Х

Её смех постепенно стих, переходя в тихую, почти невесомую улыбку. Она подняла руку и медленно, почти с опаской, коснулась его тёмных взъерошенных волос. Её пальцы скользнули по прядке, выкрашенной в ядовито-салатный и красный цвет у виска — дерзкому, юношескому штриху, так контрастирующему с его грозной сущностью.

Он замер, его дыхание прервалось. Никто не смел прикасаться к нему с такой... фамильярностью.

— Такой грозный зверь, — прошептала она, её пальцы нежно перебирали пряди, — а шёрстка... мягкая. Почти как у пушистика.

Слово повисло в воздухе — нелепое, детское, абсолютно абсурдное по отношению к нему.

Рейм не дёрнулся, не отпрянул. Напротив, всё его тело на мгновение обмякло, будто по нему пропустили разряд тока, парализующий волю. Глаза, ещё секунду назад пылавшие фанатичной преданностью, широко раскрылись, в них мелькнуло чистейшее, неподдельное изумление. Он выглядел ошеломлённым, как если бы его ударили чем-то совершенно неожиданным — не клинком, а пухом.

Из его груди вырвался странный, сдавленный звук — нечто среднее между хриплым выдохом и сбитым с толку мычанием. Он был «Зверем», «Тенью», «Стражем». Он был готов на убийство и самоуничижение. Но «пушистиком»?

Могучие плечи Рейма слегка подрагивали. Он опустил голову, прижимаясь той самой «пушистой» виском к её ладони, словно огромный, опасный кот, требующий ласки.

— ...Не смей... — прохрипел он, но в его голосе не было ни капли угрозы, только смущённая, почти детская уязвимость. — Никогда... не смей называть меня так.

Но он не отстранился. Он лишь глубже прижался к её руке, и в его протесте слышалось немое, отчаянное «продолжай».