Х

Этот разговор произошёл вечером на террасе их уединённой виллы. Воздух был тёплым и солёным, а Сериз, в парике цвета пшеничного блонда, который Рейм выбрал для неё утром, казалась ещё более хрупкой и отстранённой от реальности. Она смотрела на океан, когда воспоминание, остроконечное и холодное, вырвалось на свободу.

Она говорила тихо, почти монотонно, как будто рассказывала не о себе, а о какой-то другой девушке. О ноябрьском холоде, о свадебном платье, тонком и бесполезном, о том, как Митчелл захлопнул дверь, а потом, смеясь, указал на тёмный силуэт будки во дворе. «Он сказал, что если я посмею подойти к калитке, он спустит Цербера. А если залезу в будку... то Цербер будет не так уж и зол на ужин».

Рейм, до этого момента расслабленно наблюдавший за ней, замер. Он этого не знал. Он знал о насилии, о унижениях, но эта конкретная, изощрённая жестокость была новой. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы, обхватывавшие бокал, побелели.

«И как ты себя повела, птичка?» — его голос был тихим и ровным, но в нём появилась стальная нить. Он спрашивал не из праздного любопытства. Он собирал данные. Он хотел понять алгоритм её выживания, чтобы либо сломать его, либо встроить в свою собственную систему.

Сериз замолчала, её взгляд стал отсутствующим, будто она снова там, в куче мокрых листьев. «Я... провела две ночи под домом. Зарывалась в листву. Она была влажная и холодная, но хоть немного грела. Я думала, что замёрзну.»

Она сделала паузу, и в её голосе прозвучала не горькая ирония, а нечто более сложное — усталое прозрение.«Я не рискнула пойти в будку. В свадебном платье... я бы порвала его о гвозди, и он бы точно убил меня. Но иногда... мне кажется, что эта собака, Цербер... она, наверное, могла бы быть добрее некоторых людей. Она просто выполняла бы приказ. Без удовольствия.»

**Реакция Рейма** была мгновенной и беззвучной. Он не двинулся с места. Не повысил голос. Но воздух вокруг них сгустился и похолодел.

Он медленно поднялся, подошёл к ней и встал на колени перед её креслом. Его руки легли на её бёдра, не лаская, а фиксируя, приковывая её к месту, к настоящему моменту.

«Слушай меня,» — его шёпот был обжигающе тихим и полным такой леденящей ярости, что это было страшнее любого крика. «Ты больше никогда не будешь спать в гнилых листьях. Никогда. Ты будешь дрожать только от моего прикосновения. Ты будешь бояться только моего гнева, который ясно, справедливо и имеет конец.»

Он взял её подбородок, заставив встретиться с его взглядом. В его глазах горел не свет, а чернота абсолютной решимости.«И если я когда-нибудь встречу этого человека, я не стану стравливать его с собаками. Это слишком милостиво. Я помещу его в ту самую будку. И оставлю там. А потом приведу тебя, одетую в норковую шубу, и ты посмотришь, как он умоляет о пощаде. И поймёшь разницу между животным, которое служит, и человеком, который выбрал быть чудовищем.»

Его реакция не была утешением. Это была клятва мести, возведённая в абсолют. Он не просто сочувствовал её боли; он присваивал её, превращал в топливо для своей одержимости. И в этом чудовищном обещании возмездия для неё заключалось странное, извращённое утешение — он был её чудовищем, и его ярость была крепостью, в стенах которой она была в безопасности.