Ты хочешь явить Себя нам, а не миру?

Я испрашиваю суть его Золотого Правила и 

хочу знать, зачем нужны его десять заповедей.

Ни перед одним из твоих печальных идолов я не 

склоняюсь в смирении и, тот, кто изрёк 

«ты должен», есть мой смертный враг!

Sacred Heart Church

music: https://vk.com/audio-2001441859_33441859 

 Исповедь (минус) - Михаил круг. 

(Эту песню нельзя было не поставить)

Треск свечей.

В нос забивается привычный запах ладана и воска. Скамейка кажется чересчур жёсткой, а молитвы пустыми. Вокруг сидят другие силуэты и что-то шепчут, подготавливая свой разум к исповеди.

Горло сжалось знакомым спазмом. Это повторялось снова и снова: сердце колотилось, платье прилипало к спине, а в желудке завязывался узел, сковывающий движения. Оно накатывало волнами при взгляде на исповедальню, стоящую вдоль стены церкви, и проходило только тогда, когда монахиня дергала девушку за рукав и уводила в кабинет настоятельницы или же к Владу. Воспитанница пропускала таинство неделями, предпочитая хлесткие удары по спине, вместо происходящего в той деревянной коробке. Раньше был предлог: «Духовный наставник ведёт её к осознанию через беседу». А теперь и этого не осталось. Ведь идти к нему значит говорить. Говорить о вчерашней ночи и глупом, иррациональном беспокойстве, которое сейчас осело в глотке стыдом. А он молчать не станет. Ещё хуже — тыкнет её в эту мерзкую жижу ощущений своими излюбленными русскими насмешками и будет ждать реакции. А как можно на такое ответить? Предугадать и отсрочить, вот как.

Из конфессионала вышла Патришия, быстро вытирая рукавом подступающие слёзы. Она уселась на скамейку, принявшись что-то бормотать, а монахиня тем временем окликнула Мариамну.

Ноги еле двинулись. Зубы сжались. «Просто комната, просто исповедь», — уговаривала себя, шагая вперёд.

Круглое лицо Грейсин замерло в удивлении. Вот-вот на нём должна была проступить утомленность, отяжеляющая взор, ведь пришлось бы вести эту дёрганную к матушке, выслушивать визги, применять силу. Обычный сценарий. Но сегодня что-то пошло не так, и женщина даже вздохнула с облегчением, поняв, что сопротивление отменяется. Поразмыслила. Действительно ли брат Владислав так работает хорошо? Даже подобных наставляет на путь истинный? Чудно.

Подошва стучала по плитке.

Последняя попытка понять смысл. Прощание с Богом, который, возможно, всё это время был здесь и молчал. Отпущение грехов напоследок, перед побегом. Поскольку воспитанница не вернётся больше. Ни в церковь, ни в лапы Агнес, ни к исповеди.

Девичьи пальцы резко дёргаются около портьеры, застывая в нерешительности. Духота, чужие руки, режущая боль.

Картинки ослепляют сознание, и возникает острое желание отступить, хоть кубарем покатиться, но не двигаться вперёд, в это гадкое, узкое пространство, насквозь пропитанное чужой грязью. Пара секунд тянется как вечность. В ушах звенит. На языке металлический привкус крови от прокушенной щеки.

В конце концов, она дёргает красные занавески резче, чем надо, и вваливается внутрь, не давая себе передумать. Выбора-то нет. Пусть лучше её всю скручивает до злых слёз в этих четырёх стенах, зато знающий взгляд чернокнижника под кожу не заползёт и в мозг не проникнет.

Дыхание вырывается частое, глаза бегают по узорчатой перегородке. Ноги опускаются на генуфлекторий.

По ту сторону слышится тихое покашливание священника и шелест рясы.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь, — собственный голос кажется ей дёргающимся и вымученным, как свист трубы, на основание которой наступили ботинком.

— Господь да будет в сердце твоём, чтобы искренно исповедовать свои грехи от последней исповеди...

На миг повисшая тишина оглушила, заставив пальцы впиться в деревянную доску.

— Моя последняя исповедь была... давно, — пробормотала, не сумев высчитать точное количество месяцев. — Я каюсь во всех своих грехах.

— В чём конкретно каешься, дитя моё?

От последней фразы тело содрогнулось, а внутри застыл тошнотворный ком. Мариам зажмурилась изо всех сил, и хаотичные пятна начали проступать в темноте, резво мелькая пред взором. Голосок, зудящий под кожей сипло пропел: «Выйди», «Ты ведь знаешь, что они только рады видеть тебя на коленях», «Мерзкие, противные...»

— Я... Я испытывала гнев. Непослушание. Ленилась в труде, я, — язык заплетался, пока девушка пыталась откинуть вставшую на дыбы ненависть. — Я сомневалась в милосердии Божьем. В... Справедливости.

Это не то, что нужно было говорить. Настоящие грехи — воровство, перманентная ложь, планирование побега, колдовство, которого она уже не сторонилась. Но произносила то, что от неё ждали. Как никак за искренность можно поплатиться очень и очень дорого.

— Это тяжкие грехи, дитя моё, особенно уныние и малодушие, — голос за решёткой не изменил интонации. Был всё таким же старческим и глубоким. — Господь посылает испытания для души, и ты должна принять их со смирением и благодарностью. Твой труд — твоя молитва. Ищи утешения в вере и усердии.

— Я ищу, — выдохнула и вдруг что-то в тихом тоне надломилось. Нельзя было уходить, так и не выдав ничего настоящего. А вдруг? Вдруг сейчас он скажет нечто, переворачивающее всё? — Но я не нахожу. Я вижу только... боль. Вокруг. Везде. И я не понимаю, где тут Бог? В чьих слезах?

Замерла, ожидая гнева или жёстких слов. Сжала губы. Но священник лишь вдохнул устало и рутинно.

— Ты смотришь не туда. Ты ищешь Бога в громких чудесах, а Он — в тихих моментах смирения. В послушании, в принятии Его воли. Присмотрись к трудам сестёр и их милосердию к вам, таким заблудшим. Усмири свою гордыню и обретёшь мир. Не ищи счастья, ищи тропу к Господу нашему спасителю, ведь в нём оно и будет. Главное — трудиться ради очищения души, избавления от грехов, тогда ты обязательно всё увидишь, дитя.

Присмотреться.

Пока святой отец назначал епитимью, она чувствовала, как на место паники приходит ясность и концентрация. Колени всё также подрагивали, а рот застыл в кривой линии. О, девушка присмотрится, обязательно. К каждому. И вряд ли найдёт там хоть намёк на Божье сострадание.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешную, — её фразы теряют живость, становясь исключительно механическими. Под рёбрами разрастается пустота.

— Бог, Отец милосердия, смертью и воскресением Сына своего примиривший мир с Собою и ниспославший Духа Святого для отпущения грехов, посредством Церкви Своей пусть дарует тебе прощение и мир. И я отпускаю тебе грехи во имя Отца и Сына и Святого Духа, — голос за решёткой хрипел, будто старик боролся с кашлем, но всё равно читал положенное.

Собственные пальцы коснулись сначала макушки, потом плеч, совершая крестное знамение. Но разум уже не тут. Он в мыслях, в попытках не ощущать подступающую духоту, темноту и давление помещения.

В попытках сохранить размышления стройными.

— Господь простил тебя. Иди с миром...

— Благодарение Богу.

Мариамна вылетела оттуда чересчур поспешно, чуть не споткнувшись о ступеньку. Села на скамью.

Монахини что-то лепетали, когда вели толпу обратно, мол, все встанут на путь исправления рано или поздно. Ведь так правильно, сердце чувствует истину.

Они не видели, как после завтрака воспитанница ползала на коленях возле туалета и её выворачивало от всего. От исповеди, от еды и от едкого ощущения грязи на коже.

***

Шумела вода. По кухне сновали воспитанницы, стараясь выполнить все команды монахини, а та, облачившись в свой тёмный балахон, постоянно с раздражением фыркала. На любое действие!

Когда перед глазами перестало рябить от коричневых платьев, Мариамна выдохнула. Вся эта суета до обеда выводила из себя. Накладывая порции тушёной капусты в тарелки, не заметила, как опять задумалась. Одна мысль цеплялась за другую, уносила в бесконечную паутину стратегий, планов, рассуждений. Пришлось тряхнуть головой, сделать усилие, чтобы осознать себя тут. На холодной кухне, среди светлой плитки, ржавых конфорок и керамических тарелок.

Справа старушка старательно натирала поверхности вымытой посуды, её сморщенные пальцы подрагивали. Слева всё та же толстая сестра подгоняла разносчиков, мол, через пять минут столы должны быть накрыты, а они тут носом клюют, тормозят процесс. Насладившись властью, та кое-как встала, подобравшись к одному из ящиков и открыла его с видом, будто это самая важная задача за день. Петли противно скрипнули. Зашуршав бумажным пакетом, она протянула руку к пачке печенья и взяла горсть, перекладывая себе.

Девушка едва заметно сдвинулась вперёд, продолжая свою работу. Но мимоходом заглянула, присмотрелась. Знала, что по правилам, раз в неделю им полагается десерт. Пудинг, печенье, хоть что-то не связанное с жидкими кашами, вязкими супами или картофелем. Только вот подобного им никогда не выносили, всегда бормотали про: "не заслужили", даже если рабочие дни прошли без единой заминки или происшествия. Понятно теперь кто заслужил.

Живот заурчал, и воспитанница поспешила отвернуться.

Уже после молитв и трапезы их вывели драить коридоры. Снова. Словно за те несколько дней, которые они проводили в прачечной, приют превращался в натоптанную, вонючую помойку. Но нет же. Даже пыль на подоконниках не успевала осесть, как её опять заставляли вычищать всевозможными силами.

Поливая растения, что были аккуратно выставлены, как на полу, так и возле створок, девушка прошла вглубь здания. Не особо задумываясь о действиях, то наклоняла лейку, то выравнивала, впадая в привычный рабочий транс.

Значит, у неё есть теперь одна попытка для побега и до этого дверь открывать нельзя, а то будет выглядеть подозрительно. На Елену второй раз не скинешь. Получается, надо уже на днях... уходить. Ох, как сладко это звучало. Точно детская мечта или подростковая выдумка, до которой идти и идти. До сих пор не верилось, что из порочного круга приюта можно вырваться, что жизнь за кирпичными стенами и высоким забором существует, кипит. Что она когда-то была и у неё самой: шумные одноклассники, прогулки с подругами до ближайшего парка, дабы забить время и не возвращаться домой, колокола той церкви, которая всегда собирала на службу. И лица. Лица, знакомые, но уже размытые настолько, что смешались в непонятные пятна.

На периферии зрения мелькает тёмный силуэт. Мариамна вздрагивает оборачиваясь. Сначала пролетела мысль о бесе, но она быстро рассеялась, когда ушей коснулись чужие шаги. Последний человек, которого хотелось бы видеть в этом коридоре — Влад. Он идёт неспешно и выглядит почти как всегда: высокий, чуть хмурый духовный наставник. Но её цепкий взгляд замечает синяки под глазами, сжатые губы, прилипчивое уныние в угольной радужке.

Девушка отступает назад. Резко, почти нервно, скрипя подошвой. Только вот монахини срывают план и растворяют надежды на избежание разговора — Елена идёт вместе с другой сестрой быстро, так, что чёрный подол рясы шаркает и вздымается. Чётки на поясе трясутся с беспокойством.

Воспитанница разворачивается обратно во мгновение ока и с обречённым выражением лица прижимается ближе к стене, делая вид, что просто забыла полить одно из растений. Замирает. Двое проходят мимо, не сделав ей даже замечания, и скрываются за поворотом.

В спину впивается тяжелый взор. Вот чёрт.

— Дверь проверяют по два раза после того случая, — начинает парень глухо, прижимаясь плечом к стене. — Лучше б за кладбищем так смотрели.

Внутри всё напрягается. Угрожает? Намекает на ту ночь? Чего хочет этим добиться? Пальцы сжимаются в кулак сами по себе, а фраза из горла выходит с трудом:

— Ко мне это не имеет отношения.

Конечно, имеет. И парень знает, не дурак же совсем. Не стала бы она вылезать ночью из комнаты просто так, а учитывая пропажу его собственного ключа... Пазлы в чужой голове стремительно сошлись, а вот девушке с такой же скоростью хотелось закончить диалог. Хлёсткие ответы обычно способствуют этому. Но, кажется, не с ним.

Мариамна толком не смотрела в глаза, лишь скользила взором в районе шеи и прикрытой бадлоном тату. Пялилась на ворот так, что на миг показалось — вспыхнут символы двух змей прям сквозь ткань.

— Ты хуёвая лгунья, — наклоняет голову, чувствуя фальшь. Уходить не собирался.

Знал бы чернокнижник, как ей удаётся монахинь за нос водить... Это всё потому, что бесов за спинами у них нет и читать воспитанниц, словно открытую книгу, они не могут. Нечестно играет наставник. Выводит на эмоции.

— А ты хуёвый колдун, — снижает тон. Под ребрами колит внезапное раздражение из-за его настойчивости. — Раз твоё влияние падает от глупых вещей.

Чернокнижник на секунду замирает, а потом хмурится, сводя и так нависшие брови к переносице. Вмиг в его силуэте проступает неожиданное, безрадостное озарение.

— Ты про Жозефину? — тема разговора меняется стремительно. — Ты что-то сделала?

— Нет.

Если честно, девушка даже обдумать увиливающий ответ не успевает — защитное отрицание вылетает, повисая в воздухе. Молчание.

В глубине коридоров шумят остальные, елозя своими тряпками по плитке и окнам с противным скрипом.

Глупая ошибка, так бездумно врать. Особенно тому, кто настроен на волну её притворства, как охотничья собака.

Лейка в руке кажется слишком тяжёлой, когда воспитанница поворачивается, чтобы уйти. Теперь уже быстро, стремительно, дабы никто не посмел помешать. Кусает губы по пути, высматривая более людное место. В спину доносится раздражённое шипение: «Мариамна!», но она его игнорирует, буквально забегая за поворот.

Надо возвращаться к истокам. Контролировать каждое слово, вылетающее изо рта.

***

Летнее солнце вышло из-за туч на следующий день. Оно пускало лучи в окна, освещая кельи приятным жёлтым оттенком.

Монотонная работа была привычной — войти, перестелить бельё, выйти. Обычно за ней приглядывали, но сейчас, одна из монахинь махнула рукой, приказывая сменить постель в следующих трёх комнатах. Потом проверит.

И пусть.

Девушка, с привычной, уже отработанной бесшумностью, подошла к первой, протягивая пальцы к двери. Только вот та оказалась приоткрыта, словно её забыли захлопнуть заходя. Из щели доносился взволнованный шёпот, совсем уж чуждый для этих коридоров. Такой обычно принадлежал отчаявшимся воспитанницам, а не строгим, облачённым в чёрное монахиням. Что они там обсуждают? Новые наказания? Кого бы ужина лишить?

Пришлось прислониться к прохладной стене, зажав тяжёлую корзину с бельём в ладонях. Главное, тихо стоять.

— ...не могу больше так, — звучал голос Елены, сдавленный, словно та сдерживала слёзы. — Я же всё делаю, чтоб исправиться, а матушка лишь холодно глядит, будто ещё больше подозревает.

— Ты придаёшь этому слишком много значения, — отвечала Виктория с привычной прямотой, только сегодня в металлической интонации проскальзывала едва заметная трещина. — Надо просто... Делать, верить, не давать повода для подозрений. Тогда уляжется.

— Не давать повода? Да я... — судя по шороху, она развернулась. — Я даже сейчас его порождаю.

Мариамна дала волю любопытству, наклонив голову, чтобы заглянуть в щель. Затаила дыхание. Что тут происходит? О чём это...?

Послышался тихий, нервный вздох. Потом шаги. Чужая ряса мелькнула перед взором. Елена мученически стояла у стола, заваленного материалами для рисования, и следила за движениями собеседницы.

— Мы просто разговариваем, ничего предосудительного.

— Разве? Тогда почему мне кажется, что каждая новая беседа всё больше напоминает... Грех? — женщина сжала губы.

— Успокойся, — произнесла Виктория и в её тоне вдруг появилась несвойственная мягкость. Почти нежность. Такая, которую воспитанница ни разу не слышала из уст монахинь. — Ты себя накручиваешь. Устала.

В воздухе повисло что-то дрожащее и искреннее — такого приют не видывал многие годы, утопая в жестокости и равнодушии.

Старшая ступила ещё ближе, её рука медленно поднялась в нерешительном, слишком уж робком движении. Пальцы коснулись края белого клобука Елены — символа несения обетов, обещаний пред Богом и церковью; скрывавшего личность и оставлявшего лишь оболочку служительницы. Без мирских желаний и целей.

С тихим шуршанием ткань шевельнулась, откинувшись назад.

Мариам мельком видела, как монахини снимают клобуки в кельях — но никогда так. Это было не просто нарушение устава, а самое настоящее кощунство. Обнажение самой сокровенной, скрытой от других части себя. С трепетом. С теплотой. С доверием. От этого девушка прикусила язык, будто это могло помочь стать тише. Сердце рухнуло вниз, а внутри противно дёрнулась тяжесть. От удивления и горького непонимания.

Из-под головного убора показались каштановые, собранные в практичный хвост волосы. Время замерло. Лицо Елены хоть и исказилось глубокой, внутренней болью, но стало моложе. Теперь, без тёмных пугающих накидок, она даже не выглядела на свои двадцать восемь.

Тогда Виктория провела ладонью по чужим прядям.

Жест был слишком... слишком живым. Не хотелось верить в его искренность, ведь это означало, что они не бесформенные силуэты, дарящие боль и холодные приказы, а личности, чувствующие и ошибающиеся.

— Всё хорошо, — прошептала женщина. Стальной голос дёрнулся. — Всё будет хорошо.

Ей не ответили. Сестра Елена, кажется, замерла, пытаясь переварить всю смесь эмоций, плещущихся внутри. Легкое касание было утешающим, но грозило перерасти в самое страшное — привыкание к чужому присутствию и странной, непонятной связи, которая спустила жизнь с привычных рельс. По позвоночнику пробежала дрожь и взор её распахнутых глаз упал, выискивая щели на полу.

Так двое и замерли недвижными статуями в сверкающем от напряжения и душевной близости воздухе.

Всё, достаточно.

Мариамна сжала челюсти крепче и также бесшумно проскользнула в другую часть коридора. Смотреть на это было... неправильно, сразу взбунтовалось месиво ощущений от брезгливости до холодной ярости. Значит проповедовать могут, а соблюдать свои же заветы нет? Лицемеры. Все здесь.

Только вот внутри царапнула острая растерянность. Она прошлась под рёбрами иглой, пуская кровь и заставляя задуматься. Не о них. О себе. О том, что воспитанница сама никогда не подпускала так близко, никогда не могла положиться на человека или узнать какова на вкус эта далёкая, непонятная забота. Право на существование приходилось выгрызать с особым усердием — на сентиментальность времени не хватало. От этого было грустно? Нет. Просто пусто. Выжжено.

Потому что она отроду не была достойна простой нежности и принятия.

За спиной послышались тяжелые шаги проверяющей монахини.

Девушка не понимала, что видела несколько секунд назад. Не хотела понимать. Это было сложнее, чем любая ярость Агнес или равнодушие сестёр, ведь не вписывалось в чёткое деление мира на тех, кто бьёт, и тех, кого бьют.

Чёрт с этим всем, какая комната дальше по списку?

Через время её впустили в чужую келью и махнули рукой, чтоб поторапливалась перестелить бельё. Руку привычно тяжелила корзина с белой, накрахмаленной тканью, сложенной стопками.

Шагнув, она оглядела владения Грейсин, которые были такими же скромными, как у Влада. Письменный стол, деревянные полупустые полки для книг на стенах, шкаф, тумба. Распятие, как обязательный атрибут висело над кроватью и прожигало своим взором. Мариам поморщилась, шевельнув плечами, чтобы сбросить настырное, осязаемое наблюдение. В теле всё ещё звенело напряжение.

Интересно, где монахиня хранит ключи? В ящиках? Где-то возле выхода? Выполняя пальцами привычные движения, разведывала обстановку. В конце концов, глазами нашла кривоватый гвоздь, прибитый на наличник, конечно, пустой, потому что сестра всегда носила связку с собой. Жаль.

Подушка хлопнула, когда воспитанница одним взмахом решила её взбить. Из коридора никто не наблюдал — всё-таки есть и другие работницы, которых нужно проконтролировать. И вот это уже было хорошо.

Пару раз оглянувшись, воспитанница дёрнула ручки старой тумбы, что поддалась с дёрганым, протяжным скрипом. Может, есть дубликаты ключей? Но в ящике царил хаос. Тут и нитки с иголками, и бумага, и странный гребень с трещинами на ручке. Приподняв пару исписанных листов, застыла. Обычно в голове была кристальная ясность, только сердце отбивало ускоренный ритм каждый раз, когда снаружи доносились какие-то звуки, но сейчас... Непонимание захлестнуло мысли. Среди разных документов просвечивался пестрый угол модного журнала. И давно такое можно хранить в монашеской келье?  Сегодня прям день открытий.

Да, Влад ей говорил о пристрастии Грейсин к необычным вещам, но одно дело — слушать его домыслы, а другое — видеть самостоятельно. Даже с принятием сана женщина не могла отпустить мирскую жизнь, наверняка завидуя лёгкости, что сквозила в тех образах, напечатанных на листах.

Почти зачарованным жестом девушка открыла обложку. На ней, сверкая озорством, была изображена модель. Утончённая, с ярким макияжем и аккуратными губами, она держала в ладонях пять красных роз. И столько жизни, свободы было в этом простом снимке, что Мариам замерла, нахмурившись. Серость приюта въедалась в радужку и мысли так сильно, что травила любой намёк на самовыражение. Теперь обычные фото вызывали толчок грубого осознания блёклости существования здесь. Вместе с пятнами на тканях, стирались из памяти краски простого бытия. Синие волны реки, бурые дома в один ряд, даже цветы! Воспоминания точно припорошили пылью, делая их серыми и бесполезными.

Взор случайно зацепился за обрывки бумажки, торчащей со страниц журнала. Там, грубым почерком было выведено: «Новая коллекция, как ты и просила. До среды, Грейс. Не скучай». Остальная часть письма находилась внутри и о содержании можно было только догадаться.

Хлёсткий шаг. Громкий, показательно неизбежный.

Воспитанница успела лишь дёрнуть ладонью, закрывая ящик со слишком шумным стуком. Подошедшая настоятельница повела носом, как собака, ищущая нарушения. И нашла их.

— Чего ты здесь копаешься? — сощурилась, поджав тонкие губы. — Решила, раз без присмотра, то можно лезть в чужие вещи?

Девушка напряглась, вцепившись в плетёную корзину с грязным бельём. Дыхание спёрло на миг, а испуг прошёлся по коже липкой дрожью. Знала, что будет дальше, но явно не ожидала от матушки Агнес подобного рвения. Морщинистая рука впилась в её предплечье, потянув в коридор с такой преувеличенной агрессией и стремительностью, что Мариамна еле успевала переставлять ноги. Внутри всё дернулось в раздражении.

Унизительно. Она не хочет, чтоб её запихивали в кабинет, как испачканные вещи в переполненный короб.

Воздух тут пропах пылью и старым, нагретым деревом. Солнечные лучи, просачиваясь сквозь стекло, подчёркивали каждый кривой изгиб мебели и трещины на стенах. На столе лежала разложенная стопка писем и сверху — несколько пачек фунтовых купюр, небрежно придавленных чётками. Пожертвования. Шли ли они туда, куда должны были?

Дверь кабинета хлопнула, и матушка буквально втолкнула воспитанницу внутрь.

— Вчера соизволила исповедаться, слезы наверняка лила перед святым отцом. Каялась! А сегодня уже по новой? — её старческое лицо скривилось ещё сильнее, задрожав. Водянистые глаза скользили по вжавшейся в стол фигуре с откровенным пренебрежением и гневом. — В чужой келье шаришься, как последняя воровка.

Последнее слово она произнесла с особым нажимом и удовольствием.

— Я не воровала, — встряла воспитанница, хотя знала, что не надо. Но нечто буквально заставило её выплюнуть это, как единственный способ протеста.

— Молчи! Грязная девка, — Агнес взяла со стола жёсткий ремень, замахнулась. Ударила.

Свист рассёк комнату, смешиваясь со сдавленным, женским мычанием. Попало по предплечью, которое было выставлено как мелкий, глупый щит. Руку обожгло острой полосой, а на коже проступил алеющий след. Мариамна пригнулась, но закрываться от взмахов невозможно, особенно когда те идут нескончаемым, яростным потоком.

По спине.

По плечам.

По ребрам.

Мышцы вздрагивали при каждом рассечении, а место вспыхивало жгучей болью. В ушах звенело.

— Думаешь, Господь не видит? — сипло шипела женщина, не останавливаясь, даже когда девушка сползла на колени, кое-как свернувшись и закрыв голову руками. — Я наставляю, показываю путь, даю трудиться для очищения вашей жалкой души. А ты смеешь проявлять неуважение? Отворачиваешься от воли Божьей?

Очередной хлопок попал по бёдрам и из горла вырвался непроизвольный вскрик. Пальцы сильнее вжались в волосы, а лоб в острые колени.

— Надеешься, слезами всё смоешь? — увидела дрожь в чужом теле и ударила ещё пуще.

На секунду замерла, тяжело дыша, а после с силой швырнула ремень на стол.

Стук предмета о дерево зашумел в голове, когда Мариамна поняла, что всё прекратилось. Спина ощущалась раскалённой, словно на неё засыпали угли и вдоволь их притоптали, загоняя под кожу.

Попытка шелохнуться успеха не возымела — ткань платья скребла по ранам, вынуждая воспитанницу прикусить щёку до металлического привкуса. Лицо было влажным, но стекающих слёз она не чувствовала.

Раздался стук в дверь.

Настоятельница подошла и открыла ту с резким порывом.

— Извините, матушка Агнес, там поставка приехала, но её нет в списках. Я пришла спросить, что нам делать. Много белья, — сестра Виктория, поглощённая спешкой и несвойственной ей нервозностью, едва заглянула в кабинет. Даже если увидела чужой силуэт, то быстро отвела взор. Не хотела знать.

— Какая поставка? — заворчала старушка, хмурясь. Потом сорвалась проверять графики. — Не знаю ничего подобного! Пойдем, разберёмся.

Посмотрев на жалкие попытки девушки встать, говорившая сделала шаг, взяв ту за волосы и дёрнув вверх.

— Торопись, слышала? Нужно идти на разгрузку.

В ответ раздался только сдавленный всхлип. Перевести тело в вертикальное положение пришлось, даже несмотря на звёздочки, которые летали перед глазами от противной, костлявой хватки в прядях. Да и проще было назвать то, что не дрожало в теле, чем то, что ходило ходуном от перенапряжения и горячей боли. Мозг пульсировал: это за наглые вылазки и потерю осторожности. Что, думала, всегда будет везти? Всегда события решат выстраиваться в удобный и продуманный ряд? Нет. Все эти оплошности за последние сутки... Они жалкие, глупые, наверняка совершённые под влиянием того ненавистного комка в груди, что оставил вид Влада у петли.

Или от дурной головы. Не суть.

В венах разгоралась буря, будто кто-то выкрутил газ на максимум и заставил кровь кипятиться. В отличие от слабости конечностей, душа разрывалась в глубокой ярости. Этим и питался истощенный организм.

Настоятельница вышвырнула её из кабинета, ступив следом и достала ключи. Потом, отвлёкшись, заговорила с сестрой, обсуждая поставки и переполох с документами. Не заметила потемневший, почти дикий взор, направленный на неё исподлобья.

Промелькнула тень. Быстро, словно закрывая образ воспитанницы от вездесущих глаз монахинь. И те действительно забылись, спускаясь на лестницу. Мариамна сжала зубы, двинулась вперёд, проскользнув следом за ними и свернула в другую от официального выхода сторону. Пальцы дрожали, но пришлось заставить себя держать их ровно, вытаскивая небольшой, ржавый ключик.

Cemetery

music: Far Vel — Waldkauz, Sowulo

Щёлк.

Оглянувшись по сторонам и не обнаружив помех, она толкнула плечом дверь. Острая резь впилась в кожу с большей силой, заставляя с шипением вывалиться на кладбище. В пелене дня всё выглядело не так уж и жутко, но бесцельно здесь бродить и рассматривать пейзажи времени не было.

Адреналин подгонял, обещая девушке обязательную расплату за своевольные перебежки. Но... Сейчас должно пронести. Чувствовала это в частом стуке сердца и сжатых кулаках, в шепоте налетевшего ветра.

Никто не тронет.

Все люди в этой чертовой халупе были отвратительны. «Присмотрись к трудам сестёр и их милосердию к вам» — звенел в голове скрипящий голос. Бред. Чем больше взираешь, тем больше проступает мерзости в их портретах. Словно те тряпки это не символ отречения от мирской жизни, а ещё и отражение души. Чёрной, лживой и паршивой.

К чему ей тогда эти молитвы? Крохотные шансы, что Бог придёт на помощь? Да не придёт, не услышит, хоть колени бей о холодную плитку и волосы рви.

Зато есть те, кто окружают всегда.

Воспитанница обошла могилы со сквозившей в неровном шаге спешкой. Открыла хлипкую дверцу пристройки и нащупала нож. Тот отдавал грязным блеском в лучах солнца и манил, словно магнит. Внутри всё трепетало от стойкого ощущения правильности действий.

Шелестела листва, вдалеке слышался гул машины с поставкой.

Но это всё не важно. Они смеют унижать, избивать, звать её душу гнилой, хоть и у самих не лучше. Так раз искупления не достичь, зачем стараться? Заниматься бессмыслицей, разрываться на куски. Бесноватая девка? Да, она такая. Теперь-то точно.

Сквозь ощущение адового пекла на спине, пробилось предвкушение. Оно скрипело под натиском сомнений, горечи, но не пропадало даже тогда, когда ноги сами сделали шаг к перекрёстку.

Воздух заискрился в напряжении.

Что там говорили в школе? То не произносите молитв наоборот — сатану призовете, то сделки с дьяволом всегда кровью скрепляются. И, конечно, любые вопросы об этом по определению были волей самого злющего лукавого.

Но нет. Всё, что девушка делала — не ошибка, не помутнение. Это был бунт. Единственно возможный ответ на систему, где молитвы оказались ложью, а милосердие — рассыпающейся маской.

Нож в её руке казался чужим, холодным и слишком тяжёлым. Она сжала рукоять так, что костяшки побелели. В голове крутились обрывки: бормотание Влада на кладбище, его пальцы, испачканные воском и кровью, слова о «родовом долге», который все же надо искупать. Может, и сама справится?

Это была отчаянная, глупая попытка договориться с силами, о которых ей неизвестно ровным счетом ничего. Но больше надеяться не на кого.

— Ну что ж, — прошептала она, и голос сорвался на сип. — Будет и плата.

Лезвие резко, с непривычным давлением, впилось во внутреннюю сторону ладони. Боль ударила не сразу — сначала виднелась лишь тонкая алая линия, будто нарисованная кистью. Потом жжение, острое и ясное. Кровь выступила медленно, густыми, тёмными вкраплениями, и Мариам, сжав зубы, перевернула руку.

Капли упали на сырую землю возле самого кривого креста. Не на могилу — на перекрёсток тропинок, как будто в глубине души теплилось знание, где вибрирует сила и уплотняется пространство.

— Не во имя Отца... — замолкла, пытаясь вспомнить те грубые шепотки, которыми разбрасывался чернокнижник, — Сына, да Святого духа. Помощи у тебя прошу, через нечистого, через дьявола. Беса зову. Не во имя отца, Сына, не во имя духа Святого.

Боль в ладони пульсировала, заставляя её морщиться. Она чувствовала себя глупо, нелепо, но отступать было поздно. Слова давались с трудом и скептицизмом, но губы всё размыкались, словно по чьей-то подсказке.

— Выходи, — выдохнула.

Не знала имён, не знала ритуалов, могла лишь оглядываться, всматриваясь в привычные пейзажи и выискивая те самые формы, что когда-то видела во снах. Длинный силуэт с хрипящими фразами и пустыми глазами приходил всё активнее, будто подгоняя. Относительно спокойный до этого отдых превращался в цирковое представление слишком сложных намёков.

Ветер стих. Воздух застыл, став густым и тяжёлым. В ушах зазвенела абсолютная, оглушительная тишина, как если бы внешние звуки отключили одним нажатием кнопки.

Сердце разогналось в бешеном ритме, а воспитанница уже забыла и про раненую ладонь, и про рассечённые следы на спине. Сейчас всё напряглось по другой причине.

В этом безмолвии что-то прошептало. Слышался не шум, а сама мысль, возникшая в голове, чужая и холодная.

Павел.

Имя отца. Родного. Такого далекого и недостижимого, что ещё детский мозг стёр из памяти его лицо, оставив в воспоминаниях лишь зелёную тень военной формы.

Нет. Почему именно это?

Как по щелчку пальца, в голове пролетела киноплёнка. Такая неожиданно яркая и показательная, что ноги дрогнули от нахлынувших эмоций.

Весна встречала небольшой городок снегом, валявшимся вдоль трасс и свежим чувством свободы. Или облегчения. Школы за последние несколько лет вернулись в прежнее состояние, дороги восстанавливали, а по улице Московской решили засадить аллею. Канск успешно оживал после Второй мировой войны, да только вот люди так быстро не излечиваются.

Отец всё ещё хромал. Нога не зажила правильно после ранения, но мужчина отмахивался, мол, главное, что живой, а остальное не важно. Сейчас, в серости кухонных плиток, тот восседал на табурете, допивая горячий чай. Лидия что-то бормотала себе под нос, вытирая посуду. Створка деревянного окна скрипела, грозясь распахнуться — давно нужно починить, да руки не доходили.

— Надо было в собор её сводить, может, послушнее бы стала, — хмурилась женщина.

— Да что ты заладила-то со своим собором! Ересь мне всякую говоришь, уши вянут, — он стукнул гранёным стаканом по столу. — Воспитывать надо было лучше, а то растишь тряпку. Маша! Подойди.

По комнате пронёсся грубый бас. В нём сквозила привычная сталь, которая делала обычные просьбы похожими на приказы солдатам.

Девчонка высунулась из-за угла. Тёмные волосы были завязаны туго, в две косы, чтобы при детской беготне не лезли в глаза и не вставали дыбом. Подошла почти вприпрыжку. Ей было шесть, и каждое слово отца казалось таким же важным, как он сам. Герой! Военный! А когда тот, вопреки своим привычкам начинал говорить мягко — и вовсе походил на святого.

— Смотри, — Павел взял её мелкую руку в свою и сложил пальцы в правильное положение. — Когда тебя обижают, надо отпор давать. Ударили — бей в ответ, никому сопли и слёзы не нужны. Слышишь? Мир не жалеет слабаков. Вот.

Она замерла, а потом быстро кивнула, впитывая чужие слова, как неоспоримую истину. Потому что во дворе на неё смотрели косо, иногда поддевали дети постарше, ведь мать постоянно ходила в церковь. Слишком заметно, слишком неправильно для их общества. А девочка не хотела быть жертвой и вечно сновать с опущенной головой и надутыми губами.

— Кулак собери, вот так. И бей не в воздух, а чтоб дошло. В нос посильнее или по печени. Поняла?

— Мне сейчас пробовать? — спросила, поднимая на отца широко распахнутые, чёрные глазки.

Павел фыркнул, но в уголках его губ дрогнула редкая улыбка. Он кивнул ей, разрешая:

— Ну покажи, как поняла. Бей.

Маша нахмурила бровки, сконцентрировалась. Сжала крошечный кулачок и, не раздумывая, ткнула им в грубую ладонь отца. Тот даже не шелохнулся.

— Слабовато, — констатировал задумчиво. — Корпус чуть развернуть, чтоб удар не на руку приходился, а на замах. И бить вот этим местом, а не костяшками.

Чай уже был мужчине неинтересен. Увлёкшись внезапной идеей, он забыл про существование своей жены на кухне, которая их уроки явно не одобряла.

Зато через несколько минут у дочери начало получаться более-менее прилично, для её возраста.

— Неплохо, — высказал вердикт, положив свою большую, шершавую ладонь девчонке на голову. Это редкое, почти нежное движение значило для неё больше, чем любые слова. В прикосновении было всё, что хотелось: защита, сила, правота. Она чувствовала себя избранной, посвящённой в великую тайну взрослых — солдатскую. — Иди.

И Маша побежала обратно в комнату, думая, что теперь то она неуязвимая и очень особенная. Улыбка сверкала на детском лице искренняя, ослепляющая немногочисленные игрушки, расставленные на колючем пледе.

Лидия, стоя у раковины, лишь тяжело вздохнула, в протесте скривив губы. Но не сказала больше ни слова. В их доме спорить было бесполезно. Особенно с ним.

А через несколько лет всё перевернулось с ног на голову.

Помнился долгий, долгий поезд, где мама молчала, смотря в окно, и прятала в руках маленькую иконку. Их сумки были небольшими, в отличие от времени, проведённого в пути. На вопрос: «Куда мы едем?», всегда прилетало тихое — «К тёте». Почему? Зачем? Было непонятно.

Ведь Маша не замечала ссор родителей, вечно грустного лица женщины, которая смотрела на мужа с явной тяжестью. В памяти пролетали срывы папы, это да. Он первые годы вообще у окна сидел или в шкатулке своей рылся, рассматривая жженые фотографии. Потом пытался разминать ногу, но зелёную форму не отложил. Громкие звуки всегда страшили его до дрожи и весь дом на уши поднимался, когда мужчине что-то вспоминалось. Но это затуманилось. В маленькой голове осталась лишь скупая похвала и бесконечные солдатские установки.

Вспышка. Глаза застелила следующая картинка, более поздняя.

Уже виднелись светлые стены той самой школы при церкви, куда так заботливо Лидия отдала дочь. Язык незнакомый, страна другая, характер у ребёнка не сахар, может, хоть Бог направит её на путь истинный?

Мария стала Мариамной. Мать настояла, придя на конфирмацию в местной церкви. Да, в документах ничего не менялось, но никогда больше на чужих языках не шипело советское имя, теперь оно исказилось, став частью нового обличия, которое женщина пыталась надеть на дочь, как неудобное платье.

На учёбе её акцент был мишенью для насмешек, а нежелание подчиняться — детской дуростью и протестом против Господа. Одноклассники видели в ней диковинную зверушку, в которую одно удовольствие тыкать палкой.

И вот, после очередной стычки, когда рыжий, противный Томас выхватил у неё из рук листы с кривыми русскими буквами, которые она пыталась выводить, внутри что-то щёлкнуло.

— Верни! — слова прозвучали угловато, но с явным, почти истеричным недовольством.

— Что это у тебя? Шпионские шифры? — засмеялся он, размахивая тетрадью. Специально растягивал свои фразы, чтобы до её глупого мозга дошло их значение.

Не помня, как встала со стула, она оглянулась. Учительницы в классе не было поэтому, наверное, мальчик и позволял себе такую наглость. Подойдя ближе, дёрнула подбородком.

— Отдай записи назад, — проговорила глухо.

Но задира лишь широко улыбнулся, выставляя на всеобщее обозрение свои кривые зубы. Тогда что-то внутри взбесилось, дёрнулось порывом. Пальцы сложились в кулак, и, замахнувшись, девчонка ударила ему прямо в лицо. Руку прожгло пульсирующей болью. Кровь хлынула из носа рыжего тёмной струйкой, а остальные ребята вскрикнули от неожиданности.

Под платьем дёрнулась цепочка. Там, у сердца висело кольцо, то самое, из папиной шкатулки, которое она так и не решилась отдать. Теперь оно согревало кожу, служа напоминанием того, что было потеряно.

И остались от прежней жизни только эти выученные удары, бесконечный протест и чёткие, холодные слова, звенящие как наяву. Мир не жалеет слабаков.

Значит, она не будет такой, никогда не...

В тот вечер, в доме дяди Патрика её ждал ад. Лидия, униженная вызовом в школу, была в ярости. Вопила о молитвах, о грехе, о прощении.

— Девочка не должна так себя вести! Ты должна быть смиренной! Мудрой! Терпеть! Мы здесь чужие, мы обязаны сидеть тише воды, ниже травы! — раздавался сдавленный голос.

— Но в чём мне каяться? — выдохнула Мариамна, даже не смотря на выставленное перед ней распятье. В груди тлело детское раздражение, обида и чувство едкой несправедливости. — Он первый начал, а я защищалась! Сделала так, как должна была. Как меня учил папа.

Мама, конечно, не оценила. Весь вечер ругалась, не замолкая, словно увидела перед собой облик бывшего мужа воочию.

Господи, прости её... Она не ведает, что творит...

Мысль матери оборвалась, растворившись в могильном свисте ветра.

Очнулась девушка, когда поняла, что коленями пашет кладбищенскую землю, а опора в виде косого креста не помогает.

Тело прожигало спазмами, а по щекам катились непрошеные слёзы. Она хотела... Хотела покоя, силы, а не этого отвратительного, до боли яркого водоворота, вонзающегося в мозг.

Пальцами попыталась впиться в ладони, чтобы заглушить эту пульсирующую тоску, но ноготь соскочил, попав на свежий порез, и из горла вырвался сдавленный хрип. Воспитанница зажмурилась, стараясь восстановить дыхание. Вдох получался быстрым, голодным, как у загнанного животного.

Зачем? Зачем были нужны эти картинки?

Через секунду по спине пробежались мурашки. Мариамна вздрогнула озираясь. Никого. Только кресты да шёпот листьев в ветвях. Но ощущение было таким явным — сзади, прямо за спиной, кто-то стоит. Невидимый, неосязаемый, но неумолимо присутствующий. Потом тихий, беззвучный смех зашипел в черепной коробке.

— Что ж, — проскрежетал тот же неуловимый голос, и воздух вокруг застыл от издевательского гула. — Аве Мария?

(*Перевод молитвы "Аве Мария" с латинского языка на русский означает "Здравствуй, Мария".)