был единственный след? Единственный шанс выйти на них.

  Мой голос дрогнул. И я вдруг ощутила предательские слезы, которые начали течь по щекам и падать на губы. Я больше не ощущала вкус пепла.

Только соль.

    Софи нахмурилась, но не перебила. Она смотрела внимательно, будто хотела сказать что-то жёсткое, правду, ту что разобьет меня и откроет глаза, но сдержалась.

Я резко встала.

— Филл жив. Я это знаю. Но... — дыхание сбилось, и я на секунду прикрыла лицо ладонями. — Но что, если я никогда его не найду? Что, если он где-то там... и думает, что я сдалась?

  В комнате повисла тишина. Даже Мартин перестал  стучать ногой по полу.

    Габриель шагнул ближе. Пепел. Сейчас он ощущался сильнее. Как и связь между нами.

Со злостью.

Злость на то, что каждый стоит на своем

     Я ощутила его присутствие сильнее, чем хотелось. Его голос был низким, уверенным, как будто не прощал слабости, но в то же время в нём было что-то живое:

— Ты не сдашься. Я видел таких людей. Они ломаются. Но ты не из них.

— А если я ошибаюсь? — сорвалось с губ, почти крик. — Если он уже мёртв, его убили, и выходит я гоняюсь за пустотой? Может я уже переступила ту черту, которая грозила жизни Филла

     Слова отозвались болью в груди. Мир поплыл. На секунду мне захотелось просто уйти, лечь, исчезнуть.

— Даже если так, — сказал Габриель тихо, — лучше бежать за пустотой, чем стоять на месте.

    Я подняла взгляд. Казалось есть только он и я. Как тогда на крыше, как в подсобке. В его глазах не было жалости. Только какая-то тяжесть, словно он знал цену моим словам.

    Мартин подошел и сжал мою руку. Софи тяжело выдохнула и впервые сказала мягко:

— Ты найдёшь его, Лив. Просто... путь стал сложнее и длиннее.

    Но я чувствовала только одно: страх. Что время уходит. Что ниточка оборвалась. Что Филл остаётся там, где я не смогу его достать.

     И этот страх был хуже любого молчания.