Х

*

😰 Паника: тряс её, кричал, умолял

Он тряс её за плечи — сначала осторожно, потом всё отчаяннее, почти грубо, голос срывался на крик: «Сериз! Дыши! Открой глаза, чёрт возьми!» Он хлопал её по щекам легонько, потом сильнее, пытаясь вернуть её из этой пугающей бездны сна, в которую он же её и отправил. «Вернись ко мне! Сейчас же! Я приказываю!» — но даже его властность тонула в нарастающей волне ужаса.

Его комната, обычно неприкосновенная святыня, где никто не смел нарушить их уединение, теперь стала клеткой его кошмара. Он запрещал всем беспокоить её — а теперь сам звал на помощь, но не мог заставить себя выйти за дверь, не мог допустить, чтобы кто-то увидел её такой: беззащитной, бледной, по его вине.

🤮 Пробуждение: её тело отвергает яд

Она застонала — тихо, хрипло. Глаза открылись не сразу — мутные, невидящие. Потом её тело резко дёрнулось, она перегнулась через край кровати, и её вырвало — прямо на него, на его брюки, на пол. Он даже не отпрянул.

Он просто сорвал с себя запачканную рубашку, бросил её в угол и остался сидеть рядом с ней на полу — с голым торсом, влажным от холодного пота, дрожащими руками поддерживая её голову. «Всё хорошо... всё хорошо, я здесь», — бормотал он, хотя ничего хорошего не было. Он вытирал её губы своим же рукавом, не брезгуя, не отворачиваясь.

Он носился по комнате — то к телефону, вызывая врача с такими ругательствами, что тот пообещал приехать за пять минут, то обратно к ней, проверяя пульс, поправляя одеяло. С голым торсом, с дикими глазами — не хозяин империи ночной жизни, а напуганный мальчик, который совершил непоправимое.

💞 Прощение: тише шёпота

Когда врач уехал, убедившись, что с ней всё будет в порядке, а она наконец fully пришла в себя — она посмотрела на него. Не с упрёком. Не со страхом. А с усталой, бесконечной нежностью. «Ты испугался», — прошептала она, и её пальцы дрожаще потянулись к его руке.

Он не смог ответить. Просто прижал её ладонь к своему лицу — и она почувствовала, как он дрожит. «Прости», — выдохнул он, и в этом слове была вся его боль, весь его стыд.

Она слабо улыбнулась. «Ты же всегда говоришь... что прощение — для слабаков». «Для тебя я готов быть слабаком», — он поцеловал её пальцы. — «Только бы ты... только бы ты была в порядке».

И она простила. Не потому что забыла. А потому что видела — он наказал себя куда сильнее, чем она могла бы это сделать. Его страх за неё стал её прощением. И в этой чудовищной, исковерканной любви они снова нашли друг друга.