Глава 6

13 лет назад.

8 июля 2005 год. Летний лагерь «Дзержинец».

Просторная, залитая ярким летним солнцем территория, хвойный лес, заполнивший почти все свободное пространство вокруг лагеря, счастливые детишки, радующиеся тому, что наконец окунуться в атмосферу настоящего детства и вывеска. Блеклая вывеска ещё со времен Советского Союза на которой красовались те самые родные буквы, так и зазывающие войти маленького гостя, только начинавшего познавать все радости жизни.

Машины уже начали разъезжаться, оставляя своих любимых, избалованных объятиями лета чад, недавно выбежавших в страхе из под материнских юбок. Кто-то все лето ждал этого момента, надеявшись получить ту самую свободу, кого-то под возможной угрозой разнообразия кожаных изделий отравили сюда, словно в оздоровительную колонию особо строгого режима, а кто-то лишь проявляет интеререс к совершенно новому способу провести досуг в течение целого месяца.

В ушах оттадавался местами противный гул из смеси детских голосов разных тональностей. Пахло, казалось бы, недавно скошенной травой и ярким, специфичным запахом смолы, медленно сползающей прямиком вниз по неравномерной поверхности дерева.

Сегодня этот аромат полной грудью вдыхал мальчик лет девяти. Нельзя было сказать, что он так хотел приезжать сюда, однако давление со стороны матери и слова: «Вечно дома гниешь! Вышел бы хоть на улицу!», Давали о себе знать, вбивая в детскую головушку мысли о том, что порезвиться с другими детьми своего возраста может быть не так уж и плохо. (По крайней мере лучше, чем подвергнуться «домашнему моральному насилию»)

Он шагал обыденно, лениво перебирая ногами, двигаясь за толпой, уже во всю болтавших друг с другом людей. Парень с цвета вороньего крыла кудряшками и смуглой чистой кожей, точно выделялся красотой среди других мальчишек. Одет он был в незамысловатую черную футболку, покрытую белыми полосами, шорты, достающие прямиком до коленной чашечки, а на спине висел небольшой рюкзак, наполнение которого включало в себя бутылку воды, пару монет, завалявшихся с покупки школьных обедов и недавно подаренный отцом телефон «Sony Ericsson K750i». Она являлась популярной для того времени моделью, так что владельцы таких гаджетов искреннее гордились за свое «устройство», даже не смотря на то, что в этот год мобильные телефоны в России распространялись с  необъяснимой скоростью и уже каждый второй прибегал в школу с натянутой до ушей улыбкой, сжимая в руке маленький мобильник с небольшим экранчиком и разнообразием кнопок.

Высокий для своего возраста, харизматичный брюнет — это был Илья Раевский, отличающийся особым азартным поведением. Правда только в нужной компании. Все таки, чтобы показать себя со всех сторон этому жестокому обществу, нужно сначала прочувствовать почву под  ногами, узнать кто они и как поведут себя, ведь что становится объектом для насмешек мальчишка точно не хотел. Все таки дети были такими жестокими, особенно в то время. До уровня «криминала» лихих девяностых конечно не доходило. Однако аккуратным быть все же стоило, поскольку один лишь грязный слушок и твое имя уже красуется на каждом заборе с припиской высокоинтеллектуальных синонимов конечно же полностью описывающих твою личность и неизвестные даже самому тебе интересы.

Карие, словно элитный горький шоколад глаза смотрели вдаль, совсем не зацикливавшись  на окружающих парня людей. Их лица, будто были размыты и не имели абсолютно никакого значения. Он лучше с особым интересом оглядит длинные одноэтажные корпуса из дерева с облупившийся краской, которую похоже никто обновлять не собирался.

Ребята наконец остановились у отрядного места с несколькими цветастыми скамейками, так же потрепанными временем и лестницей, ведущей к запасному выходу из комнаты мальчишек.

Раевский на мгновение отвлекся, бегло глянув назад, чтобы наконец посмотреть на лица людей, с коеми парнише предстоит провести целый двадцать один день. Никого примечательно: пухлый парень с веснушками, излишне жалующийся на жару, компания девочек, кокетливо обсуждавшая мужскую составляющую данного коллектива, очкастый малец, больше похожий на детсадовца и еще множество совершенно разных людей.

Но тут он увидел её. Девочку с длинными русыми волосами, аккуратно падающими с широких плеч и болотного цвета глазами, ярко сияющими среди серой массы всех этих персон. Она заразительно смеялась в большой компании из десяти девушек, выбрасывая из собственных уст грязные шутеечки, позабавившие брюнета. На глазах очки с широкой черной оправой и толстыми, чуть увеличивающими глаза линзами. Он впал в ступор, осматривая её с ног до головы. Парниша подмечал каждую деталь, даже разноцветные носки, явно выбивавшиеся из пастельного образа девчушки.

Илья сглотнул, когда неизвестная наконец обратила на него внимание, приветливо улыбнувшись.

— Эй! Чего застыл? Ты вроде в нашем отряде, как тебя зовут? — Вдруг посыпались вопросы от озадаченной Ксении. Голос был живым, звонким, словно колокол. Таким, что в первое мгновение мальчишка не мог сказать ни слова.— Ничего подобного! Я посто... Задумался. И да, я в вашем отладе. — Произнес он, немного замявшись. — Оуу! Ты картавишь? Это забавно. — Игриво хихикнув, ответила девочка. — Да, я стааюсь испавить это.

— Пошли уже, Ксюша! — воскликнула одна из подруг зеленоглазой, наблюдая за всей этой беседой.

— Да сейчас! Как зовут хоть?— Илья. — Сглотнув, произнес он.— Ксюша, как ты уже понял. Приятно познакомится, Илья. — На последок сказала она, перед тем, как полностью скрылась в толпе окружавших её девушек.

«Ксюша» — Это имя застряло у него в мыслях на целый двадцать один день, словно заперевшись на огромный,  чугунный замок и не желая даже обсуждать возможное переселение. Оно никак не хотело уходить, чтобы наконец оставить девятилетнего мальчишку наедине с размышлениями о недавно просмотренных фильмах, или купленных для него играх.

Что ж, Раевский долгое время размышлял о всём произошедшем, решив, что очень даже не против думать о ней в перерывах между завтраком и обедом, а так же перед тихим часом.

Ксюша оказалась очень яркой и разговорчивой личностью. Часто её было просто не заткнуть — она так боялась этих неловких пауз, вместо активной дискуссии. Они очень хорошо подружились, общаясь и прогуливаясь вместе по просторам лагеря днями напролет. Однако, ему казалось, что Романова была не очень-то заинтересована в чем-то большем, чем дружба. Возможно, это было в силу их малого возраста, который совсем не вязался с каким-то «серьёзными отношениями». Ксюша только постоянно подкалывала его, и он отвечал тем же, в душе радуясь каждой минуте, проведенной вместе. Обычная детская симпатия, которая скорее всего появлялась у многих в возрасте от пяти до примерно двенадцати лет. Хотя, у каждого по разному.

С другой стороны, я не думаю, что у взрослого мужчины лет в сорок может возникнуть эта «детская симпатия». Звучит странно, не думаете?

Итак, как бы странно все это не было, мы сконцентрируемся на Илье, что прямо сейчас пишет последние мысли в ненужную тетрадку русского языка, которую тот наполнял каждой своей мыслью на протяжении всей смены.

Раевский расположился на жесткой скрипучей кровати, выписывая ручкой незамысловатые линии, складывающиеся в слова. Все в это время прогуливались, чтобы насладится последним днем, пока брюнет лишь хотел запомнить свои чувства, изображая их в виде письма.

«...Сегодня последний лагерный день. Мне очень понравилось веселиться с этими ребятами, они правда крутые. Но почему меня не покидает ощущение пустоты? Просто... Я хотел позвать Ксюшу на медляк, как писал выше, но это так страшно! Она ходит вечно в компании, ведёт себя только, как моя подруга, даже не давая намеков. Вдруг наша дружба разрушится и мы не продолжим общение? Я знаю. Я просто трус. Но я возьму её номер! Вдруг мы в одном городе живём, было бы круто. Пока!»

И таких «записей», которые для взрослого человека вряд ли имели бы смысл, было десятки, может даже сотни — кто знает. Вы просто не представляете какую ценность нес этот маленький мир для Раевского. Он был всего лишь ребенком, скрывавшим свои чувства и делающим вид, что ему все равно.

Илья аккуратно закрыл тетрадь, спрятал ту на дно рюкзака и, глубоко вздохнув, вышел из корпуса — навстречу Ксюше, неистовому страху и последнему шансу не потерять её навсегда.

* * *

Резкий, пронзительный лай стаи собак, заполонивших улицу, вырвал его из прошлого, будто хирургический скальпель —  грубо вырезав из теплой памяти и швырнув обратно в ледянящее разум настоящее.

Сознание переместилось в душный салон машины, пахнущий потом, страхом и дешевым автомобильным освежителем, купленным Саймоном пару недель назад. Он по-прежнему сидел на заднем сиденье, сжимая в правой ладони мобильник так сильно, что костяшки пальцев побелели, а черный корпус вот-вот начал бы трескаться, как тонкое защитное стекло.

Парень все еще видел её — девочку десяти лет, выше его ростом на пол головы и с самым болтливым языком на всём белом свете. Это была она — Романова Ксения Владиславовна. Девушка, к которой он питал особо теплые чувства на протяжении уже целых тринадцати лет. Илья смотрел на неё, и в его глазах разворачивалась целая вечность молчания. Его детская любовь была как птица в груди, что бьется о решетку ребер, оглушая криком, но не находя выхода. Каждое слово, рожденное для нее когда-то, растворялось на языке, превращаясь в неловкую улыбку,  сорвавшуюся с его губ.

Брюнет всегда боялся ранить её. Он скрывал свои чувства слишком долго. «Давай. Скажи что-нибудь. Что угодно. Не зря этот подлец Маркони оставил тебя наедине с девушкой, которой ты все это время боишься намекнуть на малейшие чувства»

Мысли накрыли, словно бушующая в сердце волна. Раевский вновь заострил неуверенный взгляд на старшей. Она, после бессонной ночи, наконец, сладко спала, свернувшись на пассажирском сиденье калачиком. Ее лицо, в жизни всегда собранное, сейчас было беззащитно размягчено объятиями сна. Следы туши размазались под глазами, сливаясь с темными кругами усталости. На лицо падал неряшливый локон волос, выпавший из общего объема. Руки — скрещены на груди, чуть расслаблены.

Парниша улыбнулся при виде того, как девушка наконец  расслабилась, не беря на себя тяжелый груз ответственности, свалившийся на её персону.

«А я ведь все таки нашел тебя тогда», — пронеслось в голове. — И не потеряю сейчас. Сквозь годы, сквозь всю эту чертовщину. Значит, так и должно быть. Значит мы пройдем это вместе».

Мысли снова, против воли, поползли по сознанию. Только не к привлекательной русой девушке, а к абстрактному маньяку, из-за которого и начались все эти события, связанные с пропажей приёмной сестры Ксении. На экране телефона, Илья открыл скинутую Семеном примерно три часа назад фотографию. Это было фото, вырезанное из личного дела Белова. Он увидел его лицо и тело застыло. Раевский представил его холодные, шалфейного цвета глаза, изучающие Лизу с научным интересом. Представил его пальцы, сжимающие скальпель. Не с яростью, а со спокойной, неумолимой уверенностью палача, который верит в свою правоту. Этот образ заставлял кровь стынуть в жилах. Он прищурился, вглядываясь в черно-белый снимок. Это был не бред сумасшедшего, это был реальный человек, умело скрывающий преступления. А против такого его детские чувства и куцые планы казались смешными.

И тут, словно удар током, Раевского пронзила простая, оглушающая мысль.

Уже час.

Они ушли «на пять минут». Прошел целый час.

Лера и Саймон. Оставившие парня наедине с Ксенией. Их не было уже целый час.

Сердце пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что его шум отдавался в висках. Он резко, почти инстинктивно, потянулся к Романовой, тронув ее за плечо.

— Ксюш... Просыпайся.

Она что-то пробормотала сквозь сон, невнятное, и повернулась на другой бок.

— Ксения! — его голос стал тверже, в нем зазвучала сталь, которой не было ранее. — Их нет. Они не вернулись.

Он видел, как по ее лицу проползла тень осознания. Сон отступил мгновенно, словно его смыло ледяной волной. Глаза распахнулись, в них не было ни сна, ни усталости — только чистый, животный ужас. Она резко выпрямилась, впиваясь в него взглядом.

— ЧТО?! Сколько времени?!  Почему ты не разбудил меня?!

Ее голос сорвался на крик. Она не ждала ответа, уже хваталась за ручку двери, ее движения были резкими, почти паническими.

— Мы не можем идти туда вдвоем! Это же явно ловушка! Может все таки полицию вызвать?

— А ждать чего?! — она выплеснула на него всю свою накопленную ярость, боль и беспомощность. — Ждать, пока он и их... пока он их разберет на запчасти?! Я-я.. Старшая! Я ДОЛЖНА БЫЛА их не отпускать! ДОЛЖНА БЫЛА пойти вместо них! Или с ними... Какого ХРЕНА ты не разбудил меня?! Никто из вас!

Она была на грани истерики. Илья видел, как дрожат ее руки. В этот момент она была не опорой семьи, а загнанным, отчаявшимся существом. И он понял, что его роль — не быть еще одной проблемой, свалившейся на неё по доброму случаю.

Его роль — быть опорой.

Он не стал спорить. Не стал успокаивать. Он просто вышел из машины, твердо взял ее за руку и посмотрел прямо в полные слез стеклянные глаза.

— Тогда давай пойдем и вытащим их оттуда. Вместе. Будем вместе, как в самом начале нашего пути. Идем, Ксюша.

Его спокойная, незыблемая уверенность подействовала на нее сильнее любых уговоров. Она сглотнула ком в горле, кивнула, и они, не выпуская руки друг друга, бросились к темному, безмолвному подъезду, где их ждало лишь полное разочарование, смешанное с терпким вкусом соленых слез.

Вихрь нагнетающих мыслей был оглашающим. Ноги становились ватными, мелко дрожа от каждого неумелого движения. Веки невольно смыкались на долю секунды, придавая взгляду до чертиков измученный вид. Ксюша нервно дышала, делая короткие ритмичные вдохи и выдохи, шедшие в такт шагов и, превращаясь в некуюнадрывную арию, лившуюся из её обеспокоенной души.

В сознании крутились миллионы вопросов и до ужаса противных ярко-красных изображений, напоминавших галлюцинации человека, болевшего шизофренией на последней стадии. Она уже не считала сколько прошло часов с момента пропажи Елизаветы, сколько информации они получили. Она лишь хотела наконец ощутить прежнюю атмосферу домашнего уюта, где все они будут вместе.

— «Какими бы разными мы все не были — мы семья. Семья Романовых. И если жестокая матушка-судьба выбрала для нас такой нелегкий путь — мы пройдем его вместе» — Пронелось в голове у старшей.

Мысль стала не утешением, а плетью. Она вонзилась в неё, выжигая остатки страха и сомнений. Девушка сжала кулак с такой силой, что костяшки пальцев побелели, шаги стали увереннее и быстрее. Ксения бросила взгляд на Илью и, нахмурившись, кивнула в знак наконец настигнувшей её нечеловеческой решимости.

Раевский ухмыльнулся, сильнее сжимая её руку, ведь квартира была столь близко, а значит опаность так же недалека.

— Ксюша... Только, не входи сразу. Дай мне проверить. — Голос стал тише и парень посмотрел на неё с некой надеждой.

Однако Романова не слушала. Его слова стали спичкой, чиркнувшей о её сухую, точно порох ярость.

— Опять ты начинаешь?! Если хочешь строить из себя труса и надеяться, что все решат за тебя, значит мы точно не сработаемся, Раевский.

— Прости.

Ксения вздохнула. До заветной квартиры оставались жалкие пару ступеней, которые девушка преодолела одним рывком. Пальцы впились в дверь, отшвырнув её с такой силой, что та с грохотом ударилась о стену.

Ступор.

Он был не мгновением, а вечностью, в которую вместилось все: и пустота в заваленной хламом прихожей, и давящая тишина, и горькое, соленое послевкусие полного, абсолютного провала. Романова не произнесла ни звука. Она просто стояла на пороге, впиваясь взглядом в пустоту, где должны были быть ее любимая сестра и рыжеволосый приятель.

Ксения прислонила дрожащую ладонь к чуть посиневшем от леденящего страха губам, чтобы сдержать, так и желавший выйти наружу пронзительный крик. Сначала все внутри сжалось в ледяной ком. Потом по лицу, против ее воли, поползла горячая влага. Собственные слезы душили, вырывались хриплыми, беззвучными спазмами, разъедая кожу соляной кислотой отчаяния. Сердце забилось так быстро, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку, а руки стали леденеть, как у покойника, пролежавшего в морозной камере целые сутки.

Она рухнула на колени, впиваясь тонкими пальцами в русые локоны.

— НЕТ! ПРОШУ! Сукин ты сын! Я... Почему ты не забрал меня?! Я должна была пойти! МНЕ нужно было здохнуть..

И тут ее наполненный горькими слезами взгляд упал на валяющийся на полу бордовый кожаный ботинок. Пятно цвета запекшейся крови в серой пыли. Туфля, точно такая же, пара к тем, что Лера купила на свою первую зарплату и носила, щеголяя перед ней: «Смотри, Ксюх, я как Анджелина Джоли»

«Где Валерия?» — Холодный, как сталь, голос матери в трубке вонзился в висок. Ксюша, прижимая мобильный к уху, смотрела в окно, за которым младшая, хохоча, садилась в машину к какому-то парню.

— Она... У подруги. Делают школьный проект по квантовой физике». — Выдавила из себя старшая, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Не ври мне, тварь! — прошипета мать с такой ненавистью, что по спине пробежали мурашки. — Я ЗНАЮ, что ты врёшь! Всегда её покрываешь! А если что-нибудь случится?! На ТВОЕЙ совести будет! ВСЁ на твоей совести!!

Пронзающее эхо того крика вновь ударило по вискам. Прямо сейчас, в этой пустой, воняющей чужим безумием квартире.

«ВСЁ на твоей совести».

— Они... Их тут нет, — прохрипела она, и голос её сорвался. Она не говорила это кому-то. Она признавалась в этом самой себе, матери, всему миру. Она снова недоглядела. Снова подвела. Она снова ничтожество.

Илья наклонился к ней поближе. В его взгляде читалось особое сожаление. Парень никогда не умел поддерживать, но сейчас знал, единственное, что от него требуется — быть рядом, заключая девушку в теплых объятиях.

Раевский не произносил ни слова. Он лишь гладил Романову по светлой макушке. «Ты не одна. И ты никогда не будешь для меня ничтожеством, Ксюша». — думал про себя брюнет, ловя взглядом её слезы.

— Почему? Почему любимые мне люди уходят?! Я не хочу, чтобы ещё и ты исчез... Иди домой, прошу! — девушка всхлипывала, пыталась оттолкнуть его раз за разом. — Мне... Не нужна поддержка! Просто уйди... Все, кто поддерживал меня, могут быть мертвы.

Ксюша взмахивает рукой, дабы отстраниться, однако парниша перехватывает её и прижимает к своей груди. Взгляд кареглазого становится увереннее.

— Нет, Ксюша. Тебе нужно успокоится. Ударь, если тебе от этого легче, но я никогда не уйду.

Старшая на мгновение расслабилась. Тяжело ей было воспринимать чужую заботу. Она всегда хотела контролировать, не хотела, чтобы жалели. Ведь довериться другим намного сложнее, чем довериться самой себе, не так ли? Да даже чувства других понять легче, нежели свои.

В подростковом возрасте заботы друзей всегда были превыше всего. Часами Ксения занималась тем, что выслушивала их, а потом рыдала в попытках понять, почему люди такие разные. Собственная слабость была якорем, тянущим на дно. Ей не хотелось лезть, но бездействовать — предательство самой себя. И сколько бы времени ни приходилось тратить на то, чтобы разобраться в проблеме , — главная цель — помочь. Чтобы все было хорошо, чтобы близкие были счастливы.

Раевский протянул руку к её бледному от страха и отчаяния лицу.

— Мы должны доверять друг другу. Давай присядем.— Хорошо... — Голос был тихим. Она заострила взгляд на его карих, словно утренний кофе глазах. Внутри что-то яростно забилось, однако Ксения не предала этому значения.

Они опустились на мягкий, старый, местами потрескавшийся кожаный диван черного цвета. Под весом их тел пружины издали короткий скрип, разлетевшийся по всему тихому, одинокому пространству квартиры. Романова тяжело вздохнула.

— И что нам делать? У тебя есть какие-то идеи? — Начала девушка, обращаясь к парню с такой интонацией, будто все его нахождение здесь было лишь шуткой. — Ксюша, сейчас тебе нужно настроиться и...— О! Да ты полон прекрасных мыслей. — зеленоглазая язвительно фыркнула.— Хватит... Я пытаюсь помочь. Сходим в полицию.

Старшая хотела было возразить, но Раевский моментально прислонил палец к ее алым губам с жестом «Тшш», будто предугадав последующий шаг подруги.

— Знаю, что ты к этому плохо относишься. Однако, вдруг мы сможешь что-нибудь узнать, есть же надежда.— То есть, ты реально думаешь, что все эти мамкины полицейские помогут нам найти её?— Попробовать стоит. Есть ещё варианты? А может у нас, обычных барист, найдутся связи?

Ксения отвела взгляд. Ее пальцы сами собой нашли в кармане завалявшийся магазинный чек, и она с нервной одержимостью начала сминать его в тугой шарик.

— Ладно. — выдохнула она, сдаваясь. — Пошли. Уйти бы побыстрее с этой помойки. — Сказала Ксения, пнув кроссовком близ лежащую «Балтику №7», выпитую явно не меньше двух недель назад.

«Я отомщу за вас. За вас всех» — Подумала она и взгляд вновь упал на ботинок сестрицы. Воздух к комнате, казалось бы, застыл. Романова не заплакала, а просто смотрела на него с неким обещанием. Обещанием мести и боли.

* * *

Участок встретил их выцветшими стенами цвета мокрого камня, линолеумом, протертым до белесых проплешин, и густым, осевшим за годы запахом — помесью дешевого кофе, пыли, пота и едва уловимого сладковатого аромата, которым пытались забить вонь от находившихся здесь неделю назад пьяниц. Воздух был неподвижным и спертым, словно окна в этом чертовом здании не открывали с момента постройки.

По всему периметру развешены не факт, что настоящие дипломы, благодарственные письма и грамоты, а в углу стояла уже полусгнившая драцена, которая ранее может быть и была красивым деревцем, радующим глаз, однако сейчас это нечто вызывало лишь отвращение, придавая этой запущенной комнате ещё больший омерзительный вид.

Дежурный сержант, мужчина с одутловатым, невыспавшимся лицом, на котором навеки застыло выражение глухой неприязни ко всему живому, даже не поднял на них глаз, уставившись в экран старого монитора.

— Сестра у вас пропала? Сроки выдержаны? Заявление писать будете? — его голос был ровным, безжизненным, как гудок автоответчика в утро понедельника.

— Да она не просто пропала! Её похитил маньяк! — Старшая говорила громко и остро, слова звякнули о казенные стены, точно стекло о бетон. — Это мужчина, ещё и недо доктор! Послушайте!

Сержант медленно, с преувеличенным, театральным вздохом, поднял на нее тяжелые, заплывшие веки.— Девушка, успокойтесь. Начнем с начала. ФИО пропавшей, ваши, последнее место жительства...

Они, перебивая друг друга снова и снова, выложили всю историю. Академия, дневник, пустая квартира, пропавшие Лера с Саймоном. Илья старался быть спокойным, выстраивал факты, аргументы. Его пальцы нервно теребили край куртки. Ксюша металась между ледяной собранностью и прорывавшейся наружу яростью, а её заявления сыпались, как град, сбивчивые и резкие.

— У вас вообще совесть есть? Прошло уже достаточно времени даже для поисков взрослого человека. У нас есть улики и даже доказательства о многочисленных убийствах. — начал брюнет.

— Белов Виктор Константинович! Проверьте в базе данных!

Когда прозвучало это гадкое имя, в глазах сержанта мелькнуло нечто похожее на... не тревогу, а скорее на глухое, давнишнее раздражение. Он откинулся на спинку стула, и та жалобно заскрипела.

— Молодые люди, — голос стал тихим, почти отеческим, и от этого стало еще невыносимее. — Я вам настоятельно советую прекратить эту самодеятельность. Виктора не существует. Его дело давно закрыто. Вы либо насмотрелись ужастиков, либо... — он многозначительно скользнул взглядом по лицу Романовой, — у вас явно проблемы с нервами. Идите домой. Пока я не завел на вас дело за заведомо ложный донос. 15 суток — не санаторий. Понятно?

Ксюша вскочила, ее стул с оглушительным грохотом отлетел и ударился о стену, оставив на ней свежий шрам.— Он вам заплатил?! Продажные... Этот человек убил десятки людей, а вы!

Илья схватил ее за локоть, сжимая так, что кость хрустнула, и силой прижал к себе, зажимая рот ладонью.— Все. Мы все поняли. Идем.

Раевский почти выволок ее на улицу, под низкое свинцовое небо. Старшая вырвалась, ее трясло мелкой, неконтролируемой дрожью, будто в лихорадке.

— Ну ты слышал?! Слышал?! Они все покрывают его! Они знают! — она заходила по потрескавшемуся асфальту, сжимая и разжимая кулаки, оставляя на ладонях следы от собственных ногтей. Ее дыхание свистело, как у раненого животного. — Что мы будем делать, Илья?! Что теперь делать?! Это был единственный сука выход!— Не знаю. Сходим к Лере на работу?Девушка усмехнулась. — К Лере! — Саркастично воскликнула русая. — И что мы там найдём? Попросим сюжетик для нового фильма предоставить? Смешно. — Прости, что не могу помочь так, как должен...

Трепет в душе заставил Романову воздержаться от колких фраз.

— И ты меня прости, я бываю слишком агрессивной...

Она замерла, стоя спиной к нему, ее плечи напряглись в тщетной попытке сдержать вновь накатывающую волну паники.

И в этот момент из глубокой тени подъезда соседнего дома, словно материализовавшись из самой темноты, вышел мужчина. Лет пятидесяти, черноволосый, с проплешинами седых локонов, в простом, но добротном цвета воронего крыла плаще, темными брюками и длинными кожаными ботинками. С лицом, изборожденным морщинами, словно метками, напоминавшими о всех пережитых им неудачах. Он подошел к ним бесшумной, уверенной походкой, его движения были выверенными и экономными.

— Простите за бестактность, — его голос был низким, безразличным, как скрип несмазанной двери. — Я случайно услышал ваш... разговор в участке. — Шершавой рукой он потер местами седую бороду.

Ксюша резко обернулась, приняв оборонительную позу, все ее тело напряглось, как струна.— Кто вы такой? В смысле слышали?

Мужчина коротко, оценивающе оглядел их обоих, и его взгляд, тяжелый и проницательный, на мгновение задержался на лице Ксении.— Тот, кто знает о старике Викторе чуть больше, чем эти клоуны в погонах. — Он кивнул в сторону здания полиции, и в этом жесте была бездонная, леденящая презренность. — Но разговаривать здесь — плохая идея. Пройдемся, молодые люди?

Он повернулся и пошел, не дожидаясь ответа, его спина была прямой, а шаг — неспешным и неумолимым. Они переглянулись. В глазах Ильи читалось настороженное сомнение, в глазах девушки — лихорадочный, почти безумный блеск последней надежды. Цепляясь за эту тонкую, как лезвие бритвы, зацепку, они сделали шаг вперед, навстречу новой, еще более мрачной тайне.

Они молча шли за ним, пока он не свернул в первую попавшуюся забегаловку с до жути липкими столиками и запахом старого масла. Стены были заляпаны кетчупом, кремом, а за соседним столиком два пьяных мужчины орали что-то про футбол и измену. Неизвестный выбрал столик в самом углу, спиной к стене, чтобы видеть весь зал, и жестом пригласил их сесть. Он не представился, лишь дождался, пока усталая официантка с наведенными ресницами и потухшим взглядом принесет ему чашку черного кофе. Мужчина обхватил ее ладонями, словно грея озябшие пальцы, и уставился в темную, почти черную жидкость.

— Что ж, мое имя Вавилов Сергей Иванович. И я постараюсь рассказать вам все, что знаю — его голос был ровным, безжизненным, словно у диктора, зачитывающего сводку погоды. — Вы хотите монстра из сказки. Но монстры не рождаются в одночасье. Они прорастают, как плесень.

Он сделал глоток и закрыл глаза. И когда тот снова заговорил, его тон изменился — в нем появились странные, юношеские нотки, ставшие жутковатым контрастом настоящему возрасту.

«Всё началось в старом сарае на окраине. Нас было трое: я, Белов и еще один молодой паренек. Мы были не такими, как все. Нас не интересовал футбол или девчонки в коротких юбках. Нас манил... Контроль. То, что скрыто от чужих глаз. . Сначала было насекомые, затем лягушки. Это было не из жестокости, поверьте. Это был восторг первооткрывателя! Видеть, как бьется маленькое сердце, как переплетаются нервы... Это была красота.

Потом пошли кошки. Бродячие. Виктор говорил: «Они всё равно умрут. А мы даем их смерти смысл». Он уже тогда умел находить оправдания... А потом... потом он открыл для себя новое. «Теория боли». — называл он это. Как кривится морда, как стекленеют глаза, как долго можно... продолжать, прежде чем всё остановится.

Мы разделились, когда он впервые принес щенка. Тот, третий, ушел и больше не вернулся... Сначала. А мы с Виктором остались. Мы покрывали друг друга, мы были... соратниками. Братьями.

Но потом он женился. На богачке. Дочь какого-то чиновника. Ее папочка заправлял  всем в городе. И когда тот умер, деньги и связи перешли к ней. А Виктор... он стал неуязвим. Полиция, мусора — все были на его содержании. Пока он не перешел грань. Не привел в сарай... Диму. Забавно. Я даже вспомнил его имя. По слухам наш третий приятель спился, а жена ушла к другому. Виктор говорил: «Он всё равно никто, Сергей. Его никто не ищет. Он всего лишь жалкий трус».

Я видел, как делает это. И это было не похоже на безобидных животных. Это было... иначе. Медленнее. Внимательнее. И в его глазах был не восторг исследователя, а нечто... голодное. Я понял, что следующей жертвой могу стать я. Что для него уже не существует границ. Никаких.

Я сбежал той же ночью. Он пытался меня найти, следил за мной каждый день. Однажды я нашел под дверью мертвую ворону с переломанными крыльями. Это было его послание. Но я исчез. Сменил имя, город, жизнь. Я слышал, что с его женой что-то случилось. Что-то... страшное. И все ее состояние отошло ему. Ещё слышал об одной девчонке. Мать продала её за бутылку пива. Но это было уже после моего ухода.»

Вавилов открыл глаза. Его взгляд был остекленевшим, будто он и правда вернулся из далекого прошлого. Ксюша сидела, вцепившись пальцами в край стола, костяшки были белыми. Противная история о прошлом вызывала тошноту, однако осознание, что это целая система, защищенная деньгами и властью, повергала в леденящий ужас. Это объясняло все — и поведение полиции, и его безнаказанность.

Илья медленно покачал головой, лицо было серьезным. Он смотрел не на Сергея, а на свою подругу, пытаясь оценить, как та держится. Теперь Раевский понимал масштаб. Они боролись не с одним больным на голову чудаком, а с целой продуманной до мелочей схемой, которую тот создавал все эти долгие годы.

— Он не просто маньяк, — Вавилов отпил еще глоток кофе, его рука чуть дрожала. — Он — ученый, одержимый идеей, защищенный деньгами и коррумпированной системой. Он считает, что через боль и разрушение можно найти некий... абсолют. Истинную природу сознания. Белов... он всегда верил, что у него особое призвание.

«Это... Та девочка. Это же Лиза. Я читала об этом в дневнике» — думала про себя зеленоглазая.

Мужчина достал из кармана ручку и, оторвав край от бумажной салфетки, начал что-то писать. Буквы выходили угловатыми, с сильным нажимом, будто он вдавливал в бумагу собственную ненависть.

— Я не знаю, где он сейчас. Но я знаю, где его старая лаборатория, купленная на деньги жены. Она стоит до сих пор. На окраине, за старым заводом. Если он где и оставил следы, то именно там.

Вавилов протянул Ксении смятый клочок бумаги. На нем был написан адрес.

— Я даю вам это не как надежду. А как предупреждение. Место, которое породило монстра, само становится монстром. Идите туда, только если готовы увидеть то, что уже никогда не сможете забыть.

Старшая взяла салфетку. Бумага казалась обжигающей. Она перевела взгляд на Илью, ища в его глазах ответ. Он молча кивнул. Отступать было некуда.

— Спасибо... — сжато выдавила из себя девушка.

Сергей отпил последний глоток, поставил чашку на блюдце с тихим, но отчетливым лязгом и поднялся.

— Удачи. Вам она понадобится.

И он ушел, не оглядываясь, растворившись в уличной толпе, оставив их наедине с адресом на салфетке и тяжелым, как свинец, знанием. Теперь их враг обрел не только историю, но и причину своей неуязвимости. И это делало его в тысячу раз страшнее.