72

Квартира Вовы встречала их уютным светом и запахом кофе с ванилью. Наташа, сияющая, открыла дверь и сразу потянула Адель в объятия. Валера лишь махнул Вове:

— Здарова, старший брат.

— И тебе не хворать, — усмехнулся тот, — заходите.

Внутри всё было по-семейному: на столе — пирог, чашки, бокалы, плед на диване, и какая-то чуть нервная радость в воздухе. Наташа подмигнула Вове и протянула Адель маленькую, аккуратно обёрнутую коробочку с бантиком.

— Что это? — Адель удивилась. — У тебя день рождения?

— Нет, у тебя. — Наташа хитро улыбнулась. — Открой.

Адель, всё ещё ничего не понимая, развязала ленту, приподняла крышку... и замерла. Внутри лежали крошечные белые чепчики, фото с УЗИ и карточка с золотыми буквами:

«Ты станешь моей крестной мамой?»

Адель выдохнула — коротко, неровно, как будто кто-то ударил прямо в сердце. Слёзы подступили неожиданно быстро. Она посмотрела на Наташу, на Вову, потом на Валеру — тот молча смотрел на неё, уже всё поняв.

— Вы... серьёзно? — прошептала она.

— Конечно. Ты же семья, — мягко сказала Наташа. — Мы с Вовой хотим, чтобы именно ты.

Адель сжала коробочку в руках, глаза блестели от слёз.

— Да... да, конечно! Боже мой...

Вова подошёл и крепко обнял сестру:

— Только без твоих закидонов. Это тебе не тусовки. Ты теперь почти мама. Почти.

— Почти — это по тебе, Вов. — Адель всхлипнула, но уже смеялась. — Ну всё, теперь я вообще не смогу никому в жизни отказать.

Валера подошёл ближе, приобнял её за плечи и прошептал:

— Крестная мама... Котёнок, это тебе идёт.

Она взглянула на него, и в этом взгляде было всё — растерянность, гордость, и немного страха. Жизнь шла дальше. Новая глава начиналась. И она уже пахла ванилью, чаем и крошечными пинетками.

— А крестный кто?

— Вадим

— Что значит Вадим? — Валера отстранился от Адель, резко посмотрел на Вову. — Ты издеваешься?

Вова спокойно поставил кружку на стол:

— Нет. Мы с Наташей подумали, и решили, что он справится. Он в последнее время поменялся, ты бы знал, если бы общался.

— Я не общаюсь с ним, потому что он гнида. — Валера даже не пытался скрыть раздражение. — Этот человек воровал у своей же матери и кинул меня на бабки, когда мне срочно нужны были.

— Это было давно, Валер, — Наташа вмешалась мягко. — Мы же не из-за тебя выбираем. Мы из-за ребёнка. Он обещал быть ответственным, и сейчас он встал на ноги.

— На какие, блядь, ноги? Он в тг-каналах продаёт сигареты из Беларуси! — Валера уже сорвался. — И это человек, которому вы доверите быть крестным?

Адель молча смотрела на него. Она впервые видела его таким напряжённым в этой компании. Он будто не знал, как остановиться — между злостью и обидой.

— Валера, — наконец сказала она спокойно. — Это не про тебя. Это не ты отец ребёнка, ты не крестный. Это их решение.

— Да блядь, ну как вы не понимаете? Он мой брат. Я знаю, что он за человек. — Он схватился за виски. — Он для фоток в сторис подойдёт, а потом? Сольётся или сделает хуйню, как всегда.

— Мы всё равно ему доверим, — твёрдо ответил Вова. — Потому что хотим, чтобы он почувствовал ответственность. И дал ему шанс.

Валера хмыкнул, бросил взгляд на Наташу, потом на Адель:

— Шанс. Зашибись. Может, тогда ещё и Никиту в крёстные позовём? Он тоже "поменялся".

В комнате повисла тишина.

Адель вздрогнула. Наташа опустила глаза. Вова сжал кулаки, но сдержался.

— Поехали домой, — выдохнула Адель.

Валера молча кивнул, бросив на прощание:

— Удачи вашему ребёнку. С такими крестным — она ему точно понадобится.

В машине стояла тишина, нарушаемая только звуком поворотников и гулом шин по асфальту. Но недолго.

— Че за истерику ты начал, блять? — резко бросила Адель, не оборачиваясь к нему. — Какая тебе вообще разница?

Валера сжал руль сильнее, взгляд упрямо вперился в дорогу:

— Большая. Очень даже большая. Тебя всё устраивает, да?

— Да, устраивает! — огрызнулась она. — А тебя, походу, всё бесит, и ты не можешь смолчать даже там, где надо!

— Ну вот, отлично! — почти закричал он. — Тогда ты будешь с ним теперь каждую ебаную неделю встречаться. Семейные праздники, фото, «крестный, крестный». Всё как ты любишь.

— Да ты сам себя слышишь? — Адель повернулась к нему с горящими глазами. — Ты перед людьми позоришься, Валера! Как ребёнок!

— Да мне похуй! — рявкнул он. — На людей, на мнение! Мне не похуй на тебя. На то, как ты спокойно принимаешь всё это дерьмо!

— Это не дерьмо, это просто крестный! — вспыхнула она. — Не ты решаешь! Это не твой ребенок, не твое дело!

— Ага, не моё. Но всё твое я, видимо, должен принимать на веру, как святую истину, да?

— Останови машину, — процедила она сквозь зубы. — Останови, нахуй.

— Да не буду я тебя высаживать, не выдумывай!

— Останови, блядь! — закричала она. — Я пешком дойду, лучше чем вот это всё слушать!

Он со скрежетом тормозов свернул к обочине и резко остановился.

Адель вышла, хлопнув дверью с такой силой, что Валера дернулся. Она пошла по тротуару, даже не оглядываясь. Он сидел в тишине, глядя, как она уходит — в темноту, в холод, в обиду.

Адель знала его до мозга костей — она даже не сомневалась, куда он поедет. Не станет её догонять. Не станет унижаться. Просто поедет к тому, кто всегда рядом, кто знает, когда молчать, а когда врубить правду так, что аж в животе скрутит. К Вахиту.

По дороге домой Адель швырнула каблуки в кусты, злющая и разбитая. Не от ссоры, нет — от того, что знала, как будет болеть у него внутри. И всё равно не смогла сдержаться.

А тем временем Валера уже сидел на кухне у Вахита, со стиснутыми челюстями, с разбитым голосом:

— Да мне просто, блядь, больно. Я с ней как с огнём — и задыхаюсь, и жить без неё не могу. Она меня бесит, она меня губит, но, сука, я её люблю. И не могу видеть, как ей кто-то ближе, чем я...

Вахит молча наливал. Он знал этот тон. Тот самый — когда уже не злость, а глухая тоска под рёбрами.

— Ты не дебил, Турбо. Просто влюблён, — отрезал он спокойно. — А влюблённые, они всегда на грани. И ты не слабый, понял? Ты просто... влюбился в Адель Щербакову. А это, брат, отдельный вид мазохизма.

— Ага... — Валера криво усмехнулся, глотнул из стакана. — Ты знаешь, я раньше всегда держался. По херу было всё. А сейчас? — он глянул на него стеклянным, злым взглядом. — Сейчас я жить не могу, если она не рядом.

— Потому что ты не просто влюбился. Ты выбрал. А она пока — нет, — вздохнул Зима и протянул сигарету. — Давай. Ещё налью?

— Давай, — кивнул Валера. — До дна. За то, что всё проёбываем. И всё равно не уходим.

Дверь хлопнула. Громко, будто ударом по виску.

Адель стояла в коридоре, босиком, с растрёпанными волосами, в майке, которую он когда-то дал ей "на вырост", а теперь она сидела на ней идеально. Но в этот момент она была как лезвие.

— Ты нажрался? — голос её дрожал не от страха. От ярости. — Ты не ответил мне. Ты просто ушёл. Вахиту всё рассказал, да? А со мной, с той самой — хрен тебе, да?

Валера молча кинул ключи на тумбочку, пошёл в кухню налить воды. Руки дрожали. Но он всё ещё молчал. Он устал. Просто устал быть не тем, кто нужен.

— Скажи хоть слово, Валера! — Адель подошла ближе. — Или ты у нас теперь немой?

— А что ты хочешь услышать? Что мне плевать, с кем ты крестишь детей? Что ты не уважаешь меня даже в мелочах? — он повернулся, в голосе было слишком спокойно. Слишком... опасно. — Я не твой друг, не твой сосед. Я тот, кто с тобой спит, живёт и, блядь, любит. А ты меня выставляешь клоуном.

— Ты что, ревнуешь меня к Вадиму?! — она фыркнула. — Это просто крестный. Просто!

— Мне похуй, кто он! Ты могла хотя бы спросить, Адель. — Голос его сорвался. — Просто спросить. Просто...

— А ты мог бы не вести себя как обиженная телка!

— Всё. Спи. Я — на диван.

Он повернулся, но её ярость догнала.

— Ты пойдёшь нахуй на диван! — закричала она. — И вообще, если ты такой обиженный — катись, куда хочешь! Мне не нужен вечно недовольный мужик под боком, понял?!

Он остановился у двери в гостиную. Повернулся. Глаза в глаза.

— А ты хочешь рядом клоуна, который будет молчать, когда его вытирают об пол?

— Я хочу мужчину, который не ссыт!

— А я хочу женщину, которая уважает! — гаркнул он.

Тишина. Грохот сердца. У неё и у него.

Он молча прошёл в гостиную, швырнул подушку на диван и плюхнулся спиной вниз. Адель осталась стоять в темноте, с дрожащими губами и руками, которые так хотели не кричать, а обнять. Но поздно.