Том 1: Глава 2. Воспоминания о земле

Изуку часто возвращался в воспоминаниях к тому дню, когда мир, до этого момента казавшийся незыблемым и ярким, треснул и осыпался пеплом. Ему было всего пять лет — возраст, когда жизнь должна пахнуть домашним какао и свежевыстиранным бельем, а не озоном и стерильным металлом.

Тогда, стоя в маленькой прихожей их квартиры, он не понимал, почему воздух внезапно стал таким тяжелым, почему тени от людей в строгих костюмах казались хищными птицами, заполнившими комнату. Он только помнил, как мама — его добрая, всегда улыбчивая Инко — прижала его к себе. Она сжимала его так крепко, до хруста в маленьких ребрах, словно пыталась вдавить его обратно в себя, спрятать в своем теле, чтобы он просто исчез, растворился, не достался им. Её пальцы, обычно такие ловкие и теплые, нещадно дрожали, впиваясь в ткань его футболки с изображением Всемогущего.

— Всё будет хорошо, Зуку... — выдохнула она ему в макушку.

Эти слова застряли в его памяти, как зазубренное эхо, которое он слышал снова и снова в самые темные моменты своей жизни, когда свет в тренировочных залах Комиссии становился невыносимо ярким. Тогда он не знал, что это был финал. Что больше не будет ее мягких ладоней, гладящих его по кудрям после кошмара. Что её лицо — самое родное и теплое — со временем начнет расплываться, как влажная акварель на листе, оставленном под дождем. Теперь, сколько бы он ни жмурился, пытаясь вспомнить изгиб её губ или цвет глаз, он видел лишь нечеткое светлое пятно, подернутое дымкой забвения.

Он не знал, что в ту минуту Изуку Мидория перестал существовать. Его личность, его имя, его будущее были стерты одним росчерком пера в официальном документе. На смену мальчику пришел проект «Турако». На смену дому пришли белые стены и холодные, чужие руки, которые разлучили их так буднично, словно забирали сломанную игрушку в ремонт.

Десять лет спустя он сидел на узком подоконнике в их с Ястребом комнате, подтянув колени к подбородку. Его огромные изумрудные крылья не были расправлены для полета — они плотным щитом укрывали его со спины и боков, создавая подобие кокона, в котором он пытался спрятаться даже от самого себя. Изуку смотрел сквозь бронированное стекло на ночной Токио. Город пульсировал, жил, дышал миллионами жизней, и никто из прохожих там, внизу, не подозревал, что в одной из этих величественных стеклянных коробок заперта птица, чей голос был украден еще в колыбели.

«Каким бы я был?» — эта мысль, как навязчивый сквозняк, пробиралась в самую душу.

Он закрывал глаза и пытался представить альтернативную реальность. Но получалось плохо, ведь он даже не знал какого это. Были бы у него друзья, с которыми можно было бы спорить о пустяках по пути из школы? Смог бы он носить обычную черную форму гакуран, а не высокотехнологичный костюм из кевлара и сенсоров? Наверное, он бы жаловался на скучную математику, смеялся над глупыми шутками и мечтал о чем-то простом, а не о том, чтобы просто пережить завтрашний день, и не получить нож в печень на очередном задании.

Эта мысль причиняла странную, тихую боль. Она не была острой, как удар ножа, она была давящей, глубокой, как будто внутри него зияла огромная дыра, оставленная вырванным с корнем куском души. Он чувствовал, что у него украли не просто детство — у него украли право быть человеком. И самое страшное было в том, что он даже не мог полностью вспомнить, что именно он потерял. Остались лишь призрачные тени, запах маминых духов и это бесконечное, горькое «Всё будет хорошо», которое так и не сбылось.

Изуку прижался лбом к холодному стеклу. Его крылья едва заметно вздрогнули.

— Ты опять завис, птенчик, — голос Кейго, протягивающий гласные, прервал его размышления, как всегда неожиданно и мягко, но с легким оттенком укоризны. Деку даже не вздрогнул. Он давно привык к тому, как чутко Ястреб улавливал его состояние, как безошибочно ловил малейшее изменение в ритме его дыхания или едва заметную дрожь изумрудных перьев. Кейго читал его не по словам, а по движению воздуха вокруг них.— Просто думаю, — небрежно ответил Изуку, не оборачиваясь. Его взгляд продолжал скользить по венам ночных улиц, где крошечные фигурки людей жили своей жизнью: спешили к последним поездам, смеялись, прячась под зонтами, и даже не помышляли о том, чтобы поднять глаза к небу. Для них высь была просто пустотой над головой, для Изуку — рабочим местом и золоченой клеткой одновременно. — Опять о прошлом? — спросил Кейго со вздохом. Он подошел ближе, бесшумно, как умеют только те, чьи движения отточены тысячами часов тренировок. Прислонившись к оконной раме, он нарушил одиночество Изуку своим присутствием. Мидория кожей почувствовал исходящее от него тепло — живое, знакомое, пахнущее ветром и усталостью. Этот жар всегда окутывал его еще до того, как Кейго начинал говорить, становясь единственным якорем в его зыбком мире. Изуку продолжал хранить молчание, только сильнее прижал колено к груди. — Это ведь бесполезно, — продолжил Ястреб. Он наблюдал за подопечным тем самым взглядом янтарных глаз, который, казалось, проникал под самую кожу, прошивая насквозь мышцы и кости. В этом взгляде не было привычного для Комиссии осуждения — только бесконечное, горькое и грустное понимание. Кейго смотрел на Изуку как на свое собственное отражение в разбитом зеркале. — Прошлого нет, птенчик. Есть только то, что впереди. Деку набрал полную грудь воздуха, и его хвост слабо дрогнул; жесткие, шершавые перья со скрипом скользнули по холодному стеклу, оставляя на нем едва заметный след. — Может быть, — сказал младший, всё так же не отводя взгляда от серого, подернутого смогом неба. — Но иногда мне кажется, что в прошлом больше ответов, чем в будущем. Ястреб нахмурился. Мидория не видел этого движения, но почувствовал его каждой порой: воздух вокруг Кейго внезапно стал плотным, наэлектризованным, а одно из алых перьев на его крыле резко дернулось, словно от удара тока. — Ты ведь знаешь, что копаться в этом небезопасно и... несуразно. В его голосе проскользнула сталь, которую он обычно приберегал для врагов. Изуку послушно кивнул, но внутри, где-то под ребрами, что-то болезненно сжалось. Он знал это. Они оба знали правила игры. Комиссия не просто не поощряла вопросов — она вытравливала любопытство, как опасный вирус. Но мысли о том, кем он был до того, как стал «Турако», цеплялись за него, как колючие репейники, и не отпускали, как бы отчаянно он ни пытался стряхнуть их в бездну забвения. — Но разве мы не живём ради того, чтобы найти свои собственные ответы? — тихо спросил он. Наступила тишина — тяжелая, вязкая, заполняющая комнату до самого потолка. Кейго сдвинул брови и резким, почти нервным жестом взъерошил свои золотистые волосы. Он ненавидел эти разговоры. Прошлое было для него таким же минным полем, как и для Изуку; они оба были пленниками одной системы, запертыми в комнате с призраками, и оба знали, что некоторые двери лучше держать запертыми на все замки. — Найти ответы — это одно, — наконец сказал Кейго. Он произносил слова медленно, будто каждое из них имело физический вес, будто он пробовал их на вкус, прежде чем выпустить в пространство комнаты. — А принять их — совсем другое, птенчик. Ты должен быть готов к тому, что узнаешь. Ты уверен, что хочешь увидеть ту грязь и боль, из которой нас вылепили? Кейго посмотрел на свои руки, и Изуку на мгновение показалось, что наставник видит на своих ладонях невидимые пятна крови. В этой комнате, освещенной лишь холодным светом города, два сломленных героя стояли на краю пропасти собственных воспоминаний. И ответом им была лишь тишина системы, которая никогда не прощала тех, кто начинал помнить.Ю Изуку медленно повернулся, чтобы встретить его взгляд. Они редко смотрели друг другу в глаза так долго и открыто — в мире, где за каждым твоим вздохом следят скрытые линзы камер, прямой взгляд часто казался слишком опасной роскошью, почти обнажением души. Но сейчас, в густых тенях комнаты №104, Кейго не отвел глаз. В его золотистых радужках, словно в капле застывшей смолы, отражались огни ночного Токио, дробясь на тысячи холодных искр. Но там, за этим блеском, глубоко в зрачках, пряталось нечто иное — темная, бездонная усталость и та затаенная боль, которую никто в целом мире, кроме Изуку, не смог бы распознать.

— Я готов, — произнёс Изуку тихо. Его голос не дрогнул. В нем звучала сталь и странная, пугающая уверенность, совершенно не свойственная пятнадцатилетнему мальчишке. Это была решимость, закаленная не в школьных коридорах, а в ледяных потоках стратосферы и яростных схватках, где секунда промедления означала смерть. Это была готовность зверя, привыкшего к постоянному ожиданию удара.

Ястреб ничего не ответил. Он лишь тяжело, надтреснуто вздохнул, и это короткое движение выдало его с головой. В этом вздохе читалось горькое осознание: его «птенчик» вырос, причем вырос слишком быстро, пропустив все промежуточные этапы между детством и выживанием. Кейго видел, как затягиваются шрамы на душе Изуку, превращаясь в непробиваемую броню.

Мидория знал, что Таками видел в нём не просто напарника или «младшего офицера». Они были семьёй. Уродливой, изломанной, лишенной корней и фамилий, но самой настоящей семьей, спаянной общим горем и секретами. Изуку никогда не спрашивал, кем был Кейго до того, как его крылья стали собственностью государства. Каким было его настоящее имя? Звали ли его когда-нибудь домой родители на ужин, или он, как и сам Изуку, родился в холодном свете операционных ламп?

Кейго платил ему тем же молчанием. Это был их негласный пакт. Один из главных запретов Комиссии гласил: «Забудь». Отказ от прошлого был ценой, которую они платили за право дышать. Им было запрещено произносить прежние имена вслух, запрещено хранить старые фотографии, запрещено даже допускать мысль о том, что когда-то они были кем-то другим.

Но разве можно стереть человека приказом? Изуку знал Кейго до кончиков перьев. Он знал ритм его сердца, когда тот притворялся спящим; знал, как едва заметно сутулятся его плечи под тяжестью невидимого груза ответственности; знал, как непроизвольно трепещут алые перья, когда тревога Кейго становится слишком острой, несмотря на приклеенную к губам дежурную усмешку.

«Про-герои в никогда не устают, верно? — мелькнула едкая мысль. — Ах да, простите. Забыл. Инструмент никогда не устает. Он может только сломаться».

Кейго знал его так же — от малейшего подергивания изумрудного хвоста до того едва уловимого напряжения в лопатках, которое выдавало страх. Они читали друг друга как открытую книгу на языке, который не понимали их кураторы. Они были семьей, пусть это слово и было под строгим запретом.

Изуку снова перевел взгляд на улицу. Огни машин сливались в бесконечную золотую реку. Как бы он ни старался быть идеальным солдатом, часть его — та маленькая, пятилетняя — всё еще отчаянно тянулась к той двери, которую Комиссия захлопнула десять лет назад.

— Мы же всё равно свободны, да? — вдруг прошептал он, почти самому себе, обращаясь к отражению Кейго в стекле.

Кейго чуть слышно рассмеялся — коротким, сухим смешком, в котором горечи было больше, чем в самом крепком кофе.

— Только в небе, птенчик, — сказал он, подходя вплотную и на мгновение коснувшись своим крылом крыла Изуку.

Но Мидория знал правду. Даже там, среди облаков, их удерживали невидимые нити. Высота лишь давала иллюзию выбора, но на самом деле каждый их вираж был просчитан, каждый взмах крыла — санкционирован. Цепи не исчезали, они просто растягивались, позволяя им верить, что они летят сами по себе.

— Свобода — это тоже ловушка, — едва слышно добавил Изуку, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Просто в ней больше места, чтобы падать.

Кейго вздохнул, прикрыв глаза, и на мгновение в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом далекого города за стеклом. Он положил свою большую, мозолистую руку на зеленые кудри Изуку. Его пальцы, привыкшие сжимать рукояти клинков-перьев и разрезать плотные потоки ветра, сейчас двигались с невероятной осторожностью. Сначала он просто поглаживал спутанные волосы, стараясь унять ту бурю, что бушевала в голове подростка, а после его ладонь скользнула ниже, по скуле, очерчивая линию лица, которое за последние годы стало слишком серьезным для своего возраста.

Кейго слегка надавил, притягивая тело младшего к себе, заставляя его отстраниться от холодного стекла и вернуться в реальность — к единственному человеку, которому было не плевать, что Турако чувствует на самом деле.

— Пошли спать, — тихо и мягко, с неймоверно усталостью сказал Ястреб. В этом шепоте не было командира или наставника, только старший брат, который сам едва держался на ногах под грузом собственных тайн. — Завтра рано вставать, и... постарайся не думать об этом, птенчик.

Изуку почувствовал, как напряжение в плечах наконец начинает спадать. Он позволил себе на секунду прижаться лбом к плечу Кейго, впитывая его тепло, как единственное лекарство от той пустоты, что разрасталась внутри. Слова наставника о том, чтобы «не думать», были самой сложной миссией, которую он когда-либо получал. Но ради Кейго он был готов попытаться.

Они разошлись по своим кроватям в полумраке, стараясь не шуметь крыльями. Стук тяжелых ботинок о пол, шуршание форменной одежды — каждый звук казался оглушительным в этой звенящей тишине комнаты №104.

Когда Изуку лег и укрылся одеялом, он почувствовал, как через узкий проход между кроватями к нему потянулось алое крыло Ястреба. Оно не накрыло его полностью, как на крыше, но легло краем на его собственные зеленые перья, создавая тонкую, но прочную связь.

— Спокойной ночи, — пробормотал Мидория, уже проваливаясь в тяжелый сон без сновидений.

— Спи, — отозвался Кейго.

За окном всё так же мерцал Токио. Огни отражались в бронированном стекле, превращая комнату в подобие подводного грота. Изуку заснул, так и не заметив, что Кейго еще долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Ястреб знал то, о чем Изуку только начинал догадываться: некоторые ответы лучше никогда не находить, потому что правда может стать теми самыми ножницами, что отрежут им крылья навсегда.

А завтра... завтра их снова ждали отчеты, тренировки и небо, которое принадлежало им лишь наполовину. Но пока была ночь, пока алое крыло касалось зеленого, мир за стенами Комиссии казался чем-то далеким и почти неважным.