колыбельная

— Миша, иди сюда! — в спешке хватает Соня за руку младшего брата. Тот не задаёт вопросов — просто следует за ней, сжимая в кулачке машинку.

Она тянет его в комнату, захлопывает за собой дверь и сразу же включает пультом первый попавшийся канал. На экране мелькает яркий мультфильм с дурацкими голосами. За стеной грохот. Мужской голос перекрывает всё. Кажется, он трескается от ярости.

— Только не выходи, ладно? — шепчет Соня, наклоняясь к брату. Тот кивает и жмётся к подушке.

И в этот момент — удар. Не дверь, не полка, не шкаф. Он глухой, тяжелый, по-живому. Его будто слышит даже ковёр под ногами.

Соня, стоя у стены, всё ещё чувствует, как это проходит сквозь неё, сквозь рёбра и позвоночник. Холодная дрожь. Не страх. Привычная, тупая ясность.

Она уже знает, что будет. Шум. Крики. Молчание. И боль. Но не её.

А мамина.

Ещё один сдавленный всхлип за стеной. Не крик, нет, скорее звук изнутри, как будто воздух вырывается из сломанного сосуда. Соня выходит. Ей плевать. На него. На его ремень. На всё.

В коридоре свет лампы, искажённый силуэтом. Мужчина в форме, крупный, бледный от злости, держит мать за ворот. Та что-то пытается сказать, но получает пощёчину. Звук звенит в ушах, будто ударили не её, а Соню.

— Неблагодарная тварь! — орёт он, сжимая кулак.

Он снова поднимает руку, и тогда:

— Не трогай маму! — Соня, маленькая, худенькая, бросается на него и толкает в спину. Не сильно, но резко.

Он замирает. Не оборачивается сразу.

— Уйди.

— Не уйду! Я полицию вызову! — губы дрожат, но голос звонкий, как железо.

— Сонечка, зайчик, иди, пожалуйста... — срываясь на шёпот, просит мама. Губы у неё потрескались. Глаза полны страха.

Он поворачивается. И улыбается. Только эта улыбка — не человеческая. Как у зверя. Как будто что-то в нём выключилось, а вместо души только холод и злость.

— Что ты сказала?

Соня пятится. Шаг назад. Горло сжалось.

— Глухая?! — орёт он. — Что ты сказала?!

Она даже не успевает ответить.

Он резко хватает её за руку, потом — за волосы, и тело летит вниз, как тряпичная кукла. Голова больно ударяется об пол, укрытый ковром, бесполезная защита. В ушах начинает звенеть, как будто кто-то включил высокую ноту и больше не выключает.

Её поднимают. Силой. Резко. Тело не слушается, ноги подгибаются, но он продолжает держать, тянуть, кричать. Всё сливается: лицо матери, потолок, свет, шум, тьма.

Всё плывёт. Пространство как будто сжалось, свернулось в себя, стало вязким, мутным. Из этого липкого сна доносится лишь одно — голос. Сначала глухо, будто из-под воды:

— Сонечка! Сонь, ты слышишь меня?

Не мамин. Не его. А... её.

Софья резко открывает глаза, с силой втягивая воздух, как будто вынырнула из глубины. Перед ней лицо Майи. Бледное, встревоженное. Та держит её за плечи, слегка трясёт, а когда видит, что глаза открыты, сразу начинает гладить по щекам, осторожно, успокаивающе.

— Всё хорошо? — тихо, но с надрывом спрашивает Майя. Голос дрожит.

Соня судорожно оглядывает комнату. Тени, стены, окно... Всё на месте. Всё знакомо. Здесь нет его. Нет того ужаса.

— Сонь... это сон. Слышишь? Просто сон. — говорит Фролова, мягко, почти шёпотом.

Соня кивает. Медленно. Как будто голову держит не она. А внутри всё равно... клокочет. Душит. В груди тяжело, в горле будто узел. Она знает, что это сон. Его нет. Мама в соседней комнате. Здесь безопасно.

А слёзы уже катятся по щекам. Молча. По одной. Руки дрожат. Одеяло путается, мешает, хочется сбросить с себя всё.

— Май...

— Тише, сейчас. Подожди. — голос у брюнетки уже твёрже.

Она быстро наклоняется, открывает тумбочку, достаёт блистер с таблетками. Быстро выдавливает одну, хватает стакан с водой, и всё это в секунды, точно, будто на автомате.

— На. Выпей. — аккуратно протягивает ей.

Соня берёт. Не спорит. Не спрашивает. Глотает таблетку быстро. Вода холодная, будто возвращает в тело ощущение реальности.

Майя тихо садится рядом. Без лишних слов обнимает за плечи, одной рукой прижимая к себе русую макушку. Другой гладит по голове, нежно, мягко, как будто убаюкивает. Соня не сопротивляется. Только прячется ближе, почти вжимается в её грудь.

— Всё хорошо, ты со мной... — шепчет Майя, покачивая её. — Маленькая моя, не переживай. Я тут. Всё, всё уже позади.

Соня всхлипывает, судорожно втягивая воздух. Не от сна уже. От её слов. От их интонации. Тихой, ласковой, будто для ребёнка, будто в детстве, когда кто-то был рядом и защищал. Эти слова пробивают её насквозь, как тонкий луч сквозь толщу тяжёлого кошмара.

Майя продолжает гладить по голове. А потом, почти на вдохе, начинает шептать:

— Котя, Котенька-коток,Котик-серенький хвосток...Баю-бай, баю-бай...Хвостик серенький,Лапки беленькие,Баю-бай, баю-бай...

Слова льются тихо, плавно, как будто сами укладываются на уставшее сердце. Голос Майи ровный, почти незаметный. Не пение, а дыхание. Не колыбельная, а спасение.

Соня сжимает в пальцах край её футболки, как будто зацепившись за реальность. Её дыхание становится медленнее, всхлипы затихают. Она всё ещё дрожит, но дрожь теперь тонкая, остаточная как тень на воде.

А Майя не останавливается. Покачивает. Шепчет. Прижимает к себе крепче, будто бы защищая от всего, что могло бы снова вернуться.

***

— Майя, ты чего не спишь? — спросила Мария, всё ещё с сонной хрипотцой в голосе.

Они столкнулись в полумраке коридора: Мария, видимо, возвращалась с кухни, с бутылкой воды в руке. На ней была лёгкая ночная рубашка и мягкие носки. Свет не включён — только слабое отражение луны из окна.

Майя остановилась. Провела рукой по волосам, взлохматив и без того растрёпанную прядь у лица.

— Не знаю. — сказала тихо.

Мария слегка улыбнулась, подошла ближе. Не говоря ни слова, большим пальцем стёрла что-то из уголка Майиного глаза. То ли соринку, то ли след от слезы.

— Плохо спала? — спросила уже мягче, почти шёпотом.

Майя заметно мотнула головой.

— Нет.Просто... Соне кошмар приснился.

Мария нахмурилась, но не строго. Понимающе.

— Хорошая моя... — выдохнула она так, будто поняла больше, чем было сказано.

Она медленно выставила руку. И Майя шагнула в объятия сама, без слов. Прильнула, уткнувшись в плечо. От тёти Маши пахло свежестью, как от Сони, только с примесью лёгких духов и чего-то сладкого. Женщина обняла крепко, но ненавязчиво. Провела ладонью по спине, задержалась на затылке.

Потом отстранилась, легко, но с теплотой.

— Иди спать, ещё рано. Утро подождёт.

Майя кивнула. Без слов.

***

Двор, освещённый солнцем, казалось, впитал в себя всю жару за эти часы. Воздух стоял неподвижно, плотный и горячий, будто можно было коснуться его рукой. Дышалось тяжело, кожа прилипала к ткани, а теней почти не осталось, они сжались под деревьями, спасая только муравьёв.

Где-то со стороны огорода доносились голоса сдержанные, но напряжённые. Потом всплеск раздражения, перебранка, потом снова тишина, прерванная только стрекотом кузнечиков.

Майя осторожно ступала по раскалённой плитке, ведущей вдоль дома. Ступни обжигало, как будто шла по сковороде, и каждый шаг отдавался в теле. Она в сотый раз мысленно выругалась за то, что не надела шлёпки. «Два шага, ничего страшного» превратились в настоящее препятствие.

— Работаем? — спрашивает Майя, весело прищурившись и сделав из ладони козырёк, будто кепку. Она заглядывает в беседку, где сидят отец и дед.

— Нет, — коротко отвечает Алексей, не поднимая глаз.

— Удивительно... — тянет Майя, поднимаясь по ступеньке и плюхаясь за стол, на стул.

Она берёт со стола полупустую кружку и заглядывает внутрь, будто просто так, не ради воды, а ради оценки настроения.Пауза зависает тяжёлая. В воздухе — тёплая пыль, запах скошенной травы и что-то ещё... напряжение. Она его чувствует.

— А что, спорите тогда? — осторожно спрашивает, глядя сначала на отца, потом на Степана.

— У твоего отца мозгов нет, — заявляет Степан, сложив руки на груди и глядя мимо, в сторону яблони.

— Да что не так?! — раздражённо бросает Алексей, резко опираясь локтем о стол.

Майя моргает. Брови поднимаются, губы сжимаются в тонкую линию. Неловко прочищает горло:

— Что случилось?

— Ничего, — отвечают оба одновременно, враз, как по команде.

Слишком синхронно, слишком быстро.

Майя смотрит на них, прищурившись.

— Верю. — тянет, будто совсем не верит. — Просто громко думаете, да?

Алексей поджимает губы, Степан делает вид, что ковыряет ногтем в трещине на деревянной доске стола.

— Просто... мнение не сошлись, — бурчит отец. — Пустяки.

Они снова молчат.

— Ну и ладно, — фыркает она, поднимаясь. — Мне всё равно, если вы собираетесь менять дом, не говоря мне. Я всё равно всё узнаю. Рано или поздно.

— Никто ничего не меняет, — тут же бросает Алексей, но голос его звучит натянуто.

Майя ничего не отвечает. Просто уходит, оставляя за собой тень догадки.

***

Тёплый, плотный воздух не отступал ни на шаг. Он словно лежал на плечах, давил на грудь, лизнул каждую щёлочку на коже. Солнце прожигало насквозь, ослепляя до белых пятен, вытягивая последние силы. Камни под ногами перекатывались, скользили, пылили. Ступать было неприятно. Сухая трава кололась, а каждая неровность отдавалась в пятки.

Пот катился по шее и лопаткам, скапливался под майкой липкой массой. Майя вытерла лоб тыльной стороной ладони, не открывая глаз.

— Я уже заебалась, — тяжело выдохнула она.

Ноги подкашивались, в горле пересохло так, будто она съела горсть песка. Всё зудело, особенно между лопаток, где липкий пот склеил кожу.

— Не одна ты, — пробурчал Стас, легко пихнув её в спину, чтобы та не отставала.

— Чтобы я ещё раз согласился на "пойти прогуляться", да ещё днём, в плюс сорок.

— Салаги, — не оглядываясь, усмехнулась Соня, шедшая впереди. На ней почти не было пота. Только лёгкий румянец на щеках. Спину держала прямо, шаг уверенный, плечи свободные. — Как в армии будете выживать, если от трёх километров сдохли?

— Я не годен, — прокашлялся Дима где-то сзади. — Мне вообще по хую.

— Ой, всё, — отмахнулась Майя, шлёпая ногой по очередному камню. — Сами же и предложили на холм прогуляться.

Она не знала, кто именно подал идею, но сейчас была готова продать душу за тень и колодец.

Стас шёл молча, сжав зубы. В руке болталась бутылка воды — наполовину пустая. Он бдительно следил за тем, кто сколько сделал глотков.

— Слышь, давай без геройства, — обратился он к Соне. — У нас тут не марш-бросок. Ты как с батарейкой, а мы уже трупы.

— Трупы молчат, — отрезала она. И добавила, обернувшись:

— Вон, тень будет за поворотом. Потерпите.

И правда — где-то впереди темнела стена деревьев. Обещание прохлады. Земли под ногами, наконец, без камней. Может, даже полежать удастся.

Долгожданная тень оказалась небольшим раем. Просто от дерева — одинокого, один-одинёшенького, будто забыли о нём люди, но оно упрямо продолжало расти здесь, в этом палящем углу деревни.

— Слава богу! — первый падает под него Романов, раскинув руки, как после победы.

Рядом с шумом садится Соня, а между ними устраивается Станислав. Потеют молча, почти.. кто как: кто жалуется, кто ругается, а кто уже не может даже шевелиться.

— А мне куда? Вы всю тень заняли! — возмущается Майя, делая из своей футболки импровизированный веер. — Вот суки.

Она даже не думает. Просто опускается на колени, а затем всей спиной наваливается на Соню, почти лежа на ней. Та упирается спиной и плечами в шершавый ствол, морщится от грубого касания коры.

— Эй, я тебе что, стул? — возмущается Соня, чуть откидываясь.

— Как хочешь, пойду к Стасу. — Майя делает вид, что собирается перекатиться вбок, уже на локтях.

Но тут тёплые, горячие от солнца ладони обвивают её за талию и уверенно прижимают обратно.

— Сиди уже, — звучит отрывисто.

Фролова улыбается. Ладони свои поверх чужих устраивает, мягко. А потом делает ленивый вдох носом, как будто вдыхает тепло Сони, неба и выжатого солнцем лета.

— Долго вы ещё будете тут устраиваться? — бубнит Дима. — Мы умирать собрались, а у вас свидание.

— Это не свидание, это выживание, — отвечает Майя с невозмутимостью.

— Ну выживайте тише. Романтику потом устроите.

— Устроим, — тихо, почти в шутку, подтверждает Соня.

— Почему мы попёрлись сюда сейчас. если хотели встретить просто закат? Типа... могли бы в восемь прийти. — устало бормочет Елизаров, вытирая пот со лба.

— Так получилось... — выдыхает Дима, будто оправдываясь.

— Вы просто придурки. — отрезает Соня, не глядя. У неё голос спокойный, но уставший. Кажется, она всерьёз разочарована в коллективном уме.

Майя усмехается. Её глаза уже почти сомкнуты, веки тяжелеют от жары и утомления. Разум будто поплыл, как расплавленный лёд, оставляя за собой только тепло и мутную тишину. Где-то внутри — гулкий звон, как после бега. Всё уже не важно.

Но вдруг — рядом с самым ухом:

— Не спать! — резко, почти командно.

От неожиданности всё внутри дёргается. Её рёбра ловят чьи-то ловкие пальцы — коротко, точно, с явным намерением. Щекотка пронизывает моментально, выбивая из расслабленного тела остатки лени.

— Нахуй иди! — выкрикивает Фролова с рефлекторной яростью, сжимаясь в комок, будто пытаясь спастись от невидимой атаки.

Кульгавая только смеётся, убирая руки. Беззлобно, но с искрой озорства. Её глаза щурятся от солнца, а на губах лукавая ухмылка.

— Работает, между прочим. Никаких снов на дежурстве. Даже в тени.

— Я не спала почти, между прочим, из-за тебя! — Майя насупленно смотрит на Соню и показывает ей язык, будто ей десять лет, а не шестнадцать.

Парни переглядываются. И почти сразу начинают смеяться.

— Чё вы ржёте? — хмурится Фролова, кутаясь в футболку. Она чувствует, что дело нечисто, и это напрягает.

— Да тебе метку в видном месте оставили, а теперь мы знаем, откуда она. — сдерживая смех, говорит Елизаров, указывая подбородком на её шею.

Майя инстинктивно трогает пальцами кожу на шее. Пятно. Засос, про который она совсем забыла. Щёки вспыхивают, будто она только что в солнце лицом окунулась.

— Вообще-то у нас ничего не было, — бурчит она, чувствуя, как паника пытается вылезти наружу. — А это...

— Пробник, да? — с широкой ухмылкой вставляет Дмитрий.

Он тут же получает подзатыльник от Майи, не слишком сильный, но показательный.

— Да всё! — смеётся он, потирая голову. — Я пошутил! Блин, какие вы нежные.

— Просто завидуешь, что у тебя пробника даже не было. — парирует Соня, невозмутимо поправляя волосы.

— Вот и поговорили, — ворчит Станислав, но видно, что он едва сдерживает очередной смешок.

Майя опускает голову, прикрывая шею ладонью. Но в глубине души тепло. Засос всё же от Сони. И пусть стыдно — но всё равно приятно.

— Май, а внатуре, чё не спала? — Стас слегка толкает её в плечо, отрываясь от бутылки воды. — Ты же обычно как убитая.

— Просто кое-кому кошмар снился. — с ленивой улыбкой отвечает Майя и тут же закидывает руку через плечи Сони, притягивая её ближе. — Я потом пол-ночи переживала, что ей опять что-то приснится.

Софья хмыкает, вспоминая всё так отчётливо, будто не сон был вовсе. Зелёные глаза в темноте, внимательные, почти испуганные. Тихий шёпот у самого уха. Ладонь, что гладит по волосам, будто успокаивая ребёнка. Тепло. Безопасность.

— Кадет, а чё снилось?— из-за плеча Стаса высовывается Дима, на лице — не насмешка, а скорее искренний интерес.

Софья чуть поворачивает голову в его сторону, не отстраняясь от Майи.

— Отчим. — коротко. Без эмоций. Плечами чуть пожимает. Словно бы случайно уронила.

— Отчим? — почти одновременно переспрашивают Дима и Стас.

Соня кивает.

— Отчим. Мудак, с которым я жила раньше... — она чуть наклоняет голову, в глазах сухое спокойствие.

Смех у неё выходит лёгкий, но без радости, скорее, как рефлекс. Ни тени жалости, ни горечи, будто рассказывает не о себе. Просто факт.

— Мне снилось воспоминание. Первый раз, когда он на меня руку поднял. — она щурится от солнца, бросает взгляд вдаль. — Я проснулась, потому что меня Майя трясёт. Дёргает. Смотрит сверху и дрожит вся.

Майя тут же оживляется, резко поворачиваясь к ребятам:

— Да она сама шептать что-то начала, всхлипывать. Я просыпаюсь, а у неё дыхание сбито, пальцы как лёд, — торопится объяснить. — Я вообще не сразу поняла, что это не со мной что-то. У меня там паника началась, серьёзно.

Её голос звучит почти раздражённо — будто злится, что не смогла сделать больше.

— Ну и что, я проснулась, — чуть тише продолжает Соня. — А она как будто сама из кошмара только выходит. Смотрит, как будто боится дышать. Успокаивает меня, хотя сама только что почти плакала.

Стас с Димой переглядываются. Улыбок нет. Только какое-то молчаливое уважение в взглядах.

— Успокоила в итоге? — спрашивает Дима, лениво откинув голову на ствол дерева.

Соня усмехается, не открывая глаз:

— Она мне таблетку дала какую-то. А потом ещё... про котёнка какого-то пела.

— Про котёнка? — переспросил Стас, склонив голову вбок.

Майя улыбнулась, скромно, почти смущённо.

— Ну... колыбельная такая. Котя, котенька-коток... — и напевает полушёпотом, фальшиво, как будто всё ещё ощущает ту ночь.

Соня приоткрывает один глаз и смотрит на неё.

— Почему именно колыбельную?

— А что ты хотела? — фыркает Майя, но голос у неё мягкий. — У меня брат мелкий, я ему раньше каждый вечер что-нибудь напевала. Помогало. Он, когда совсем малышом был, только под это и засыпал.

Она говорит без гордости, скорее с привычной заботой.

— Ну теперь и я вот засыпаю. — сонно усмехается Соня, устраиваясь удобнее и всё-таки кладя голову на плечо Майи. — У тебя вообще голос успокаивающий.

— Конечно. — механически отвечает Майя, и сама смеётся, уткнувшись носом в макушку Сони.

— У вас реально вайб как у старой пары. — протягивает Стас, щурясь на солнце.

— Сам ты старая пара. — бурчит Майя, но не двигается.

Романов кашлянул в кулак, наигранно, привлекая к себе внимание:

— Старая пара и старик, я всё понимаю... Но может, мы всё-таки будем двигаться дальше?

— Нет! — отвечают в унисон сразу несколько голосов.

— Мне и тут хорошо, — лениво отозвалась Майя, не открывая глаз. Голос у неё был довольный, расслабленный, будто она и правда лежала на пляжном шезлонге, а не на чужих ногах под раскалённым деревом.

— Конечно, у тебя место козырное, — проворчал Стас, скривившись. — На живом диване.

Майя только хмыкнула, не меняя положения:

— Иди на Диму приляг, чем тебе не место?

— А почему сразу я? — возмутился Романов, приподнимаясь на локтях. Брови у него были почти в одной линии. Явно не оценил предложение.

— Зай, не ломайся, — протянул губки Елизаров, уже подползая поближе. И прежде чем кто-то успел пошутить, взгромоздился сверху, театрально устраиваясь с удобством. — Уф, вот это сервис!

— Мне тебя тоже за талию обнимать? — с ухмылкой уточнил Дима, но руки не двинул.

— Само собой. И засос на шее тоже организовать можешь, чтоб все видели — занято!

Майя рассмеялась, уткнувшись лбом в плечо Сони:

— Придурки.

Соня наклоняется к ней, прижимаясь носом к уху:

— Это вторая старая пара, — прошептала, и, не давая Фроловой успеть ответить, оставила лёгкий, почти невесомый поцелуй на её щеке.

***

— Ура, цивилизация! — выдыхает Стас, делая широкий шаг вперёд и оступаясь. — Почти. Ну почти же.

— Травы хоть меньше, — замечает Дима, вытирая лоб. — А то я уже думал, что умру в зарослях, как герой.

— Тебе бы только умереть где-нибудь, — толкает Майя. — Ты в тени только что чуть не умер, теперь на склоне. Ты вообще выживаешь как?

— С любовью, — мечтательно отвечает он и кидает взгляд на Стаса, тот закатывает глаза и молча протягивает воду.

Соня идёт впереди. С рюкзаком за плечами, с запылёнными кроссовками и упрямо прямой спиной. У неё из всех будто бы второе дыхание открылось.

— Ты откуда столько сил берёшь, робот? — возмущается Майя, снова нагибаясь, чтобы отмахнуться от ветки.

— С вас, нытиков, — усмехается Соня. — Я на вас смотрю и понимаю, что ещё жива.

— Ну так отдохни и ты, — предлагает Майя, подходя ближе и цепляя пальцами её за рюкзак. — Давай вместе посидим, страдать будем.

— На вершине посидим. Почти дошли.

И правда — за следующим взлётом открылось ровное, вытоптанное место. С холма открывался вид на деревню, раскинувшуюся внизу, на поле, разлинованное зелёными и золотыми полосами, и на небо, где солнце медленно ползло к горизонту, наливая всё тёплым, мягким светом.

— Ну... красиво, — первым признаёт Дима. — Почти стоит всей этой адской дороги.

— Почти? — приподнимает бровь Стас.

— Ну, если бы я не вспотел, как булка в микроволновке, — вздыхает Дима и садится прямо на землю. — Тогда сто процентов.

— Что мы будем тут делать? До заката ещё далеко... — закидывает руки за голову Станислав, бросая взгляд на всё ещё яркое небо.

— Делайте что хотите, — доносится глухо из стороны, где растянулась Майя.

Все трое синхронно оборачиваются. Майя лежит на животе, спрятав лицо под снятую футболку. Волосы растрепались, локти торчат в стороны, спина блестит от солнца.

— Нормально, — хмыкает Дима. — А колыбельную кто петь будет?

— Точно не я, — отзывается Фролова, не двигаясь.

— Я могу! — вскидывается Стас. — Только у меня голос как у ржавого трактора.

— Тогда не надо, — криво усмехается Соня, подтягивая колени к груди. — Я не хочу, чтобы мои перепонки лопнули.

— Димась, ты слышал? Она меня обижает! — Стас шмыгает носом театрально и утыкается головой ему в плечо. — Скажи ей что-нибудь, ты же меня любишь.

— Мы расстаемся, трактор. — с каменным лицом отшучивается Дима.

— Вы как старая семейная пара, — бормочет Соня, закатив глаза.

— Это ты сейчас ревнуешь? — оживает Майя из-под футболки. — Потому что у нас тоже старая пара, между прочим.

Соня молча переползает ближе и без стеснения наваливается на Майю сверху, облокачиваясь подбородком на её плечо.

— Тогда я ревнивая жена, — шепчет она, а затем тихо, почти незаметно касается губами её щеки.

— Ну всё, пошёл сериал, — Стас прикрывает глаза рукой. — Сейчас будет сцена: «не трогай мою женщину» и кто-то полезет в драку.

— Вы достали, — устало фыркает Майя, хотя в уголках её губ уже живёт улыбка. — Никто не хочет просто лечь и молчать?

— Хочу, — Соня зевает. — Но ты громкая.

— А ты тяжёлая, — отвечает Майя, шевеля плечом.

— Господи, можно я реально уйду? — Стас встаёт, стряхивает траву с шорт. — Только предупрежу: если меня сожрут комары, то это будет на вашей совести.

— Можешь обмазаться землей. Или пыльцой, как лесной дух, — предлагает Дима.

— Или травой обмотаться, как мумия, — добавляет Соня.

— Или просто сиди с нами и молчи, как нормальный человек, — подводит итог Майя, и, наконец, стягивает с лица футболку, прищуриваясь на солнце.

***

Лето парит в воздухе — вязкое, насыщенное, тихое. До заката ещё далеко, но уже чувствуется, что день склоняется. Где-то внизу кричат дети. Шорох кузнечиков. Всё немного замедлилось.

Время тянулось медленно, будто лениво ползло по разогретым камням. Воздух был тёплым, почти вязким, он как будто обнимал кожу, заставляя чувствовать, как загар буквально впитывается в тело. Где-то жужжали насекомые, в небе медленно плыли облака, солнце клонилось к горизонту, но ещё не торопилось исчезать.

— Расскажите что-то интересное, — вяло прошептала Соня, не открывая глаз.

Говорила тихо нарочно. Рядом, уткнувшись в её бок, дремала Майя. Она почти спала, дышала ровно, время от времени подрагивала ресницами. Соня машинально проводила пальцами по её спине.

— Например? — лениво отозвался Стас, зевнув. Он лежал, раскинув руки, вытянувшись на траве, как морская звезда.

— Что-нибудь с детства, — Соня приподняла брови, не открывая глаз.

Пару секунд тишина. Потом парень шумно выдохнул, будто перебирал в голове воспоминания.

— Я когда мелкий был, иногда ночевал у соседей...

— Зачем? — уточнила Соня, повернув голову к нему.

— Ну, родители в город уезжали, а меня с собой не брали — маленький был, тягать не хотели. А у них семья простая, тётка такая добрая. И я у них спал на печке.

— Романтика, — усмехнулась Соня.

— Там ещё дочка была у них. Лет на пару старше меня. Она, короче, любила на той печке спать. Ну и однажды, я там уже развалился, дремлю, а она берёт — и тянет одеяло на себя.

Соня открывает один глаз, приподнимается на локте.

— И?

— Я слетел с печки. Вниз. Прямо на корзину с бельём. А там скалка, представляешь?

Соня хохотнула.

— Руку сломал. — Стас дёрнул плечом. — В нескольких местах. Ну, ладно, в двух. Но всё равно!

— Ой, трагедия века, — смеётся Соня. — Надеюсь, девочка извинилась?

— Она сказала, что это я сам виноват. Что нечего было всё одеяло забирать. А я просто тёплое место нашёл, понимаешь?

Соня прижимает губы, стараясь не рассмеяться громче, чтобы не разбудить Фролову, но та шевелится, зарываясь носом ей под шею.

— Ты мешаешь мне слушать, — бормочет Майя сквозь сон. — И вообще, ты тоже однажды одеяло отобрала.

— Потому что ты лежала поперёк всей кровати, — отвечает Соня, улыбаясь. — И дышала мне в ухо. Как паровоз.

— Я тебя согревала... — шепчет Майя, и снова затихает, пряча улыбку.

— Видишь, — кивает Стас. — Женщины всё перевернут так, что это ты виноват. Даже если у тебя гипс. Даже если ты с печки упал. Даже если ты просто лежал!

— А я помню, когда мелкая была, жутко не любила детский сад, — внезапно заговорила Соня, перебирая в руках травинку.

Стас сразу же улыбнулся, будто угадав, к чему идёт рассказ:

— Я тоже. Ад на земле.

— Не-не, я тогда придумала гениальный план. Решила просто... уйти, — в голосе Кульгавой зазвучала насмешка над самой собой. — Ну, типа, вышли мы на прогулку, и когда воспитательница отвернулась, я дернула в сторону забора.

— Получилось?

Соня мотнула головой, усмехаясь:

— Почти. Я уже почти подошла, уже представляла, как убегаю в закат. Как в кино, знаешь?.. И тут сзади! За ворот футболки. И голос такой спокойный, взрослый: «Девочка, ты с какой группы?»

Стас рассмеялся, запрокидывая голову назад:

— Пиздец лошара.

— Спасибо за поддержку, — фыркнула Соня, прищурившись. — Между прочим, я тогда ревела от унижения, как мышь на допросе.

— Надеюсь, тебя хотя бы не наказали?

— Меня потом на ручках обратно отвели. А я просто хотела домой. К маме и мультикам.

Майя, до этого полуспящая, хрипло засмеялась:

— Ну ты даёшь... Шпион с детсада. И провалила первую миссию.

Соня пожала плечами, совсем не смущаясь:

— Все легенды с чего-то начинают.

— Да, с провала под забором, — подхватывает Стас. — Агент 000 — ноль шансов, ноль успехов, ноль побегов.

— А ты бы попробовал сбежать из группы «Светлячки», когда на тебе резиновые сапоги и шарфик до колен, — парирует Соня.

— Легендарное снаряжение, — кивает Стас. — Почти как у спецназа.

— Только вместо бронежилета жилетка с божьей коровкой и имя на кармашке.

— А главное оружие это слёзы и обвиняющий взгляд, — говорит Майя, еле сдерживая смех.

***

— Убейся! — визжит Фролова, почти спотыкаясь на повороте, уворачиваясь от Стаса, который, не щадя себя, мчится за ней с кузнечиком, с гордостью держа его двумя пальцами за лапки.

— Да он же даже не прыгает! — орёт Стас. — Он милый! Его зовут Андрей!

— Себе его и женишь, урод! — срывается в голос Майя и резко меняет траекторию, удирая в сторону куста.

На фоне этого весёлого безумия, Соня только лениво тянется за бутылкой воды, бросая на них сонный взгляд из-под полуприкрытых век. В уголке губ — ленивая, но искренняя улыбка.

— Придурки. — замечает она с тёплой усталостью.

— Не то слово, — кивает Дмитрий, устраиваясь поудобнее на своей куртке. — Всегда такими были.

Соня поворачивается к нему, хмыкнув.

— Да?

Дима только кивает, отхлёбывая воду. Его взгляд скользит в сторону всё ещё орущей и убегающей Майи.

— Они, будучи малолетками, всю деревню на уши ставили. Все думали, с возрастом хоть немного утихомирятся. Ага, щас.

— Ну? Например?

— Голову пацану разбили. Случайно, конечно. Криков тогда стояло.. мама не горюй. На сеновал ночью сбежали. И.. девочку маленькую увели на речку, никому не сказав.

Соня усмехнулась, представляя себе двух мелких сорванцов — лохматых, грязных, с лихими глазами и распоряжением на беду.

В этот момент Фролова с разбегу падает на неё, наваливаясь всем телом.

— Соня, убери этого дауна от меня! Он псих!

Соня даже не шелохнулась, лишь пошатнулась от удара и взглянула поверх плеча Майи. Там Стас уже доковылял, скомканный от смеха, с тем самым кузнечиком всё ещё в руках.

— У него уже лапки от страха трясутся, — заявила Соня с невозмутимым лицом.

— Всё, ты предатель. — хрипло дышит Майя, пряча лицо у неё в шее. — За кузнечика меня сдала.

— Да всё, я его отпустил! — встревает Стас, с улыбкой плюхается рядом, вытягивая ноги.

***

Закат был неимоверный. Малиново-золотой, с фиолетовой окантовкой по самому краю горизонта. Ни облачка, а только чистое небо, выгоревшее от дня, а теперь нежно заливающее всё вокруг мягкими бликами. Солнце ползло вниз, будто нехотя, будто тоже не хотело, чтобы этот день кончался.

С холма открывался идеальный вид: деревья, вытянувшиеся вдоль дороги, крошечные домики внизу, колышущиеся поля. Всё казалось изломанным, нереальным, как в старом фильме, где забыли добавить резкости. И воздух тёплый, с запахом пыли и выжженной травы. Был как одеяло.

— Я буду скучать по этому месту, — тихо сказала Фролова, не отрывая взгляда от горизонта. Голос будто скользнул в воздухе и растворился.

— Я тоже, — кивнул Стас, откинувшись на локти.

Соня обернулась на ребят с лёгким удивлением, будто не до конца поняла их тон.

— Скучать? Вы говорите так, будто приезжаете сюда в последний раз.

Дима, сидевший чуть поодаль, усмехнулся и посмотрел в траву, выщипывая стебель.

— Нет... — он на мгновение задумался. — Но следующее лето будет последним, когда мы дети. — Он поджал губы, будто поймал себя на слишком взрослой мысли.

— Я сейчас расплачусь, замолчи, — хрипло простонала Майя и уткнулась носом в плечо Сони. — Я хочу быть маленьким ребёнком, который приезжает к бабушке летом пить тёплый компот и валяться в гамаке, пока не покусают комары.

Соня усмехнулась, гладя Майю по волосам.

— Ну, ты уже выполняешь половину из этого.

— В смысле? — вскинулась Фролова.

— Валяешься, — уточнила Соня. — А про комаров подожди. Ещё рано говорить, солнце не село.

***

Комната была полутемной, как будто вечер нарочно не хотел мешать им отдыхать. Свет шел только от маленького ночника в углу — теплый, тусклый, с легким янтарным оттенком.

За окном уже давно опустилась ночь. Небо было ясным, глубоким, и в нем, как крошки на бархате, дрожали звезды. Они едва мерцали сквозь занавеску, чуть подсвечивая белую ткань изнутри.

В комнате было тихо. Почти. Где-то далеко тикали часы, бабушка наверняка уже спала, и только изредка со двора доносился слабый звук — то ли ветер шевелил листву, то ли старая калитка скрипнула.

На кровати лежали две фигуры — словно одно целое.Соня устроилась у Майи на груди, прижавшись щекой туда, где слышно сердцебиение. Грудь Майи мягко поднималась и опускалась, а её рука лежала на спине русой. Привычно успокаивающе. От тела к телу шел медленный, тёплый покой.

Майя провела пальцами по волосам Сони, распутав пару прядей, и прошептала:

— Спишь?

— Не сплю, — сонно отзывается Соня, голос чуть охрипший от усталости. — А что?

Майя усмехается, не поднимая головы с подушки.

— Спи давай, уже поздно.

Соня не двигается сразу. Потом медленно приподнимает голову с её груди, опираясь на локоть. Волосы слегка растрепаны, глаза прищурены, сонные, как будто из тумана. Щёка отпечаталась от футболки Майи, и от этого она выглядит особенно трогательной.

— А ты споёшь мне колыбельную? — шепчет, глядя на неё. — Вдруг мне опять кошмар приснится.

Майя приподнимает брови, сначала будто удивляется, но потом улыбка растекается по лицу.

— Опять хочешь «Котя, котенька-коток»?

— Ну а что? Она сработала, — хмыкает Соня и снова прячется в её объятиях. — Ты просто не знала, но у тебя талант.

Майя мягко проводит ладонью по её спине, почти неслышно выдыхая:

— А ещё ты манипулятор.

— Имею право. После кошмара.

На несколько секунд наступает тишина. Тихий шелест за окном, приглушённый свет ночника, ровное дыхание рядом.

А потом Майя, смущённо, но всё равно с какой-то детской уверенностью начинает напевать. Тихо-тихо, почти шепотом, прямо в волосы.