не сегодня

— Бабуль, а что кушать? — донёсся голос Фроловой из прихожей, а через секунду она уже влетела на кухню, резко, без предупреждения.

Футболка её сползла с одного плеча, волосы были ещё влажные после душа и небрежно скинуты в пучок. На лице несколько пятен белой мази, точечно нанесённых на кожу: лоб, подбородок, висок. Вид усталый, но довольный.

— Дурёха, напугала! — качает головой Нина, не оборачиваясь от плиты.

— Прости. — Майя усмехнулась, мягко подскользнув к столу. — Так что у нас сегодня по еде?

— Уха, варёная картошка... если подождёшь минут пятнадцать будут вареники с творогом.

— Тогда я жду вареники, — серьёзно кивает Майя и усаживается на стул, перекидывая одну руку через спинку.

Ноги вытянуты вперёд, пальцы пошевеливаются от удовольствия. Свежесть после душа приятно холодит кожу. В уголке стола лежит початая газета, рядом чашка с заваренным чаем, давно забытая.

— А Соня где? — бросает через плечо бабушка, шумно сливая воду из кастрюли.

— Лежит. Сказала, не в силах встать, пока не восстановится после трактора, — хмыкнула Майя. — Думаю, сейчас переваривает ужасы сельской жизни.

— Так ты б ей тоже вареников принесла.

— Принесу, конечно. Только скажи, когда.

Нина оглядывается на внучку, улыбается. Мазь на лице, лень в позе, шутки сквозь зевоту. Всё это до боли напоминает летние вечера пятилетней давности. Майя снова как девчонка, только повзрослевшая.

***

На столе оказываются две тарелки. Вареники пахнут маслом и едва уловимым запахом кислого. От них поднимается пар, тянущийся к потолку тонкой дымкой.

Майя берёт вилку, обмакивает первый вареник в густую сметану и кладёт его в рот.

— Отпад. — улыбается она, жуя. Глаза щурятся от удовольствия, как у ребёнка, впервые попробовавшего любимое.

— Кушай, заечка моя. — с нежностью говорит Нина и, наклонившись, аккуратно стирает сметану с подбородка внучки пальцем. — Совсем взрослая стала... Ещё немного — и приезжать не будешь.

— Да конечно. — усмехается Майя, откидываясь на спинку. — Можете не надеяться. У меня тут пропуск на всю жизнь.

— Ну-ну. — Нина чуть качает головой, отводя взгляд к окну. — Все так говорят. А потом...

Она не договаривает. Только шумно выдыхает, опираясь на стол.

Майя опускает глаза в тарелку. Вареники теряют вкус на пару секунд, будто во рту вместо сладкого творога стоит горечь будущего.

— Не хочу уезжать, бабуль.

— А что вы делаете?

Голос за спиной заставил Майю вздрогнуть. Она обернулась. В дверях стоял Кирилл.

— Да так, о своём. — откликнулась Нина, бросив на него добрый взгляд. — Ты что-то хотел?

Мальчик пожал плечами, потом покачал головой и медленно прошёл к столу. Подтянул стул и уселся рядом с сестрой, поджав ноги.

— Май, а ты уже решила, что забрать хочешь? — спросил он неожиданно.

Голос самый обыденный, будто речь о тетрадках перед школой.

Майя моргнула, не сразу осознав смысл.

— Откуда забрать? — переспросила, нахмурившись.

Кирилл глянул на неё немного удивлённо:

— С Новосибирска. Ну... перед переездом!

Внутри что-то оборвалось. Вареник, который она уже почти поднесла ко рту, остался на вилке. Горло вдруг сжалось, и в следующую секунду она едва не подавилась воздухом.

— Переезд?.. — переспросила она уже почти шёпотом. Вопрос повис в кухне, как капля, вот-вот готовая сорваться.

Нина села напротив, опершись локтями о стол. Смотрела на внучку с тем выражением, которое не требовало слов. Не грусть, не тревога, просто тишина, наполненная знанием.

— Папа не говорил? — Кирилл наклонил голову. — Он с мамой Сони вчера болтал долго вечером. Говорил, что если уж уезжать, то всем.

Слово "всем" ударило по голове будто гулкий колокол.

Майя опустила вилку. Руки слегка дрожали.

— Ага... — только и выдохнула она. — Понятно.

***

— Да Соня! — голос Майи срывается на смех, отчаянный и счастливый.

Смех звонко разносится по комнате, отражаясь от стен, будто наполняя пространство искрами.

— Ты сама просила массаж. — ухмыляется Соня, сидя верхом, ловко удерживая равновесие. Её волосы растрёпаны, глаза блестят от удовольствия. То ли от близости, то ли от того, что ей всё удаётся.

Пальцы скользят по оголённой спине осторожно, почти заботливо. Но не без шалости. Вот они случайно задевают рёбра, вот — легко проходят по пояснице. И Майя тут же дёргается, сдавленно смеясь, прижимает руки к телу, будто это хоть как-то поможет.

— На такой массаж я не соглашалась! — восклицает она, почти захлёбываясь от щекотки, прячется лицом в подушку.

— Всё, не буду больше. — примирительно шепчет Соня, наклоняясь ниже. Но по глазам ясно что будет. Обязательно будет. Просто не сейчас.

На секунду в комнате становится тише. Только дыхание. Только тепло двух тел, вплетённое в мягкий свет ночника.

— Прикинь, Кирилл сегодня заявил, что мы переезжаем, — выдыхает Фролова, закрывая глаза и утыкаясь щекой в подушку. Голос ленивый, но в нём слышится напряжение. Словно она ждёт, что Соня засмеётся и скажет: «да бред это всё, не слушай его».

— Переезжаете? Куда?

Вопрос прозвучал не так уж громко, но слишком серьёзно.

Майя пожимает плечами, отводя взгляд в сторону окна, за которым уже сгустились сумерки.

— Не знаю. С батей надо поговорить.

Соня молчит. Пальцы на спине Майи будто замирают, больше не давят, не щекочут, просто лежат как-то рассеянно, почти забыто. В комнате стало тихо настолько, что было слышно, как за окном звякнули ветки, зацепившись друг за друга.

— Сонь? — тихо, почти шёпотом.

— Да нормально всё. — голос глухой, как из-под подушки. — Просто... зачем переезжать? У него же работа. У тебя школа.

Майя не отвечает сразу. Поворачивает голову и встречается с ней взглядом. И тот совсем не про переезд. Там что-то другое. Вопросы, на которые не придумали форму. Ощущения, которым пока нельзя дать названия.

— А ты хочешь?

Голос Кульгавой прозвучал будто невзначай, но слишком осторожно, с лёгким беспокойством, как будто вопрос был нужен не ради ответа, а чтобы убедиться, что с Майей всё правда в порядке.

— Да, — отвечает та без пауз, уверенно. — Хочу поменять всё.

На секунду наступает тишина. Соня лежит рядом, приподнимается на локте, вглядываясь в лицо Майи. Та не отворачивается. И в глазах у неё нет бунта или отчаяния.

— Но почему?.. — Соня хмурится. — Если бы мне сказали, что мы переезжаем, я бы уже... я не знаю, соплями давилась, наверное.

Она усмехается, но неуверенно. Как будто самой странно, что Майя может это принимать спокойно.

Фролова вздыхает и отворачивает взгляд к потолку.

— А что мне в Новосибирске? — голос ровный, тихий. — Друзей так-то нет, так что скучать не за кем.

Она на секунду замолкает. Потом добавляет:

— Тем более в квартире всё будет напоминать о маме.

Соня не говорит ни слова. Просто аккуратно ложится обратно рядом, тёплой щекой прижимаясь к плечу.

— А как там Миша? — вдруг спросила брюнетка.

Она и сама не поняла, зачем спросила. Просто в голове вдруг всплыл его образ.

— Миша? — Соня нахмурилась. — Не знаю, он в лагере до конца лета.Она пожала плечами. — Кайфует, наверное. Там хоть никто его не гоняет убирать за собой.

Майя хмыкнула, приподнимая бровь:

— Ну сестра, конечно... Даже братом не интересуешься!

— Больно он мне нужен. — Соня закатила глаза, лениво потянулась. — Мне мозги никто не песочит, и слава богу. Ну, не считая тебя, конечно.

— Как мило, — протянула Майя.

***

В бане пахло травами и чем-то терпким, еловым. Пар стоял густой, тёплый, как пушистое одеяло. Влажный, но не душный. Половицы скрипели мягко, когда Майя вошла следом за Соней, прижимая к груди полотенце. Родные уже разошлись, и теперь баня принадлежала только им двоим.

Они молчали сначала. Тело отвыкло от жара, но с каждой минутой становилось легче, мышцы будто расслаблялись, как глина в руках. Углы комнаты терялись в тумане пара. Изредка капли воды со ската крыши падали на металлическую крышку, издавая короткий, звонкий звук. Как одиночные ноты в этой густой тишине.

Соня сидела на нижней полке, поджав ноги. Влажные пряди прилипли к шее, щеки порозовели от жара. Она кинула на Майю короткий взгляд. Тот самый, из-за которого Фролову всегда накрывало изнутри: будто между ними было больше слов, чем они когда-либо произносили вслух.

— Жарко? — спросила Майя, глядя на Соню.

— Да, жарковато... — та приподнялась, откидывая со лба влажные волосы. Щёки розовые, ключицы блестят, губы  приоткрыты.

Майя опустилась рядом. Доски полка заскрипели под её весом. Их бёдра почти сразу соприкоснулись — кожа к коже. Горячо. Но в этом прикосновении было что-то естественное, почти успокаивающее.

Фролова перевела взгляд на русую. Сейчас, в полумраке, под покровом пара и тишины, та казалась не такой, как всегда. Не сдержанной и упрямой.

— Хочешь веником похлопаю? — тихо предложила Майя, чуть наклоняясь к ней.

Соня скосила глаза, подозрительно.

— Только душу из меня не выбивай. Я такое не люблю.

— Обещаю, буду нежно. — усмехнулась Майя, потянулась к венику и взяла его так, как когда-то показывала бабушка.

Соня медленно легла на полку, подложив руки под щеку. Деревянные доски были горячими, но терпимыми. Тело уже успело привыкнуть к жару. Влажные пряди волос растрепались по спине, обнажённая кожа блестела в полумраке то ли от пара, то ли от жара, то ли просто от того, как на неё смотрела сейчас Фролова.

— Ты ж меня не от зависти так разглядываешь? — лениво, почти с улыбкой, спросила Соня, не открывая глаз.

— От восхищения, — честно ответила Майя, — но если хочешь, могу ещё и позавидовать.

Она провела веником по спине девушки. Сначала осторожно, будто примеряясь. Листья слегка прошуршали, и Соня вздохнула, как будто выдыхая весь день.

— О, нормально... — пробормотала она, — можешь продолжать.

Майя работала медленно не потому что не знала, как, а потому что хотелось сохранить этот момент.

— Никогда не думала, что баня может быть такой... уютной. — вдруг сказала Соня, не открывая глаз. — Обычно это пахнет дедами и веником по жопе.

Майя рассмеялась тихо, почти беззвучно. Потом остановилась, убрала веник в сторону и, не думая, присела рядом.

— А тебя похлопать? — спросила Соня, оборачиваясь через плечо.

Майя кивнула без слов и тут же улеглась на живот, поправляя полотенце, чтобы оно не сбилось. Щека коснулась горячих досок, и в пару её лицо слегка покраснело.

— Я люблю пожестче, — подсказывает брюнетка, полусерьёзно.

— Это насколько сильно? — Соня приподняла бровь, беря в руки веник.

— Чтобы душу выбило, — с усмешкой отозвалась Майя, уткнувшись в согнутую руку.

Соня усмехнулась, но ударила осторожно. Листья проскользили по спине, по плечам, шорох тихо растворился в пару. Майя промычала в ответ, и, кажется, даже прикрыла глаза от удовольствия.

— Тебе не больно?

— По кайфу... — лениво протянула Фролова. — Дед намного больнее бьёт.

— Так давай позову. — хмыкнула Соня, делая вид, что встаёт.

— Дура, — Майя подняла голову и нахмурилась. — Я в полотенце. У меня бёдра открыты.

Соня сначала не поняла. Просто замерла, с веником в руках, в полушаге от шутки. Но потом взгляд её скользнул чуть ниже, к линии полотенца, где кожа начиналась уже не просто как «тело», а как что-то личное. И вместе с этим она поняла, что Майя говорит не про смущение.

Молча кивнула. Поняла и больше не шутила.

— А ты стеснялась когда-то своего тела? — поинтересовалась Майя, наклонившись чуть ближе.

Соня задумалась на секунду, потом улыбнулась с лёгкой ностальгией.

— Был такой момент... переходный возраст, понимаешь? Я тогда груди очень стеснялась.

Майя посмеялась.

— Почему? Что в этом такого?

— Ну, когда все девчонки ещё плоские, а ты уже нет.. в одной раздевалке с ними... Попробуй не стесняться, — Соня покачала головой и прищурила глаза, будто вспомнив нелепость ситуации. — Это у тебя ничего нет.

— Вот именно, — рассмеялась Майя. — Поэтому и стеснялась.

Она села поудобнее, туже затянув полотенце.

— А сейчас?

— Сейчас? Сейчас вообще всё равно. Удобно, никто взглядом не цепляет... почти.

— В смысле «почти»? — с недоумением переспросила Соня.

Майя сама не сразу поняла, что ляпнула. Точнее поняла, но не поняла, зачем это сказала.

— Юра... ну этот, мамкин сожитель. Один раз я в топе вышла, а он мне потом сказал: «У тебя вся грудь наружу».

Соня поморщилась. В топе? Грудь? Для неё Майя даже сейчас выглядела достаточно закрыто. В одно полотенце, а уж в топе и вовсе ничего особенного.

— Ублюдок, — пробормотала она.

Майя усмехнулась, будто отпуская воспоминание.

— Я думала, там и сгорю... — выдохнула Майя, нервно усмехнувшись. — Надеюсь, батя ему ебало сломал.

— Ты ему рассказала? — Соня посмотрела на неё с тревогой.

Майя замолчала. На секунду в её глазах что-то дрогнуло . Как будто где-то в груди натянулась тонкая, болезненная нить.

— Нет... — она опустила взгляд. — Я... побоялась.

— Побоялась чего?

Фролова замедлилась в движениях, пальцы судорожно вцепились в край полотенца.

— Побоялась, что он не поверит. Как мама.

Соня резко перестала дышать. Замерла, будто слова Майи ударили по ней неожиданно, точно током. Несколько секунд стояла тишина.

— Что? Не поверит чему?

Ответа не последовало. Только лёгкое покачивание головы. Тонкая линия плеч, будто сгорбилась ещё сильнее.

— Май, если он...

Майя резко отвела глаза, будто взгляд Сони мог прожечь её насквозь. Губы дрогнули, и голос сорвался:

— Я не могу рассказать ему об этом.

— Он реально трогал тебя?..Соня будто не дышала, глаза налились гневом и ужасом одновременно.— Сука... — выдохнула она, будто это единственное слово, способное вместить в себя всё. — Майя, ты почему молчишь?!

Фролова опустила глаза. Слова застряли в горле. Когда наконец заговорила, голос звучал глухо, сдавленно:

— Я не знаю... мне стыдно. Сонь, это мерзко. Мне от себя тошно.

Соня замерла, как будто внутри её что-то оборвалось. Потом быстро обняла.

— Нет, Май... — голос её дрогнул. — Это не ты мерзкая. Это он. Он педофил. Он.

Она положила ладонь на затылок Майи, притянула к себе.

— Ты должна сказать папе. Ты не виновата, слышишь? Не ты.

Фролова слабо мотнула головой.

— Я боюсь... вдруг он тоже не поверит... как мама.

— Он забрал тебя оттуда, а ты думаешь не поверит? Май, ты спятила.

***

Прохлада в доме от кондиционера и лёгкого, пахнущего травой воздуха с открытого окна придавала сил. Старики давно ушли спать, Кирилл свернулся калачиком, обняв подушку. В доме было так, как бывает только глубокой ночью в деревне. Где ни машин, ни криков, ни фонарей под окнами.

Соня лежала в комнате с Марией. Мама сидела рядом, в кресле, в хлопковой ночной майке, без макияжа и с распущенными волосами, с телефона в руке, с усталой, но живой улыбкой.

— Он, представляешь, прислал мне видео, как у них там фейерверк. Четыре утра, а у него уже вид как с иголочки. — Маша усмехнулась. — Я бы никогда не поверила!

— Миша? — уточнила Соня, приподнимаясь на локте.

— Ну да. — Кивнула Мария и убрала волосы за ухо. — Веселиться, видео шлёт. А тебе прочит не показывать. А ты, кстати, чего ко мне пришла? — Она повернулась к дочери, заглядывая в глаза.

— Майя к Лёше пошла, а я подумала... ну, просто посижу с тобой. Теплее как-то.

Мария чуть улыбнулась, но не стала лезть с вопросами. Только легонько коснулась руки дочери.

А буквально за стеной, в соседней комнате, Майя стояла у дверного проёма, стискивая край своей футболки пальцами, как будто от этого зависело, сможет ли она удержать себя в руках.

Она всё ещё стояла на пороге, будто не решаясь переступить грань. Но потом всё-таки зашла.Отец сидел на кровати, уткнувшись в телефон, с нахмуренным лицом. Услышав её шаги, сразу отложил экран в сторону.

— Пап? Спишь?

— Нет. — Он повернул голову. — Что такое?

— Я... — Ком в горле встал внезапно, как глухая стена.

Она сделала шаг ближе, опустив глаза, будто искала слова где-то на полу. Хотела сказать об этом. Но знала, что не может. Слова были, но как будто не принадлежали ей. Не выговаривались.

— Я спросить хотела... — с усилием выдохнула. — А ты завтра в город поедешь?

Алексей приподнял брови.

— Должен вроде. А что, тебе что-то надо?

— Маска для волос. Закончилась.

Он чуть нахмурился, отстраняясь от спинки кровати.

— Мы же недавно покупали...

— Я просто... Соне её наношу постоянно. И тёте Маше дала попробовать.

— Ладно, — отозвался спокойно. — Если поеду — куплю.

Майя кивнула.Она хотела сказать "спасибо", но язык прилип к небу. Поэтому просто развернулась, пробормотала "спокойной ночи" и вышла в коридор.

Каждый шаг отдавался внутри. Она чувствовала, как дрожат пальцы на руках, как перекатывается пустота внутри груди. Ноги были ватными, горло сжатым.

Она не смогла.Она сбежала от важного разговора в жизни.И с этим ощущением — слабости, страха, вины и чего-то ледяного внутри — она медленно вернулась в комнату. Она скажет. Но не сейчас. Не сегодня.