погнали!

— А чё, мы на ярмарке продавать что-то будем? — спрашивает Соня, спрыгивая с последней ступеньки деревянной лестницы, что вела с магазина. Ступенька звонко скрипнула под её босыми пятками. Она щурится от утреннего солнца, оглядывая двор.

— Бабушка что-то испечёт. Так принято. — отзывается Майя, вытаскивая из пакета килограммовую пачку муки и ставя её на лавку у стены. — Все что-то несут: кто пироги, кто варенье, кто вязанки трав. Нельзя с пустыми руками.

Соня кивает, будто принимает правила новой игры.

— А мы пойдём? На саму ярмарку?

— Конечно. — Майя оборачивается резко, с лёгкой улыбкой. — Такое пропускать нельзя.

— Почему?

— Это центр самых новых сплетеней. — с шутливой серьёзностью говорит она, подмигивает и легко хлопает Соню по лбу ладонью.

— А почему мы раньше не ходили?

— Потому что и ярмарки не было. — фыркнула Майя, и, не выдержав, усмехнулась. — И формально ты была не допущена.

Соня фальшиво вздыхает, закатывает глаза, но на губах играет настоящая улыбка.

— То есть теперь я в списках?

— Теперь ты не просто в списках, ты в составе делегации. — Фролова подмигивает. — Так что давай, городская, пора завоёвывать сердца деревенских бабушек. Они главные на этой ярмарке.

Соня смеётся и идёт за ней, босиком по утренней прохладе, слыша, как где-то вдалеке уже звучит зазывный свист чайника, а над домами поднимается лёгкий дым — деревня просыпается.

***

В доме вовсю царила предярмарочная суета. Из кухни доносился аромат ванили и топлёного масла, в духовке румянились пирожки. Нина с Марией слаженно работали: одна месила, другая лепила, раскладывала, вытирала руки о фартук. Кирилл сновал между кухней и подвалом, старательно носил баночки с вареньем, шумно дыша от гордости.

Майя поставила муку на стол и кивнула бабушке:

— Вот. Целая пачка. Еле нашли.

— Хорошая девочка. — кивнула Нина, принимая мешочек. — А то без муки — ни крошки.

— А где дед? — лениво спросила Майя, обводя взглядом комнату. — Он к ярмарке готовится?

Нина усмехнулась, не отрываясь от раскатки теста:

— Готовится... только по-своему.

Майя моментально расплылась в улыбке. Поняла с полуслова.

Соня, стоявшая у порога, нахмурилась:

— В смысле «по-своему»?

— Соревнование «у кого крепче самогон», — с деланным вздохом пояснила Нина.

Соня замерла на секунду, а потом рассмеялась. И уже вместе с Майей они хохотали, представляя себе картину: несколько стариков, серьёзных как на олимпиаде, щурятся, пробуя самогон из разных бутылок, деловито переговариваются, чья «тройная перегонка» удалась больше.

— А дед победит? — спросила Соня, всё ещё сдерживая смешок.

— Дед, — важно сказала Фролова, — всегда побеждает. Даже если не побеждает.

— Он просто объявляет, что побеждает. — подхватила Нина, крякнув. — А спорить с ним... оно нам надо?

— Авторитет. — кивнула Майя, беря венчик и начиная помешивать в миске.

Дом наполнился уютным шумом, теплом и запахом праздника, который приближался.

***

— Дети, быстро сюда! — раздалось из кухни строго, но беззлобно. Голос бабушки Нины был как звонок — невозможно проигнорировать.

Из разных углов дома почти одновременно показались трое: Кирилл с румяным лицом и вареньем на подбородке, Майя — со скучающим выражением и полотенцем через плечо, Соня — чуть настороженно, всё ещё не до конца привыкшая к внезапным «деревенским сборам».

Нина вытерла руки, положила тряпку на стол и, опершись на бедро, внимательно посмотрела на них:

— Нужно к дяде Васе сходить. Мне Паша обещала вернуть форму, вот и заберите, пока не передумала.

Майя мгновенно закатила глаза, будто ждала этого всю жизнь.

— Я не пойду! — бросила она, уже разворачиваясь на пятке.

— Майя! — строго окликнула Нина.

— Нет! — уже уходя, бросила Фролова через плечо. — Я один раз туда пошла — хватило.

Нина усмехнулась, покачав головой:

— Тогда вы пойдёте. — Она перевела взгляд на оставшихся. — Соня, ты за старшую.

— А куда?..— начала было Соня, но Нина уже махнула рукой.

— Кирилл знает дорогу. Он покажет. Только вы долго не ходите, а то опять попадёте под чаепитие на три часа.

Кирилл довольно фыркнул, гордый своей ролью проводника. Софья бросила взгляд на ускользнувшую Майю, потом на бабушку

***

Кирилл уверенно шагал впереди, ведя Соню по тропинке между старыми яблонями. Дом, к которому они подошли, стоял на соседней линии. Он был заметно старше и темнее, чем дом Фроловых — с облупившейся краской, но крыша не текла, окна были целыми, и даже клумба перед крыльцом выглядела ухоженной.

— Если будут предлагать чай — сразу уходим! — строго предупредил мальчишка, остановившись перед калиткой.

— Ладно, — улыбнулась Соня, сдерживая смешок.

Дверь скрипнула так, будто плакалась от старости. Внутри пахло укропом, печкой и немного — самогоном. Их первой встретила собака. Маленькая, дворовая. С торчащими ушами, космы шерсти на боках и огромными, почти человеческими карими глазами. Она не лаяла и не махала хвостом — просто сидела и смотрела на них с порога, как старший контролёр.

— Бабушка Паша! — крикнул Кирилл, заглядывая внутрь.

— Иду, мой хороший! — раздался в ответ голос с кухни, бодрый, хрипловатый.

Скоро в проеме появилась сама хозяйка — невысокая, круглолицая женщина в фартуке и с платком на голове. В одной руке у неё была формочка для выпечки, в другой — полотенце.

— Здравствуйте, — вежливо сказала Соня, немного наклонив голову.

— Здравствуй, девочка, — тепло улыбнулась старушка, оглядывая её добрым, внимательным взглядом. Потом обратилась к Кириллу: — Ну что, как там Майя? Выздоровела?

— Да, уже лучше, — кивнул мальчик.

— На ярмарку идет?

— Идём, — с важностью ответил Кирилл.

Из-за спины бабушки вдруг показался мужчина. Старый, с помятым лицом и мутными глазами. Шёл нетвёрдо, будто ноги его жили своей жизнью.

— А когда это Лиша русой стала?.. — пробормотал он, прищуриваясь. — Лиша, это ты?

— Иди проспись, дурак старый, — строго сказала бабушка, резко повернувшись к нему. — Не Лиша это, а подружка её.

— А как же чай?.. — Вася сделал шаг вперёд, протянув руку, как будто приглашал.

Соня молча взяла Кирилла за запястье, отступая к выходу:

— Спасибо, мы пойдем. Нам ещё помочь на кухне надо.

— Увидимся, мои хорошие, — провожая их, тепло сказала бабушка Паша и добавила, уже в сторону Василия: — Тьфу, без стыда и совести!

На улице Кирилл выдохнул и шмыгнул носом:

— Видишь?

— Кто такая Лиша? — тихо спросила Соня, когда они свернули с главной тропинки обратно к своему дому.

— Это Майя, — Кирилл расплылся в довольной улыбке. — Папу Лёша зовут, от этого и пошло — Лиша. Её так часто называют. Даже бабушка иногда.

Соня кивнула, запоминая. Имя будто открывало ещё одну сторону Майи — домашнюю, тёплую, как старая вязаная кофта.

— А ещё один раз она выпила чай с дядей Васей, — начал Кирилл, а в голосе у него появилась искренняя веселость. — А оказалось, что он с самогоном!

Он захохотал так, будто вспоминал один из самых великих моментов в своей жизни.

— Серьёзно? — Соня приподняла брови, улыбаясь.

— Ага! — подтвердил Кирилл. — Она тогда плюнула обратно в кружку и выругалась. А потом целый вечер лежала, говорила, что у неё «жизнь испорчена».

Софья рассмеялась уже по-настоящему, представляя себе возмущённую Майю. Такая сцена легко вставала перед глазами: как она отталкивает кружку, сжимает губы, бормочет что-то язвительное и больше никогда не переступает этот порог.

— Поэтому она туда больше не ходит, — подытожил мальчик.

Они уже подходили к дому. В окнах горел мягкий свет. Было слышно, как кто-то стучит ножом по доске —, вероятно, бабушка шинковала капусту. Воздух пах пирогами, а из открытого окна доносился спокойный голос Марии, что-то напевавшей себе под нос.

— У нас тут всё строго, — добавил Кирилл, вскинув голову. — Но весело.

Соня посмотрела на него с тёплой улыбкой:

— Я уже поняла.

И они шагнули в освещённый двор — обратно в ту самую деревенскую летнюю жизнь, где в одной руке у тебя варенье, а в другой — секреты чужого детства.

***

Вечер выдался тёплым и вымотанным. С утра кто-то бегал по делам, кто-то месил тесто, носил варенье, таскал сено, вытирал полы, чистил обувь и снова месил тесто. Казалось, вся деревня готовилась к завтрашнему дню. Дом Фроловых к этому часу устал дышал свежим хлебом, жареными яблоками и звоном воды из кухни.

Когда уже все начинали тихо расползаться кто куда — по комнатам, на веранду, в сарай за полотенцами, — вдруг, как гром среди ясного неба, раздалось бодрое:

— А ну-ка, все в гостиную! — это был дед.

Никто даже не успел возразить. Через несколько минут, потирая глаза и зевая, в уютную комнату затекли Майя, Соня и Кирилл.

Гостиная в этом доме была почти сказочной: мягкий белый диван стоял у стены, над ним — круглое окно, через которое в этот час пробивался рассеянный свет заката. Два кресла-качалки, старые, с хрустом дерева, занимали углы. На полу — огромный ковёр с растительным узором, затёртый в центре, как будто кто-то постоянно сидел там, облокотившись на руки. Между креслами — деревянный журнальный столик, отполированный временем. На нём — стеклянная миска с сухофруктами, и стопка журналов с пометками в полях.

Две двери из стекла вели: одна — прямо в кухню, где всё ещё пахло булочками, вторая — на улицу, в тёмную уже деревню. Везде были разбросаны пледы, лёгкие, тёплые, в клеточку или однотонные. На полках — фоторамки: маленькая Майя, совсем кроха Кирилл, свадебное фото Лилии и Алексея, и совсем старая, выцветшая карточка с черно-белыми лицами.

— Ну что, кино будем смотреть, — деловито сказал дед, усаживаясь в кресло. — Настоящее. Домашнее. Кассеты никто не отменял.

— Только не это, — простонала Майя и опустилась рядом с Соней на диван. Кирилл с разбега плюхнулся на ковёр.

— Ты сидела бы тихо, Май, это же классика. — подмигнул дед и сунул кассету в старенький видеоплеер.

Из старого телевизора, что стоял в нише шкафа, сначала посыпались полосы, щелчки, а потом — картинка.Качающееся изображение, чуть смазанное, показало весёлую девочку лет двенадцати, с лукавой улыбкой и в футболке с рисунком принцессы. У её ног сидел пухлощёкий Кирилл с измазанным зелёной и синей краской лицом, как будто он был участником деревенской Холи. Он захихикал, потрогал щёку и повернулся к камере.

— Тебе красиво, как у тигра, только без полосок, — говорила за кадром Майя, и её голос был таким юным, светлым, почти детским, что в комнате стало на секунду тише.

Кирилл на видео смеялся от удовольствия, хлопал в ладоши. Взрослый Кирилл, лежащий сейчас на ковре, уже знал, что будет дальше — и всё равно улыбался.

Соня повернулась к Майе. Та уже не смеялась — просто смотрела. В её глазах стояло что-то... странное. Тёплое, но не без тени.

— О, это лучшее, — предвкушающе сказал дед, нажимая на перемотку. Лента поскрипывала, плёнка шуршала внутри видака, а все в комнате ждали, кто с недоверием, кто — с хихиканьем.

— Неужели с тазиком? — не выдержала бабушка Нина и прижала ладонь к щеке.

— Какой тазик? — удивилась Соня, вытянув шею.

— Сейчас всё увидишь, — хмыкнул Алексей, который до этого сидел молча, уткнувшись в чашку с компотом. Он вдруг впервые за вечер улыбнулся, так — по-домашнему.

Экран замерцал, и вот — картинка: лето, деревенский двор. Камера слегка дрожит —, по-видимому, в руках у деда. Пыльная дорожка, сарай на заднем плане и посреди двора — железный блестящий таз, наполненный водой. В нём, как в царском бассейне, сидит крошечная Майя. В майке с мишкой, лохматая, но волосы собраны на макушке в смешной пучок резинкой. Щёки круглые, коленки торчат наружу, на воде плавает половина дворового сада — листья, лепестки.

— Мамочки мои, — выдохнула Мария и прикрыла рот рукой. — Какая же она маленькая.

— Сама себе ванна. — усмехнулся Алексей, чуть качая головой.

На видео послышался голос деда, весёлый и довольный:

— Ну-ка, Майка, покажи-ка друга своего!

Маленькая Майя на экране замерла, посмотрела на воду, потом с серьёзным видом опустила руки в тазик. Вода закачалась, и спустя пару неуклюжих попыток она с торжеством подняла в руках... живого карася. Того самого, которого до этого ловили с дедом на реке. Рыба извивалась, а Майя сияла, как будто держала драгоценность.

— Вот! — радостно провозгласила она, не обращая внимания на брызги.

— Она с ним купалась?! — Соня уже не сдержалась — раздался тихий сдавленный смех. — Боже, Майя...

— Ну и что! — парировала Майя с дивана, откинувшись на спинку. Щёки её слегка покраснели, но в голосе звучала гордость.

Кирилл, лежавший на ковре, расхохотался:

— Я думал, это байка! Ты же реально с карасём сидела!

— Уж лучше карась, чем ты в тазике, — огрызнулась Майя, но улыбалась.

— Смотри, как она его держит, будто сокровище, — заметила бабушка, щурясь на экран.

Алексей отвернулся от экрана. Он тихо засмеялся — почти беззвучно, глядя в угол комнаты.

— И ведь потом она настояла, чтобы карася отпустили обратно в реку. Помнишь? — спросил он у деда.

— А как же. Рыдала, когда отпускали, но сказала, что другу лучше на воле.

Экран вновь переключился.

Теперь — не деревня. Комната в Иркутске, аккуратная, но по-детски уютная: на кровати розовое покрывало с зайчиками, в углу свернулся плюшевый мишка, за занавеской видно зимнее солнце. В кадре — маленькая Майя, сидит на коленях, в руках — надкусанный банан. На ней светлая пижама с кошачьими лапками. Рядом — Алексей, молодой, ещё с чуть длинноватыми волосами, в тёмной футболке.

— Вкусно? — раздаётся голос за камерой. Тихий, тёплый. Голос Лилии.

Майя не поднимает головы, кивает, продолжает жевать. Потом вдруг показывает фрукт в камеру, будто подтверждая: «да, вкусно!»

Алексей наклоняется ближе, с заговорщицкой улыбкой:

— А папе дашь попробовать?

Майя поворачивается к нему, прижимает банан к груди и, даже не задумываясь, отрезает:

— Нет.

За кадром — сдержанный смешок Лилии.

— Ну дай папе попробовать... хотя бы кусочек.

Алексей изображает обиду, прижимает руку к груди:

— Ну как же так? Папа же тоже хочет банан...

Майя смотрит на него с подозрением, потом щурится и твёрдо мотает головой.

— Я первая взяла.

— Логично, — шепчет Лилия, смеясь.

Алексей кладёт руку ей на плечо, но Майя поджимает губы, сдвигает брови и решительно слазит с кровати, прихватив банан, как драгоценность. Камера чуть дрожит, поворачивается следом за ней.

— Всё, ушла. Папа остался голодный, — комментирует Лилия с весёлой ноткой в голосе.

— Она меня предала, — театрально шепчет Алексей. — За банан.

На экране — маленькая спина в пижаме, решительно идущая в сторону кухни, а в руке — победно сжатый банан. Камера замирает, и на пару секунд в кадре остаётся только Алексей, следящий за ней с полуулыбкой, в которой было всё: любовь, усталость, и нечто тихое, пронзительное.

Затем экран гаснет.

— Ну вот, всё. Обиделась, — Мария рассмеялась, качнув головой. — И не поспоришь ведь. Логика железная: моё — значит моё.

Она смотрела на экран, но больше — как будто сквозь него, будто в воспоминания, которых у неё и не было, но которые вдруг стали и её тоже.

Соня молчала, но уголки её губ едва заметно дрогнули.

— Ой, характер с детства! — хмыкнул Степан. — Мне кажется, если бы папа предложил ей новый велосипед — и то бы не отдала банан.

Нина улыбалась.

— А ты, помнится, был в шоке, когда она на тебя накричала из-за конфеты.

Алексей усмехнулся — коротко, будто оторвался от мыслей.

— Не накричала. Сказала «уйди». Я тогда подумал: всё. Конец. Дочь меня разлюбила.

— А ты что сделал? — спросила Мария.

— Ушёл, — честно ответил он. — А через пару часов она принесла мне половинку той же конфеты.

Он усмехнулся снова, уже мягче:— По-своему — дала.

Кирилл, лежавший на животе и подпирающий голову ладонями, повернулся к сестре.

— Я тоже так делаю.

Он гордо кивнул.

— Иногда.

— Да? — Майя подняла брови. — Сникерс, между прочим, ты мне не делишь.

— Потому что он с арахисом, — невозмутимо ответил Кирилл. — А ты говорила, что не любишь арахис.

— Значит, делишь... выборочно, — подхватила Мария. — Вся семья — стратеги.

***

День стоял жаркий, но не изнуряющий — тот самый июньский зной, от которого не хотелось прятаться, а наоборот, идти куда-то, вдыхая запахи распаренной земли, луговых трав и пыльной дороги. Откуда-то с центра деревни тянуло сладким — то ли сахарной ватой, то ли мёдом, а может, жареными пирожками с повидлом. Майя щурилась от солнца и то и дело заправляла волосы за ухо — те упорно лезли в глаза, спутанные ещё с утра, когда она торопливо их расчесала.

Соня шла рядом — молча, в своей зеленой футболке и черных шортах. Шла ровно, с напряжённой осанкой, но взгляд её бегал по сторонам, будто впитывая всё сразу — деревенскую суету, детей с воздушными шарами, флажки, натянутые через улицу, и звуки: весёлую гармошку, переговаривающихся торговцев, музыку из колонок.

Сзади слышались неспешные шаги и голос:

— Куда первым делом пойдёте? — спросила бабушка Нина, едва заметно улыбаясь.

— Побродим, найдём пацанов, а дальше посмотрим, — ответила Майя, не оборачиваясь, но голос её был тёплым.

Ярмарка уже развернулась во всей красе. Пестрые палатки, груды клубники и малины в пластиковых ведёрках, самодельные украшения, соломенные шляпы, игрушки, блины. Возле сцены кто-то проверял микрофон. Людей было много — с соседних сёл, деревень, даже из города кто-то приехал. Лица мелькали — знакомые, полузабытые, совсем чужие. Майя отмечала глазами тех, кого знала, но взгляд всё равно чаще цеплялся за незнакомцев.

Она вдруг почувствовала, как рядом Соня слегка замедлилась. Та смотрела вперёд, но губы её поджались, а пальцы сжались в кулак. Толпа шумела, смеялась, дети носились мимо, где-то свистел пластмассовый свисток — всё сливалось в гул.

Майя не задумываясь протянула руку и взяла её за ладонь. Уверенно. Привычно.

— Не потеряйся только, — наклонилась она к Соне и произнесла прямо в ухо, с лёгкой улыбкой. Её губы почти касались чужой щеки, но не касались — нарочно.

Соня не сразу ответила, но ладонь не отпустила. Пальцы сжались крепче.

— А ты держи крепко. Тогда не потеряюсь, — тихо, почти шепотом сказала она, глядя вперёд, но не видя уже ничего, кроме чужого тепла в своей ладони.

Пробиваясь сквозь плотную толпу, Майя и Соня шли вдоль рядов, лавок и разноцветных палаток. Приходилось уворачиваться от детских колясок, лавировать между столиками с домашними пирогами, вязаными носками и медом в банках, у которых бабушки зазывали покупателей наперебой. Воздух был насыщен до головокружения — жареное, копчёное, сладкое и фруктовое смешивались в единую волну, которая будто шла навстречу с каждой новой палаткой. Особенно отчётливо пахло сахарной ватой и карамелью — липко-сладко, по-летнему.

— И тут лохотроны есть? — перекрикивая шум, спросила Софья, наклоняясь к Майе, чтобы та услышала.

— Есть, найти надо, — ответила Майя, поворачивая голову, но не успела договорить.

Прямо перед ними открылась небольшая площадка, отделённая цветной лентой и выложенная грубо сбитым деревом, раскрашенным вручную. Под навесом стоял импровизированный стенд, за которым сидел мужчина в кепке и футболке с надписью «Счастье рядом». Перед ним — несколько ярких пластиковых стаканчиков, расставленных по коробке с загнутыми краями. Рядом — миска с цветными мячиками.

Стич — огромный, с пушистыми лапами и глуповатой мордочкой — восседал на верхней полке, выше всех остальных призов. Ниже висели мягкие игрушки попроще: белый медвежонок с перекошенной улыбкой, пушистый зайчик с бантиком, пара брелков. Всё выглядело немного криво, слегка потрёпанно — но в этом было своё очарование. Настоящая ярмарочная магия: немного по-деревенски, чуть наивно, но по-настоящему весело.

Фролова остановилась.

— Хочешь поиграть? — спросила Майя, чуть наклонив голову к Соне, всё ещё не отпуская её ладонь.

— Хочу, — ответила Соня, не сводя глаз со Стича, что висел на верхней полке, будто он уже знал, как его скоро попытаются снять. — А ты?

— Я не меткая, но я хочу Стича, — усмехнулась Фролова. В голосе прозвучала смесь самоиронии и какого-то неуловимого детского упрямства. Словно она знала, что вряд ли попадёт, но хотела попробовать просто потому, что рядом была Соня. Или потому, что было лето, жара, шум, и всё можно.

Перед ними ещё стояли несколько человек. Дед с аккуратно подстриженными седыми висками только что получил в руки блестящий брелок в форме радуги и, улыбаясь, передал его внучке — та всплеснула руками и тут же повесила трофей на рюкзак. Следом двое парней — один в кепке задом наперёд, второй с пластиковым стаканчиком лимонада — бросали мячики как попало, больше смеясь, чем прицеливаясь. Один мячик и вовсе отскочил от бортика и укатился в сторону сцены, вызвав смех у прохожих.

За ними — молодая пара, явно влюблённые: он подаёт, она кидает, и каждый раз, когда шарик летит мимо, оба смеются, как будто так и было задумано. В воздухе витает лёгкость — тот самый дух ярмарки, когда можно быть неловким, неумелым, смешным, и всё равно быть счастливым.

— Тогда я буду играть, — спокойно сказала Софья и шагнула вперёд, ближе к стойке, туда, где в миске уже лежали свежие шарики. Её взгляд был внимательным — не напряжённым, но собранным. Она смотрела, как другие бросают, ловила траекторию, вымеряла расстояние.

— За каким призом охотитесь? — поинтересовался мужчина за стойкой, загружая в миску девять разноцветных мячиков. Его голос был весёлый, привычный к таким разговорам.

— За Стичем, разумеется, — ответила Соня, ни на секунду не отрывая взгляда от верхней полки. Она быстро провела языком по нижней губе, будто собиралась сосредоточиться, и наклонилась чуть ближе, будто бы игра — это почти что состязание.

— Девять попаданий — и Стич твой, — мужчина понимающе кивнул, отступая в сторону. Он уже видел за день десятки попыток — больше промахов, чем удач. Но в Соне было что-то другое: взгляд, поза, даже то, как она держала мячик. Без лишнего суеты.

«Девять из девяти», — эхом повторила про себя Соня. Звучало почти как вызов.

Она знала, что меткая. Не хвасталась этим, но была уверена. Это чувствовалось в пальцах, в плечах, в дыхании. Та самая привычная внутренняя точка спокойствия, когда всё ненужное исчезает, а остаётся только цель.

Первый мячик — чёткий, лёгкий бросок. Плюх — и шарик мягко опускается в пластиковый стаканчик.Второй — туда же, чуть правее.Третий — прямое попадание, без колебаний.

Казалось, она делала это каждый день. Майя сзади даже не сразу поняла, что происходит — настолько спокойно и точно двигалась Соня. Ни напряжения, ни пафоса — просто попадания одно за другим.

Следующие три были дальше. Мужчина заранее подвинул часть стаканчиков назад, где уже приходилось просчитывать силу и траекторию.

Соня замерла. Ненадолго.Вдох.Выдох.Бросок.

— Вот молодец! — усмехнулся мужчина, наблюдая, как четвёртый и пятый мячик вновь находят цель, хоть и с едва заметным напряжением.Шестой шарик попадает краешком, качается... и — вуаля — остаётся внутри.

Шум вокруг словно отдалился. Где-то играла музыка, кто-то смеялся, но всё это стало фоном.

Осталось три мячика. Самые сложные. Дальние стаканчики, крошечный угол и усталость в пальцах, которую не так-то просто проигнорировать.

Соня сделала шаг назад — всего на полступени — и размяла запястье, как на разминке перед стрельбой. Лицо у неё было спокойным, но внимательным. Взгляд вымерял траекторию до миллиметра.

Седьмой — чётко, по центру. Шарик стукнулся о край, подпрыгнул, но не выпал.Восьмой — словно легче предыдущих, словно сам знал, куда лететь. Влетел в стаканчик, не коснувшись краёв.

Толпа за спиной начала оживать — несколько человек свистнули, кто-то хлопнул в ладоши. Дети, стоящие чуть поодаль, затихли, наблюдая, как будто это не обычная ярмарочная игра, а почти финал какой-то местной Олимпиады.

Майя, не моргая, смотрела на неё. Чувство росло в груди — то ли гордость, то ли просто тихое, нежное восхищение.

Соня подняла последний мячик, повертела в ладони, сжала и бросила. Без пафоса, без резкости — просто ровно, точно, спокойно.

Девятый — попадание.

— Ого! — восхищённо протянул мужчина у стенда. — Да ты мастер, девчонка. Стич — твой.

Он достал огромную плюшевую игрушку с верхней полки, прижал к себе, как перед вручением награды, и протянул Соне. — Забирай, чемпионка.

Люди вокруг зааплодировали — кто в шутку, кто от души. Пара подростков сзади даже засвистела, и кто-то выкрикнул.

Соня, улыбаясь, взяла Стича в руки. Он был большой, мягкий, пах немного пылью, тканью и солнцем. Она повернулась к Майе и, не говоря ни слова, протянула ей игрушку.

— Это тебе, — сказала просто, без кокетства, без игривости.Но в голосе была теплая интонация — что-то личное, тёплое, почти как прикосновение к ладони. Не "я выиграла", а "я хотела подарить".

Брюнетка прикусила губу и опустила глаза, но потом посмотрела на Соню — в её взгляде светилось и удивление, и благодарность, и то, что она ещё не решалась назвать.

— А ты всё-таки меткая, — выдохнула она и, прижав Стича к груди, добавила чуть тише: — И дура. Потому что я теперь с этим дурацким Стичем весь день ходить буду.

— Значит, ты не потеряешься, — с невинным видом ответила Соня. — Он же большой. Как маяк.

***

— Я есть хочу, — выдохнула Соня, оглядываясь вокруг и втягивая носом воздух, насыщенный ароматами жареного, сладкого, солёного.

— Нам к Гренкам! — без колебаний заявила Майя и тут же потянула Соню за руку куда-то вглубь ярмарки, уверенно лавируя между стендами, стульями и людьми.

— К кому? — переспросила та, пытаясь не отстать.

— У них очень вкусные гренки, ты обязана попробовать. Они легенда.

Фролова знала, куда идёт. Помнила и вкус, и запах, и самих «Гренок» — так звали эту пару все местные. Не по фамилии, не по имени — просто «Гренки», и в этом было что-то ласковое, почти родное. Они появлялись каждое лето, без лишнего пафоса, просто открывали свою маленькую, пахнущую маслом и специями палатку, и всё вокруг оживало.

Вывеска над их лотком горела ярко-оранжевым — просто слово Гренки, крупно и весело, будто само название приглашало попробовать. Оно словно кричало: «горячее, хрустящее, сладкое, солёное — прямо отсюда, прямо сейчас!»

За стойкой стоял мужчина в чистой белой рубашке с закатанными рукавами и выцветших серых джинсах. Он улыбался даже глазами — такими тёплыми, будто ты был ему старым другом, даже если виделись впервые. Его движения были точными, быстрыми — он умело брал гренки щипцами, укладывал их в бумажные свертки, добавлял соусы или топинг, сворачивал, передавал, не переставая при этом болтать с очередью.

Рядом — его жена. Рыжая, с веснушками и живыми глазами, в пёстрой футболке с клубничками и длинной юбке, на голове у неё была чуть перекошенная соломенная шляпка. Она жарила хлеб, переворачивала куски с точностью, с каким-то домашним, тёплым ритуалом. Время от времени она протирала лоб тыльной стороной ладони, улыбалась и переговаривалась с мужем, слаженно, как будто они были в этом деле уже много лет. Ни крика, ни суеты — всё легко, всё по любви.

Именно к ним хотелось подойти. Не просто за едой, а за чувством чего-то настоящего. Словно там, под этой оранжевой вывеской, ждали не просто гренки, а кусочек воспоминания, лета, детства — чего-то, что сложно описать, но легко узнать.

Майя немного ускорила шаг, оглянулась на Соню и сказала:

— Если ты съешь один кусок — ты всё поймёшь. Обратной дороги уже не будет.

Соня хмыкнула, но в глазах мелькнул интерес. Уж если Майя так говорит... значит, стоит попробовать.

Они подошли ближе, встав у края небольшой, но аккуратной очереди. Уже с этого расстояния воздух вибрировал от запаха — тёплый хлеб, чуть сладковатое молоко, жареное масло, ваниль и корица. Соня выдохнула, будто невольно, и потёрла пальцами край футболки, будто это могло как-то помочь терпению.

— Ну здравствуй, — улыбнулся мужчина, едва заметив Майю. — Давно не виделись.

— А я про вас давно думаю, — честно призналась Майя, — надеялась, что приедете.

— И не просто приехали, а даже рецепт улучшили, — подмигнула рыжая женщина и улыбнулась Соне. — Ты подруга?

— Соня, — чуть смущённо кивнула та.

— Тогда начнём с классики, — мужчина уже открыл одну бумажную упаковку, — чтобы знала, куда тебя привели.

Он ловко взял пару золотистых ломтиков, обмакнул их в смесь, выложил на решётку, быстро подрумянил, потом — немного меда, капля сливочного крема, чуть корицы, и вуаля. Пара движений — и в руках Сони оказался горячий свёрток, благоухающий, как утро в тёплой кухне.

— Осторожно, горячее, — предостерегла женщина. — И не вздумай откусывать жадно. Они хитрые, могут обжечь язычок.

Соня с минуту просто держала свёрток в руках. Майя смотрела на неё в ожидании, чуть прищурившись — почти победно. Стича она перекинула на плечо, как мешок с золотом.

— Ну, давай. Один укус, и ты поймёшь, — сказала Майя.

Соня, чуть приподняв брови, всё же надкусила край.

И замерла.

Вкус был... простым. Но в этом и было волшебство. Хрустящая корочка снаружи, мягкий, почти тающий мякиш внутри, мед, сливки, специи — всё нежно переплеталось, будто специально выверено под тёплый день, под лёгкую усталость и ярмарочный шум. Она смотрела куда-то в воздух, как будто там вдруг замедлилось время.

— Ты серьёзно..

Майя рассмеялась — тихо, по-настоящему.

— Это секретная мафия. Только для своих.

— Тогда запишите меня, — пробормотала Соня, делая ещё один укус. — Я в деле.

Они отошли от лотка, чтобы уступить место другим. Позади слышался голос мужчины:

— Майя, подружку береги! У кого такой вкус, у того сердце тонкое!

— Берегу, — громко, не оборачиваясь, ответила Майя.

Они шли дальше, медленно, никуда не спеша. Время будто немного расплылось: стало мягче, податливее, как в тех моментах, которые потом вспоминаются лучше всего — без привязки к часам. Люди вокруг разговаривали, смеялись, кто-то ел, кто-то торговался, кто-то играл на гармошке у самого края площади. Всё жило, дышало, пульсировало.

Майя продолжала есть свой свёрток аккуратно, чтобы не испачкаться — но всё равно капля мёда успела сбежать по запястью. Соня же, наоборот, ела быстро, с хрустом и полным погружением, будто боялась, что гренки вдруг исчезнут. Она даже не заметила, как на щеке осталась крошка.

— У тебя... — Майя потянулась пальцем, не касаясь, — крошка.

Соня лизнула палец и, не глядя, стёрла её вбок.

— Где?

— Уже неважно, — усмехнулась Майя, убирая волосы с лица. — Ты так ела, будто не кормили неделю.

— Я — кадет, нас никогда не кормят как надо, — фыркнула Соня.

Они свернули к ряду с сувенирами: деревянные игрушки, расписные дощечки, венки из сухоцветов, кто-то продавал льняные косынки и вышиванки, а рядом пара девчонок заплетала косички всем желающим — с лентами и бусинами.

Именно там, среди шума и красок, из-за чьей-то широкой спины вдруг послышался знакомый голос:

— Э, а ну стоять, красавицы! Не узнаёте своих?

Соня чуть вздрогнула от неожиданности, а Майя сразу повернулась.

— Стас! — воскликнула она, узнавая высокого парня в серой футболке и шортах, с привычно растрёпанными волосами и искренне довольной ухмылкой. Рядом с ним стоял Дима, в кепке и с бутылкой мохито в руке,тише, но с тем же знакомым блеском в глазах.

— А мы думали, вас ещё не выпустили, — добавил Дима, качнув головой в знак приветствия.

— Нас никто и не держал, — с усмешкой отозвалась Соня.

— Ну да, конечно, сами сбежали под шумок, — протянул Стас, подмигивая. — И правильно сделали. Скучно без вас тут.

Они подошли ближе. Парни были расслаблены, но видно — после тренировок: руки тянулись к коленям, плечи слегка поднывали, лицо немного обгорело на солнце.

— Стича выиграли? — Стас ткнул подбородком на игрушку, всё ещё болтающуюся у Майи за спиной.

— Соня, между прочим, попала все девять из девяти, — сказала Майя с лёгкой гордостью.

— Да ладно?! — искренне удивился Романов . — Ты чё, снайпер?

— Почти, — скромно, но с сиянием в глазах ответила Соня.

— Вот бы ты нам на стрельбище... — начал Стас, но Майя его тут же перебила:

— Не портите ей отпуск. Ни слова про стрельбу. Она сейчас ест.

— Уважаем. Без боевых заданий, только гренки и сладкая вата, — сдался Стас, разводя руками.

Все рассмеялись.

— Пошли с нами? — предложил Дима. — Там за углом парень на саксофоне играет. Круто, кстати.

— Пойдём, — кивнула Майя, — если Соня согласна.

— Я за музыку и тень, — сказала та, допивая остаток лимонада, который уже ей зачем-то дал Стас.

Они пошли дальше — все вместе, по деревянным настилам между ларьками, мимо хлопающих флажков и запаха топлёного сахара. Солнце слегка опустилось, воздух стал мягче, и всё это казалось идеальным — как будто у лета не было конца.

— А вот и наш гость, — сказал Стас, когда они обогнули очередной поворот между палатками. — Познакомьтесь, это Егор. Приехал к дяде на пару недель. Мы с ним только сегодня познакомились

Парень стоял, прислонившись к деревянному столбу, в стороне от шумной толпы. Высокий, с загаром, чётко очерченным подбородком и светлой майкой, обнажающей крепкие руки. Волосы уложены , взгляд прямой, почти оценивающий. Он оторвался от эклера, который неспешно ел, и выпрямился.

— Привет. — Он улыбнулся. Спокойно, уверенно. Слегка прищурившись, перевёл взгляд с Сони на Майю и задержался.

— Майя, — представилась она, привычно слегка склонив голову. — А это Соня.

— Рад. А тебя как будто где-то уже видел, — сказал он, смотря на Майю внимательнее. — Но, наверное, просто показалось. Ты... очень запоминаешься.

Майя на это только улыбнулась, без кокетства — скорее по инерции. Услышать такое было неожиданно, но она не придала этому особого значения. Просто вежливость.

Соня, стоящая рядом, едва заметно напряглась. Она не сразу поняла, что именно её кольнуло: интонация? Взгляд? Или то, как уверенно он оттеснил их внимание на себя? Может, всё вместе.

— А ты тут часто бываешь? — спросил он у Майи, почти не глядя на остальных.

— Я местная, — ответила она. — Почти всё лето здесь провожу.

— Удачно. Значит, точно пересечёмся ещё. — Он снова улыбнулся, на этот раз шире. — Может, покажешь что-нибудь интересное на ярмарке, если не занята?

Соня смотрела на него с лёгкой сдержанной ухмылкой. В ней не было ни открытой враждебности, ни ревности — скорее, неуловимая настороженность. Немного прищуренные глаза. Взгляд, скользящий по лицу, как будто что-то проверяет.

— Она занята, — вдруг сказала Соня, почти спокойно, но чуть резче, чем хотела. — Мы с ней гуляем. Вместе.

— Я пообщаться хотел, — Егор усмехнулся, подняв руки.

— Общайся, конечно, — вмешался Дима, не заметив напряжения. — Там, кстати, дегустация. Погнали?

— Погнали, — подхватила Майя, слегка обернувшись к Соне. — Пошли?

Соня кивнула. Но уходя, ещё раз обернулась — и поймала взгляд Егора. Он уже не улыбался. Просто смотрел. Прямо и долго. Будто выжидая.

И Соня тогда поняла: не просто не понравился. Он её тревожит. Пусть даже она пока не может объяснить, почему.

Они подошли к длинному деревянному столу, уставленному маленькими дощечками с разложенными кубиками сыра. У каждого сорта — табличка с названием, некоторые с припиской "домашний", другие — "копчёный", "с перцем", "с пажитником". Запах был насыщенный — сливочный, чуть солоноватый, тянулся в воздухе, перемешиваясь с летней пылью и чем-то маслянистым от жареной еды.

— Вот этот горький, — сказала Майя, уже успев попробовать, и морщась, положила маленький жёлтый кубик себе на язык. — Но классный.

Соня тянулась к следующей дощечке, аккуратно беря зубочисткой сыр с зелёными вкраплениями.

— Остренький. — Она жмурится на мгновение. — Не для детей.

Стас, не особенно вглядываясь, схватил самый светлый кусок — почти белый, гладкий. Надкусил, замер, глядя в пустоту, и протянул оставшийся кусочек Диме.

— Не вкусно? — спросил тот, беря с осторожностью.

— Не моё, — ответил Стас, пожимая плечами. — Как будто сыр забыл, что он сыр.

Фролова усмехнулась и взяла ещё один — с корочкой. Подмигнула Соне:

— Будем искать идеальный. Вдруг где-то стоит и ждёт.

— Я уже нашла. — бросила Соня, и прежде чем Майя успела что-то сказать, она повернулась к другой дощечке и быстро сунула кусочек себе в рот.

Майя как раз поднесла к губам очередной кусочек сыра — плотный, с солёной корочкой, — когда рядом раздался голос Стаса, перебивший весь сырный настрой:

— Там игры, погнали! — воскликнул он, резко выпрямившись и махнув рукой куда-то в сторону другой стороны, где за рядами торговцев виднелись яркие флажки, движение и слышался щелчок деревянного молотка по стойке.

Майя чуть не подавилась.

— Ты можешь хоть раз предупредить? — хмыкнула она, глядя вслед уже отходящему Стасу.

— Игры, Май! — он оглянулся, глазами сверкая, как будто не ярмарка, а праздник всей жизни. — А ты, Сонь, должна показать нам, как кадеты выигрывают призы.

— Уверен, что готов к поражению? — отозвалась она, лениво, но губы её тронула полуулыбка.

— Готов к шоу, — парировал он.

Дима пожал плечами и пошёл за ним, как обычно — молча, но с лёгким интересом. Майя вздохнула, вернулась к доеданию сыра и бросила взгляд на Соню:

— Пошли? Или дегустация важнее?

Соня вытерла пальцы о салфетку, кивнула.

— Устроим этим мальчикам поражение. Красивое.

Они двинулись следом — мимо лавок с мёдом, сладкими орешками, пахлавой. Толпа становилась плотнее, в воздухе звенел детский смех, кто-то прыгал по классикам , пахло пряниками и разогретыми на солнце деревянными стендами. Всё вокруг было живым, пёстрым, слишком ярким — как раз тот момент, когда лето входит в самую тёплую свою фазу.

Майя незаметно задела пальцами руку Сони — и тут же отдёрнула, будто случайно. А та лишь коротко взглянула, ничего не сказав, но тоже приблизилась.

Где-то впереди Стас уже громко спорил с женщиной в косынке возле большого колеса с разноцветными секторами:

— Я точно чувствую: сегодня мой день!

Под навесом тянулась стойка с выстроенными в ряды бутылками — прозрачными, синими, зелёными, каждая чуть разной формы. Над ними — табличка с весёлыми буквами: «Меткий? Докажи!». В корзине сбоку лежали резиновые кольца.

Толпа была небольшая, но живая: кто-то уже метил в бутылки, кто-то стоял в стороне, подшучивая.

— Вот это я понимаю — проверка на точность. — Стас подошёл первым, закатывая рукава, будто собирался играть в гольф, а не кидать кольца.

— Ну что, кадет, покажи нам мастерство. — Майя толкнула Соню плечом.

— С удовольствием. — Соня шагнула вперёд, оценивая расстояние. Глаза её прищурились — в толпе, в ярмарочном шуме и гуле, она выглядела будто сосредоточенный снайпер, который готовится к чему-то важному.

Мужчина за прилавком — загорелый, в яркой клетчатой рубашке, улыбнулся:

— Девушка, три кольца. Попадёте два — выбирайте из среднего ряда. Все три — и можете забрать любого с верхней полки.

Соня кивнула и взяла кольца. Повернулась, отмерила шаг, подняла руку.

Первое кольцо — уверенный бросок — аккуратно опустилось на синюю бутылку. Второе — чуть напряжённее, но тоже в цель. Майя едва заметно улыбнулась, наблюдая. Третье кольцо — точно в зелёную в глубине, и где-то сбоку даже зааплодировали.

— Да ладно! — восхищённо сказал Стас.

— Меткая. — шепнул Дима, толкнув его в бок.

Продавец громко хлопнул в ладони:

— Ну всё, выбирай. Верхняя полка твоя!

Соня вгляделась в игрушки. Были лисы, ящерицы, даже какой-то несуразный жёлтый покемон. Но взгляд остановился на крокодиле — ярко-зелёный, с огромной ухмылкой, глаза в разные стороны, лапки смешно вытянуты. Он был почти нелепым, но чем-то обаятельным.

Соня сняла его с крючка и повернулась к остальным.

— Отдам его Кириллу. Он, кажется, любит странных.

— Он тебя обожает, так что — логично. — подмигнула Майя, заглядывая на игрушку. — А ещё он точно будет строить ему дом из подушек.

— Главное, чтоб крокодил не съел всех его солдатиков. — вставил Стас. — Тогда ты получишь официальный вызов на переговоры.

Смех. Летний воздух. Запах сахарной ваты и шашлыка витал между ними. Смешной крокодил болтался в руках Сони, а вдалеке уже слышались звуки другой игры — где-то кто-то бил по силомеру.

— Погнали дальше? — спросил Дима.

— Погнали, — кивнула Майя. — Но теперь я играю. Мне нужно отыграться за прошлую ярмарку. Я тогда даже в пустую бутылку не попала.

Они двинулись дальше — по шумной, пёстрой, пахнущей летом ярмарке, где всё было как-то легче, свободнее. Где даже крокодил с кривой ухмылкой казался правильным.

Дальше всё закрутилось, как обычно бывает на ярмарке — спонтанно, шумно и весело.

Сначала был канат. Широкий, толстый, похожий на верёвку для якоря. Майя встала впереди, упрямо вцепившись в пеньковое волокно, рядом — Соня, Стас, Дима и ещё какие-то местные ребята, собранные буквально за минуту. С другой стороны — не менее яркая и шумная команда. Ведущий громко считал до трёх, толпа подбадривала. Ноги скользили по пыльной траве, руки ныло от натяжения, но в последний момент их команда рванула — и победила. Канат дёрнулся, и вся ватага рухнула в траву, хохоча.

— Всё. Теперь официально: у нас сила духа и трапециевидных мышц. — выдохнула Майя, поднимаясь и отряхивая руки.

Потом — угадай варенье. Их посадили за длинный стол с ложечками и баночками без подписей. Кто-то сразу угадал малину и крыжовник, но клубника с базиликом вызвала споры.

— Это точно... что-то сложное. — Соня морщилась. — Или всё-таки яблоко?

— Не яблоко. — сказала Лиза, невысокая, веснушчатая девочка лет пятнадцати, сидевшая рядом. — Это абрикос с лавандой. Моя бабушка такое делает.

И оказалась права.

— Ну всё, сдаюсь, — Майя протянула ей ещё одну ложку. — Теперь ты мой вареньевый гуру.

На викторине по географии Лиза же и выиграла — уверенно отвечала на все вопросы: про озёра, столицы стран, даже глубину Байкала.

— Ты её видела? — шепнула Майя Соне. — Там один мужик от зависти головой в брошюру ушёл.

— Ага. Я бы с ней в разведку пошла. Или хотя бы с вареньем поехала.

Когда напряжение спало, и все расселись на бревнах под навесом, кто-то из организаторов объявил:

— В зоне мастерских — аквагрим! Пираты, цветы, тигры, бабочки — выбирайте, что душе угодно!

Майя вскинула брови.

— Ну что, маскировка?

Соня посмотрела туда, где уже сгрудились дети. За столом сидели две девушки с кисточками и баночками краски. Кто-то уже красовался с зелёными усами, у кого-то на щеке был нарисован флаг, а девочка лет десяти гордо носила на лбу фиолетового дракончика.

— Давай. Я — за. — сказала Соня, вставая.

— Я не удивлюсь, если ты выберешь что-то военное. Камуфляжный боец.

— А я думала, ты попросишь им нарисовать мне звёзды под глазами. Типа — звезда в шоке. — усмехнулась Соня.

— Или крокодила в честь Кирилла. Прямо на лбу.

— Если он узнает — будет горд.

Они подошли ближе, приглядываясь к образцам. Перед ними уже стояли дети, но мастер добродушно махнула рукой:

— Девочки, подходите, сейчас освобождаем место. Придумывайте, чего хотите!

***

Лёжа на животе, Майя лениво пошевелила ногой и пригладила свободной рукой подол своей тёмно-синей футболки, которая болталась на ней мешком — чужая, слишком большая, с выцветшими буквами на спине. Она перешла ей от кого-то из лагеря — может, даже от самой Сони. Уютная, мягкая, пахнущая чем-то знакомым.

Пока Софья была в душе, Фролова уже успела всё провернуть с дедом: договорилась, распечатала, достала. И теперь крутила в руке две фотографии — ещё тёплые, только-только из принтера.

На первой — их четвёрка. Стоят спиной к толпе, лицом в сторону уходящего дня. На заднем плане — размытые силуэты людей и самого праздника: воздушные шары всех цветов, как в рекламе мороженого; полосатые тенты; вывески с карамельным шрифтом; чуть поодаль — фонарик. Над головами темнело июньское небо, ещё голубое, но уже с проблесками фиолетового. И совсем-совсем высоко — первые, робкие звёзды.

У всех на лицах был аквагрим.У Майи — бабочка: крылья покрывали щёки и виски, розово-фиолетовый градиент переливался, как бензиновая лужица на солнце. Блестки ловили свет, в уголках были крошечные стразы, словно капли росы. Бабочка вышла не детской, а тонкой, почти ювелирной.У Сони — щенок далматинец. Один глаз чёрный, нарисованный, язык весело «высовывался» из уголка губ, на лбу — неровные пятнышки. Смешные ушки дорисованы прямо по вискам, из-за чего лицо казалось почти мультяшным.У Стаса — половина лица была залита красным и чёрным — он выбрал Человека-паука и теперь выглядел почти героически, пусть и немного нелепо.У Димы — аккуратный знак Бэтмена на глазах, будто нарисован маской. Строго, просто, но почему-то идеально подходило к его серьёзной привычке молчать в самых неподходящих моментах.

Они стояли, закинув руки друг другу на плечи. Четверо.Без лишних поз, без постановки. Просто — момент. Стас слева, потом Софья, потом Майя, и ближе к правому краю — Дима. У всех улыбки — настоящие, до щёк, до морщинок у глаз. Смеющиеся прищуренные взгляды, лохматые волосы, солнце, ещё цепляющееся за их плечи.Фотография вышла слегка размытой, неидеальной — она была сделана на дедову «мыльницу», которую он по-прежнему носил с собой, уверяя, что «цифровое — это не душа».

На втором снимке была только она — с Димой и Стасом. Те держали Майю на руках, словно настоящие супергерои: один под колени, другой — за спину, сосредоточенные лица, нарочито серьёзные позы, как будто выполняли важную спасательную миссию. А Майя, наоборот, раскинула руки в стороны — будто у неё за спиной действительно были крылья. Настоящая бабочка. Раскрас на лице это только подчёркивал: розово-фиолетовая бабочка, летящая над ярмаркой, под звёздным небом, в крепких руках друзей.

Она улыбнулась, глядя на снимок. Тот же тёплый размытый фокус, слегка засвеченные огоньки на заднем плане, то ли гирлянды, то ли отражение фонарей. Всё — как в настоящем детском лете, которое вдруг случилось снова, но уже не совсем детским.

Брюнетка достала с ящика альбом — тот самый, что когда-то дал ей дед. Обложка была простая, с потёртым краем. Когда-то он казался ненужным, почти пустым, но теперь — в нём росла история. Её история.

Она вставила оба снимка в прозрачные кармашки. Над ними вывела надпись — 22 июля, а под фото надписи.

Захлопнула альбом, аккуратно убрала его обратно в ящик тумбочки и наконец потянулась, с удовольствием раскинувшись по всей ширине кровати. В доме было тихо, из ванной доносился шум воды — Соня всё ещё была в душе.

День был невероятный. Такой, который не просто запоминается — он будто написан акварелью прямо на сердце.Яркий, живой. Как будто кто-то нарисовал его специально — для них.

| я думаю, что это определенно одна из лучших глав, делимся мнением! надеюсь никаких ошибок не пропустила.