Глава 39

Ветер с моря был наш первый гость. Он принёс запах свободы и далёких странствий, смешав его с ароматом дикого розмарина и полевых цветов, которыми Тэхён с Чимином украсили резную деревянную арку. Не было никаких роскошных залов, много гостей или чего-то еще. Только мы, старый причал, уходящий в бирюзовую воду, небо, окрашенное закатом, и наши тени, вытянувшиеся по песку.

Я ждала за высокими зарослями морской травы, чувствуя, как сердце бьётся в такт прибою. Оно билось прямо в горле. Открою рот, и мое сердце просто выпрыгнет. Я выбрала платье простое, из струящегося шифона, таким лёгким, что оно обнимало колени и танцевало на ветру. Волосы, собранные в небрежный узел, украшал один-единственный белый пион — его утром сорвал для меня Тэхён со словами: «Чтобы была не как все невесты, — сказал он, — а как ты. Одна, но самая главная и красивая».

Из-за арки я видела его. Чонгук. Из-за чего сердце ускорялось до невозможности. Неужели прошли все те дни, все те анонимные сообщения, все то, что я боялась? И теперь вот он, мужчина, о котором я мечтала. Я мечтала о нем, даже не видя его лица, не зная какого цвета его глаза, не слыша его голоса, не чувствуя его запаха, просто мечтала. И вот, мужчина из моей мечты стоял там у алтаря. Ждал меня. Не для того чтобы просто поприветствовать или передать кому-то мою руку, а чтобы принять мою руку навсегда. Сделать меня своей навсегда. Он наконец-то станет моим мужем.

Он стоял, отвернувшись к морю, в тёмно-синем костюме, который идеально лежал на его плечах. Рубашка под ним была белоснежной, и он, как всегда, расстегнул пару пуговиц у горла, будто даже в этот момент ему нужен был глоток свободы. Ветер трепал его чёрные волосы, и даже со спины читалось напряжение в его осанке. Хмурый, сосредоточенный. Как будто ждал не праздника, а важного, судьбоносного решения. И оно правда было таким. Человек, который когда-то отдал свою любимую своему брату, никогда не думал и не мечтал, что когда-то судьба, отняв одного, подарит второго. Того самого важного. Его единственную, которую не смог ни забыть, ни заменить с кем-то. Другие были не ею. А его это уже не интересовало. В его мире, в его поле зрения была только одна. Одна, которая когда-то спасла ему жизнь. Поэтому этот шаг очень важный. Здесь и сейчас тот самый крест, который он на себе поставил, сотрется раз и навсегда.

Тихо зазвучала гитара. Это был Чимин, который решил порадовать. Не торжественный марш, а несколько грустных, чистых аккордов, которые растворялись в шуме волн. Знак. Я взяла Тэхёна под руку. Он сегодня был серьёзен, по-взрослому собран, но в его глазах прыгали знакомые искорки.

— Готов, сестрёнка? — тихо спросил парень, смотря прямо в глаза. Я лишь кивнула, сжав его руку. — Я люблю тебя, — тихо прошептал Тэхён, поцеловав мой висок, и я улыбнулась, сдерживая свое сердце, которое так рвалось в его сторону.

Мы вышли из-за укрытия и пошли по узкой песчаной дорожке к арке. Я не смотрела под ноги, посмотрю — упаду. Запутаюсь. Я смотрела на него. На Чонгука, который в ту же секунду, словно почувствовав взгляд, обернулся.

И... застыл. Совсем. Ветер перестал для него существовать. Весь его хмурый, сосредоточенный вид растаял, словно морская пена на солнце. Его глаза, такие тёмные и всегда всё контролирующие, округлись от чистого, немого изумления. Он смотрел на меня, будто видел впервые. Или будто все свои представления о красоте и счастье в этот миг сложились в одну картину — меня, идущую к нему по песку в простом платье, с цветком в волосах. Его взгляд стал мягче, и он смотрел так, будто вовсе не верил. Я не могла сдержать улыбки. Широкая, беззащитная, счастливая. Эта улыбка была только для него. Чтобы сказать без слов: «Да, это я. И это всё — по-настоящему. Мы создаем свою семью».

Мы подошли. Тэхён осторожно взял мою руку, положил свою сверху и с торжественной, трогательной серьёзностью перенёс мою ладонь в протянутую руку Чонгука. Его пальцы сначала просто коснулись моих, холодные от волнения, а потом сомкнулись — крепко, навсегда, с такой силой, будто хватались за якорь посреди шторма.

— Береги её, — тихо сказал Тэхён, и его голос дрогнул. — А то мы с тобой поговорим, — Чонгук просто кивнул. Он не мог оторвать от меня глаз. Казалось, он всё ещё не верил. Я улыбнулась и, потянувшись к Тэхёну, поцеловала его в щёку, и он влажными глазами хмыкнул.

Судья, или, вернее, старый знакомый Чонгука, который получил на день нужную лицензию, начал говорить тихие, тёплые слова о доверии, выборе и дороге, которую идут вместе. Но я почти не слышала. Я видела, как в глазах Чонгука, наконец, пробилась влага, которую он тут же попытался скрыть, резко моргнув. Он облизнул губы, и в уголке его рта дрогнула та самая, редкая, по-настоящему мягкая улыбка. И я сжала его руку сильнее.

— Ты никогда не была вариантом, — тихо сказал Чонгук, когда тот мужчина дал слово, прежде чем мы обменяемся кольцами. — Ты всегда была моим выбором, причиной и приоритетом. Помни, я твой тыл и дом твоего сердца, — говорит Чонгук, взяв у Чимина маленькую шкатулку. Рука Чонгука дрожала, когда он брал тоненькое, золотое колечко. Он поднял мою руку, на секунду задержал взгляд на моих пальцах, словно запоминая этот миг, и затем медленно, с невероятной бережностью, продвинул золотой ободок на своё место. Его прикосновение обожгло. Моя очередь. Мои пальцы слушались плохо, но я взяла его кольцо — более широкое, массивное. Его рука была тёплой и сильной.

Она всегда была для него другой. Честной, искренней, земной.Она была его упоением, его душой. Самоотверженно прикрывающая собой.Она была его женщиной. Его судьбой.Она была совсем, совсем другой.

—

Я люблю тебя, — просто говорю, смотря прямо ему в глаза, и надеваю на его палец кольцо. Теперь он мой, а я его. По закону. И когда я надела кольцо на его палец, он перевернул ладонь и на мгновение сжал мою руку в своём кулаке, прижал к своей груди, к сердцу, что билось так же часто, как моё.

— Объявляю вас мужем и женой, — прозвучало где-то издалека.

И тогда он, не дожидаясь разрешения, наклонился и поцеловал меня. Это был не просто поцелуй. Это была печать. Тихое, солёное от моря и наших слёз, бесконечно нежное обещание. Поцелуй, в котором был тот парень, который десять лет хранил свою любовь, не решившись подойти к девушке, в которую влюбился с первого взгляда, тот хмурый мужчина на причале, который смотрел на меня, словно не верил в свое счастье, и этот смотрящий на меня сейчас мужчина, который не верил, что мы пришли к такому. Поэтому я обнимала его крепче, чем когда-либо, и целовала мягко, нежно.

А когда мы разъединились, Тэхён и Чимин уже пускали мыльные пузыри, которые уносило в сторону залива, Намджун обнимал за плечи улыбающегося Хосока, а Чимин в свободное время хлопал в ладоши, крича что-то радостное, а потом снова сдувал. И было только море, ветер, закат и мы — маленькая, но самая прочная во всей вселенной команда.

***

Мужчины, поздравив нас и отметив, уехали. А мы с Чонгуком остались в дорогом отеле, в номере люкс. Мы поели, и я сидела на кровати в новом статусе. Его жены. И будущей матери. А Чонгук только выходил из душа, а я рассматривала свое обручальное кольцо. Я его никогда не сниму. Мужчина подходит и садится на кровати, также смотря на свое обручальное кольцо, а на его лице играет лёгкая улыбка.

— Так и будем сидеть? — спрашиваю я, смотря на него и понимая, что под этим халатом ничего нет, из-за чего разыгралось воображение.

— Тумбочка с моей стороны, первая полка, — говорит Чонгук, подняв на меня взгляд, что я быстро передвигаюсь и, открыв полку, вижу зажим, ленту и хлыст.

— А наручники? — спрашиваю я.

— Никаких наручников, — строго говорит Чонгук, что я надуваюсь. — Если ты хочешь, я свяжу тебя, но без наручников. Давай будем помнить, что ты беременна, — говорит мужчина так, что не вставишь и слово с возражением.

— Хорошо, — соглашаюсь я, потому что он купил это всё. Я вообще не ожидала, что он заедет в такой магазин и купит все это. Я даже представить не могу, с каким лицом он все это покупал. — Тогда, я скоро, — говорю я и, положив всё содержимое с полки, убегаю, чтобы наконец показать ему своё белье. Он бы его увидел, если бы тогда Тэхён не помешал. А Чонгук руками растирает лицо и выдыхает, успокаивается и держит в голове, что это его Светлячок, которая носит в себе их малыша. Такие игры не для сейчас, не в таком состоянии, но Чонгук не хочет ее расстраивать. Он сделает всё, как она хочет, подарит ей тот контроль, который получают в таких играх. Подарит яркие эмоции, но все это будет происходить в более мягком виде.

Я одеваю то белье и, завязав бантик на груди, накидываю на себя лёгкий халатик и выхожу. И замираю от удивления. Комната была погружена в мягкий полумрак, нарушаемый только полосой лунного света из окна и тусклым светом солевой лампы в углу. Воздух был наполнен тишиной, натянутой, как струна. Я прохожу в центр комнаты, ощущая прохладу паркета под босыми ногами. Чонгук снял халат и вместо него натянул шорты до середины колен. Он оборачивается на меня, и его взгляд сразу скользит по моему виду, а у меня внутри всё сжимается. Его лицо, освещенное сбоку, было сосредоточенным, а глаза, тёмные и глубокие, считывали мое состояние с беспощадной точностью.

— Я этого раньше не видел, — говорит он и подходит. Чонгук развязывает ремешок, и лёгкая ткань скользит по коже и падает к моим ногам. А он теперь внимательно рассматривает, ходит вокруг и глаза оторвать не может.

— Я подумала, — тяну я, облизав губу, — что тебе понравится.

— Мне нравится, — хрипло говорит Чонгук и, подходя ближе, целует мой висок. — А ещё мне нравится, когда ты вовсе голая, — шепчет в ухо и кусает мочку уха, что я вся покрываюсь мурашками.

— Тогда разденьте меня, — говорю я, когда он, наклонившись, целует мою шею.

— Если вдруг будет больно, ты мне сразу говоришь, — говорит Чонгук, посмотрев на меня, и я киваю со скачущим сердцем внутри от предвкушения.

Его пальцы, тёплые и уверенные, коснулись моей шеи, медленно провели по ключице к бантику. Он потянул его одним движением, и ткань беззвучно упала и висела по моим бокам. Воздух коснулся обнажённой кожи, заставив мурашки пробежать по телу. Я видела его взгляд, оценивающий, внимательный. Он взял в руки два небольших предмета — зажимы с силиконовыми наконечниками, соединенные тонкой цепочкой.

— Дыши, — мягко приказал он, и я сделала глубокий вдох.

Он приподнял одну грудь, чтобы зафиксировать зажимы, как я подумала, но он наклонился и облизал сосок и слегка укусил за сосок. Я закусила губу и тихо простонала. И только потом он зафиксировал сосок зажимом. Ощущение было резким, сдавливающим, мгновенно переходящим в горячую, пульсирующую волну. Я втянула воздух. Прежде чем я успела к нему привыкнуть, он проделал то же самое со второй. Боль смешалась со странным, острым удовольствием, сконцентрировав всё моё внимание здесь и сейчас. Цепочка между ними холодной нитью лежала на коже.

— Всё нормально? — спросил Чонгук, и я закивала.

Затем он взял в руки рулон чёрной сатиновой ленты. Она шипела, разматываясь. Не говоря ни слова, он подошел сзади, собрал мои руки за спиной. Его движения были методичными, не быстрыми, но и не нежными. Плотные, аккуратные петли ленты обхватили мои запястья, соединив их. Она не врезалась в кожу, но не оставляла и шанса на освобождение. Ощущение беспомощности, полного доверия и передачи контроля нахлынуло на меня, отключив последние тревожные мысли. Я была в его власти. И это было… безопасно. И мне это понравилось.

Он повернул меня к себе, его глаза поймали мой взгляд. В них читалось не только сосредоточение, но и глубокая, животрепещущая забота. Он следил за каждым моим вздохом, каждым изменением в глазах. Готовый в любой момент остановиться.

— Теперь послушание, — произнёс мужчина тихо, и в его руке появился хлыст — не кожаный и жестокий, а из мягких, упругих чёрных ремешков. Он был инструментом ощущений, а не боли. Даже тут он всё просчитал.

Он легонько провёл кончиками ремешков по моим бёдрам, спине, оставляя за собой не боль, а лишь лёгкое, щекочущее жжение и сноп искр по нервным окончаниям. Каждое прикосновение было выверенным, дозированным. Потом — чуть сильнее. По ягодицам. Волна жара, взрыв чувствительности. Я закусила губу, чтобы не застонать. Воздух в комнате стал густым, насыщенным, каждый вдох обжигал.

Он опустил меня на колени, не говоря ни слова, лишь направляя лёгким давлением на плечо. Положение делало меня ещё более уязвимой, что перед таким мужчиной хотелось встать на колени. Если бы мы жили в дни королей, он бы точно был идеальным королем. А цепочка между зажимов холодно дёргалась и касалась кожи. Он встал передо мной.

— Ты прекрасна, — сказал он, и в его голосе прорвалась та самая, знакомая нежность. — Полностью отданная. Доверяющая, — сказал мужчина, и я улыбнулась. Он хлыстом почти вообще не пользовался, он только осторожно проходился ими по моим рукам, ключицам и груди.

— Снимите, — говорю я, взглядом показывая на его шорты, потому что заметила, что его член встал. — Я хочу сегодня стать той, что приносит вам удовольствие и быть покорной, — говорю я, и Чонгук спускает шорты, что я, сглотнув, на коленях двигаюсь к нему. Его член был напряжён и прижимался к его животу, что он сам направляет его мне в рот, и я, открыв рот, принимаю головку. Его рука ложится на мою голову, а потом он обматывает мои волосы на ладони, но не сжимает и не причиняет боль. Но в этот раз сам осторожно задаёт темп и глубину.

— Расслабь горло, — со стоном говорит Чонгук, и я киваю, пока языком кружила вокруг головки. Я расслабляю горло, когда чувствую первое давление на голову. Он надавливает на мой затылок, чтобы член проскользнул до половины, и начинает потихоньку задавать темп и скорость, что он напрягался и тихо стонал. Он хлыст вешает на плечо, а сам, слегка наклонившись, пальцем хватает за цепочку, что я стону, когда соски оттягиваются. Но он отпускает мои волосы и отстраняется.

— Но…, я не закончила, — растерянно говорю, видя, что он направился в сторону шкафа. Он не отвечает, но из кармана что-то достаёт и возвращается обратно. Он садится также на колени и вытаскивает из упаковки маленький вибратор. Он хмыкает, смотря на меня, и облизывает пальцы, и ими проходится по влагалищу. Он наклоняется ко мне ближе, облизывает мои губы, шею, и в это время проталкивает в меня вибратор и, мокро поцеловав в губы, встаёт. Он забирает свой телефон с приложением и нажимает на одну из волн, где-то в шкале пять, и я вздрагиваю, когда внутри вибрирует.

— Чувствуешь? — спрашивает мужчина, и я киваю. Он занимает прежнее положение и вновь помогает взять член в рот. Я двигала головой, чувствуя щекочущее чувство. Он вновь, положив руку на мою голову, управляет, но переключает скорость вибратора, что выгибаюсь в спине со стоном, что его член выскальзывает изо рта. Я вся напрягаюсь, когда он повышает скорость, что я, сидя на коленях, выгибалась, задержав дыхание, но он вдруг снижает скорость, и я начинаю тяжело дышать. Он улыбается, а я вновь тянусь к нему и, высунув язык, облизываю по всей длине и засасываю яички, когда он резко переключает волну и скорость на девятку, что вскрикиваю от удовольствия, закатывая глаза. А Чонгук садится на колени и вновь тянет за цепочку зажима, и, потянувшись языком, облизывает твёрдый сосок, что я стону сильнее, сжимая руки в кулак. Он целует мою шею, переключая на десять — максимальный, — что я голосом начинаю стонать, не сумев сдержать эти эмоции. А потом резкое снижение. Я тяжело начинаю дышать, а Чонгук поднимает меня на руки и несёт к кровати. Он помогает принять позу рака, слегка надавив на лопатки, и вновь повышает скорость вибратора, а к этому ещё он снова использует хлыст. Теперь удары, чуть более чёткие, ложились на ягодицы и бёдра, чередуясь с поглаживаниями ладонью. Боль была яркой, острой, но она не ломала — она очищала. С каждым щелчком по коже в голове гасла очередная навязчивая мысль, тревога, напряжение дня. Оставалось только тело, доведённое до предела чувствительности, его властное присутствие и абсолютная тишина внутри. Один кайф и крышеснос.

Он выключает вибратор, прежде чем я кончаю, и, поцеловав мои ягодицы, специально касаясь пульсирующего влагалища, вытаскивает вибратор.

— Но Чонгук, — жалобно, ёрзая, стону, но он меняет вибратор своим членом и, крепко схватив меня за талию, начинает толкаться. Он набирает скорость и глубину, иногда шлёпая мои ягодицы, пока я, разрывая горло, стонала.

Чонгук, держа мои связанные руки, поднимает на колени, что я закидываю голову на его плечо. А он мягко снял зажимы. Прилив крови и разом обрушившаяся чувствительность заставили меня вздрогнуть и ахнуть. Но он не переставал делать толчки, ударяясь своими бёдрами в мои ягодицы. Он тут же прикрыл ладонями соски, освобождённую кожу, согревая, и крепко обнимает. Прижимает к себе, потому что оба были на пределе. Он наклоняется и кусает мою шею, оставляя метки, и срывается на бешеный темп, что я почти кричала от этого дикого кайфа. Всё тело замирает, когда я вся трясясь кончаю на член. А следом чувствую, как он замер и наполняет меня теплом изнутри. Он кончил в меня и стоял также на коленях сзади меня, всё также обнимая и чувствуя, как я содрогаюсь. Нас отпускает, и Чонгук развязывает мои руки.

— Ты была невероятна, — прошептал он уже своим, ровным голосом в мою шею. — Так сильна. Так прекрасна. Я так горжусь тобой.

Его губы коснулись моего лба, виска, плеча — бесчисленные, нежные поцелуи, залечивающие невидимые следы. Он лёг и притянул меня к себе, мягко целуя мои запястья, хотя совсем не было больно. Я прижалась к его груди, слушая ровный стук его сердца, чувствуя, как дрожь покидает моё тело, сменяясь глубочайшим, всепоглощающим миром. В этой тишине, в его объятиях, я была целой. И это было самое полное, самое сложное и самое искреннее, прекрасное проявление любви из всех, что я знала.

***

Окна его внедорожника пропускали утреннее солнце, разбивая его на горячие блики по салону. Мы молчали, но тишина наша была густой, насыщенной, как мёд. Там царило тихое счастье. Его пальцы, переплетённые с моими, лежали на моём колене, большой палец время от времени проводил по моему суставу — нежный, почти неосознанный жест обладания. Иногда поднимал и целовал, не отрываясь от дороги.

Машина мягко закатилась под своды особняка. Чонгук вышел первым, обходя машину, чтобы открыть мне дверь. Его рука, подающая помощь, была твёрдой и надёжной. Он не отпустил её, пока не довёл меня до массивной дубовой двери.

— Войди, хозяйка, — сказал он тихо, и в этом слове, «хозяйка», прозвучала вся значимость вчерашней ночи и нашего нового статуса. Он больше не впускал меня в свой дом. Он впускал меня в наш.

Он не стал заходить внутрь. Остановившись на пороге, одной рукой он притянул меня к себе за талию, а другой мягко взял за подбородок. Его поцелуй был не таким, как прошлой ночью — не страстным и жаждущим. Он был печатью. Твёрдой, продолжительной, несущей в себе обещание возвращения и груз ответственности. В нём чувствовалась стальная решимость мужчины, у которого есть что защищать.

— Отдохни, — прошептал Чонгук, касаясь лбом моего. — Приеду к ужину.

Я лишь кивнула, всё ещё ощущая на губах тепло его обещания. Он развернулся, и его силуэт, прямой и собранный в тёмном костюме, растворился в свете, льющимся из открытой дверцы его машины. Дверь захлопнулась с глухим, деловым звуком, и машина плавно тронулась, увозя его в другой мир — мир, где он был не новоиспечённым мужем, а Чонгуком. Главой.

***

Новый склад представлял собой не просто ангар, а современный логистический комплекс на окраине города. Воздух здесь пах холодным металлом, свежей резиной и маслом. Гулкая тишина огромного пространства нарушалась ровным гудением вентиляции и отрывистыми командами.

Чонгук, скинув пиджак и закатав рукава белоснежной рубашки, стоял перед открытым контейнером. В его руках был планшет, но он почти не смотрел в экран. Его глаза, острые и внимательные, сканировали прибывший груз. Рядом, с таким же серьёзным видом, стоял Намджун, сверяя номера на коробках с накладной.

— Стойки Bilstein для AMG GT, комплект, — чётко, без эмоций произнёс Чонгук, указывая кивком на ряд длинных коробок. Рабочий тут же маркировал их яркой этикеткой.

— Тормозные диски, керамика, — отозвался Намджун, постукивая карандашом по планшету. — Проверь геометрию каждой, прежде чем ставить на полку. Никаких допусков, — также распоряжался Намджун.

Тэхён, в отличие от них, был в движении. Он не проверял списки, он проверял «душу» запчастей. В его руках то и дело появлялась то карбоновая накладка, которую он прикладывал к свету, проверяя волокно, то турбокомпрессор, который он взвешивал на руке с сосредоточенным видом знатока.

— Эта партия карбона легче, чем в прошлый раз, — бросил младший через склад, и его голос, обычно звонкий, здесь звучал ровно и технично. — На три процента. Это хорошо или они сэкономили на смоле? — Чонгук, не отрываясь от очередной коробки с суппортами, ответил, не повышая голоса:

— Спросим у инженеров. Пока — на карантинную полку. Без тестов не в общий доступ.

Работа кипела слаженно, почти молчаливо. Здесь не было места для шуток или праздных разговоров. Каждый поддон, каждая коробка представляли собой высокотехнологичный продукт, стоивший целое состояние, и любая ошибка в учёте или хранении могла обернуться огромными убытками. Чонгук принимал решения быстро и окончательно. Намджун обеспечивал безупречную логистику и документооборот. Тэхён был их глазами и руками, чувствительным инструментом, оценивающим качество на интуитивном и профессиональном уровне.

Чонгук вытер руки о тёмную ткань спецовки, наброшенной на ближайшую стойку. Его взгляд скользнул по рядам новых, ещё пахнущих заводской смазкой деталей, и в его глазах на мгновение вспыхнуло нечто, похожее на удовлетворение хищника, удачно завершившего охоту. Здесь, среди металла и строгих цифр, он был в своей стихии. Здесь он строил и защищал. Чтобы потом, к ужину, вернуться туда, где его ждали тепло, тишина и титул мужа. Теперь уже мужа.

***

Спустя месяц, после прочитанной эротической книги и увиденного видео, которую смотрела героиня книги, мне теперь тоже хочется попробовать это чувство на себе. Откуда мне было знать, что вроде безобидная книга, в которой оказалось, что так откровенно написаны восемнадцать плюс сцены. Может, даже двадцать один плюс. С такими-то подробностями и откровениями. А с обложки фиг это поймёшь. Мне об этом ни Тэхён, ни Чонгук вначале не сказали. А с середины бросать книгу, которая оказалась ещё интересной, было глупо. Но я точно попалась. Я, занервничав, еле собираюсь и подхожу к Чонгуку. Но как ему сказать про такое?

Я, помнувшись и сжимая руки, подхожу к мужчине, который сидел и работал. Я захожу, когда он поднимает на меня взгляд и улыбается. И моё первое желание в этот момент — взять и, развернувшись, убежать от греха подальше. Боже, я больше не буду верить обложкам от Эммы Грэйс. Хотя бы значок восемнадцать плюс поставили, и я бы была готова к таким сценам. Я медленно захожу в его рабочий кабинет и подхожу к нему. Останавливаюсь за его спиной и, наклонившись, просто обнимаю. Я целую его за щёку, успевая думать, не отвлекаю ли я его от работы, но он, подняв голову, целует мой подбородок. Я не знаю, почему я нервничаю. С Чонгуком рамки дозволенного мы давно прошли. Мы столько раз занимались сексом, что он вольно-невольно видел меня всю. Мы как бы уже как месяц муж и жена. И как бы у меня не должно быть смущение попросить у своего мужчины, точнее мужа, сделать мне куни, но я стесняюсь всё ещё. Мы сейчас не деверь и невестка, а супруги. Он вначале, первые два раза, пытался сделать куни, но после согласился ждать. Я сейчас его не так смущаюсь, как это было раньше. Я могу спокойно снять халат и пройтись перед ним голой, что он, не сдержавшись, поймает меня на руки и сразу унесёт в постель. Я не стесняюсь его в принципе, но всё же. Я тоже видела его всего. Даже пробовала столько раз. Так вот, вроде у нас всё есть, а я не могла его подпускать к своей киске. Да, он же и трахает мою киску, но делать куни губами, смотря именно на мои половые губы, это ужасно смущает. Но и очень хочется узнать. Раньше Канджун делал мне, ведь мы были женаты, а Чонгуку не позволялось. Но ведь каждый мужчина делает это по-своему. Вот мне и интересно, как сделает это Чонгук.

Чонгук поднимает руку, хватая мою руку, лежащую на его плече, и целует.

— Малыш? — спрашивает мужчина, и я угукаю. — Чего молчишь? — любопытно спрашивает старший.

— Чонгук?

— Да, малыш? — он спокойно отвечал, хоть и сидел над какими-то документами.

— Скажи, ты сделаешь всё, о чём я попрошу? — спрашиваю я, и он бросает свои дела и, покрутившись на своём кресле, поворачивается ко мне, что в голове появляется мысль «почему я это ляпнула? И вовсе фигу приперлась?»

— Конечно, Светлячок, и ты это знаешь, — говорит мужчина, и я несколько раз киваю. А он тянет меня к себе, усаживая на своё колено. Я обнимаю его за шею, чувствуя себя как маленький горошек. А Чонгук кладет руку на мой живот и гладит слегка округлившийся живот. — Что ты хочешь попросить? — спрашивает Чонгук, и я нервно, смущённо кусаю губу, пытаясь спрятать лицо.

— Чонгук, — тяну я, смотря на него, а в его зрачках появляется волнение за меня, что я мямлю одно его имя и тереблю ворот его домашней рубашки.

— Что-то серьёзное случилось? Я начинаю волноваться, — говорит Чонгук и пальцем поднимает мой подбородок, поцеловав в губы.

— Нет, всё хорошо, просто я хотела тебя попросить, — говорю я, и он серьёзно, уверенно кивает. Показывая, что готов к любому и сделает всё. — Ты сделаешь это, если даже моя просьба выходит за рамки приличия? — всё ещё играясь с его воротником, спрашиваю, стесняясь посмотреть ему в глаза.

— Рамки приличия? У нас они всё ещё остались? — повторяет за мной, и я киваю. — И что же это такое неприличное? — в его голосе проскальзывает нотка азарта и заинтересованности. — Секс на общественном месте?

— Нет, — говорю я.

— Тогда? — Чонгук начинает догадываться о просьбе, так как видел ранее, и несколько раз, что его Светлячок читала книгу Эммы Грэйс. А она славится своими откровенными сюжетами. А ещё если Чонгук не ошибается, писательница закрепляет ссылки в книгах на эротические ролики. Какова вероятность, что Джерен увидела это и хочет что-то поэкспериментировать? — Я люблю тебя, и ты знаешь, я для тебя сделаю всё, будь это что-то приличное или экстремальное, — говорит мужчина, и я обнимаю его, скрывая лицо в изгибе его шеи.

— Чонгук..

— Да?

— Я…, — нервничаю я, заикаясь. Дыхание запирает, а сердце в груди в бешеном колотилось, — хочу…, то есть…, — теряюсь, хотя, может быть, и не стоило. — Сделай мне…куни, — последнее слово выходит очень тихо и обрывисто.

— Куни, — еле слышно выдыхает мужчина. Чонгук замирает на секунду, и по его лицу пробегает улыбка облегчения и вожделения. Он боялся чего-то серьёзного, а это… это он с радостью исполнит. А я всё ещё скрывала лицо. Он не отвечал, чем заставлял меня смущаться ещё больше и думать, что я зря попросила. Я отдаляюсь от него, увидев, как он сидит спокойно с удовлетворённым лицом, ехидной улыбкой.

— Ладно, не надо, я просто тебя люблю, — говорю я, пытаясь сбежать, пока он не ответил. Не ответил же, значит, можно и забыть. Но он так неожиданно, схватив меня, поднимается с места, что я обнимаю его за шею. — Чонгук…, — не успеваю договорить.

— Я уже услышал, а ты попросила, теперь всё, назад пути нет, — говорит Чонгук и, крепче держа, вальяжно направляется в спальню.

— Я передумала, — махая ногой, говорю, пытаясь спрыгнуть с его рук, но он, хмыкнув, держит лишь крепче. — Ну, Чонгук…

— Ты знаешь, сколько я ждал этого?

— Что? — удивляюсь от его откровения.

— Передумала? — наигранно, типа удивлённо, спрашивает. — Не в этот раз, малыш, — говорит мужчина, целуя мой висок. — Ты спустя столько времени попросила куни, я с удовольствием сделаю тебе, — говорит мужчина, пока несёт меня. — Нужно будет как-нибудь отблагодарить Эмму за её книгу и за то, что подтолкнула тебя к этому.

— Что, нет. Нельзя, — говорю я, не понимая, откуда вдруг появилась ревность. — Ты с этой женщиной не увидишься.

— Почему? — правда не поняв, спрашивает.

— Ты мой мужчина, — говорю я, и он хмыкает.

— Я навсегда твой, и это никто не изменит, просто поблагодарить, — говорит Чонгук.

— Обойдётся, — говорю я. — Ты не знаешь, как она такие сцены пишет. Нет! — твёрдо говорю, позабыв о смущении.

— Тогда, я сегодня оближу тебя всю, — говорит Чонгук, укладывая меня на кровать, а я смущённо улыбаюсь. Лицо начинает гореть, что отворачиваюсь.

— Хорошо, лизай, но никаких встреч с Эммой, — говорю я, когда он нависает сверху.

— Почему ты против? Позволь узнать, — говорит Чонгук и, наклонившись, целует мою шею, а я гладила его спину.

— А как ты думаешь, у неё такие описания сцен и мужчины? Потому что она с ними спит, — говорю я, не успев продолжить, когда Чонгук целует мои губы. — Я про это в интернете увидела, — говорю я, не обращая внимание, как рука мужчины медленно, незаметно скользит ниже. — А то, откуда у неё такие мужчины в книгах, их описание телосложения и так далее. Это всё нужно увидеть, чтобы так писать, — говорю я, продолжая гладить его плечо и спину, а он гладил мой живот. — А тебя она увидит, и ты ей понравишься.

— Чем?

— Всем, — говорю я, особо не обращая внимание, что мужчина облизывает пальцы и осторожно взбирается под мои шортики с трусиками. — Ты себя видел? Если нет, то скажу. У тебя такие широкие плечи, накаченное и просто идеальное тело, а твои шрамы как мазки художника, — говорю я, слегка чувствуя что-то мокрое на клиторе. — А глаза, а губы? Нет. Я её кикну, если она на тебя посмотрит.

— А если вдруг поцелует?

— Ты допустишь с ней поцелуй? — недовольно спрашиваю, а тело начинает покрываться мурашками от манипуляции пальцев Чонгука.

— Нет, никто не смеет меня поцеловать, кроме тебя, — говорит мужчина, и я улыбаюсь, не обращая внимание, что внутри, внизу живота, вскричивает, а Чонгук, уткнувшись в мою шею, целует, облизывая.

— Вот, но я ей оторву губы, — говорю я, простонав, когда палец опасно кружил вокруг входа во влагалища. — Чонгук…, — мысли о писательнице резко обрезаются, когда понимаю всё происходящее. Я кусаю губу от начинающегося возбуждения.

— Расслабься, — хриплым басом говорит Чонгук. — Я всё равно тебя без куни не отпущу, — говорит старший и проталкивает свой фаланг, что из губ вырывается стон.

— Я стесняюсь, — жалобно говорю.

— Чего? Меня? — спрашивает, и я киваю. — За что? Я видел тебя разную. Спящую, кушающую, танцующую, с просони, — перечисляет старший. — Мы вместе купались, было даже так, что один раз тебя искупал я, — говорит, активно возбуждая клитор, а меня уже головой начинает накрывать оргазм. А когда руку задевает крепко и твёрдо стоящий член, я возбуждённо закатываю глаза. — Я кусал твою попку даже, — говорит Чонгук, целуя моё лицо, а я мычала от удовольствия от его пальцев. — Я обещаю сделать тебе очень приятно, — говорит он и останавливается, чтобы создать зрительный контакт. — Попробуем? — спрашивает Чонгук, и я киваю, не ожидая, что сразу же останусь без шортиков и трусов.

Чонгук ложится между ног, готовый сделать куни. Он бросает на меня взгляд, и я просто локтем закрываю лицо, чтобы не видеть его. Эмма Грэйс обещала, что идеальный опыт, если тем более у девушки взрослый мужчина, а не парень. А Чонгуку скоро тридцать восемь. По её словам, мужчины в возрасте более опытнее и обладают своей выработанной техникой куни, чем молодые парни или наши ровесники, которые делают это наугад и просто так. Если после всего начитанного, увиденного и прожитого не смогу перебороть свой этот барьер, я приеду к ней, и тогда мы с ней поговорим.

Меня из мыслей вырывает движение между ног. А потом и захват моей руки. Я открываю глаза, видя его перед собой.

— Смотри на меня, пока я буду это делать, — басом, низко говорит мужчина, и пока я не киваю, он не опускается обратно. Я киваю, и он целует мои губы и вновь ложится.

Мужчина целует лобок и, смотря прямо в глаза, целует большие половые губы, что я втягиваю живот. А он останавливает взгляд, говоря: «вот видишь, ничего такого не случилось». Я молча лежала, смотря на него, а он, почти нырнув лицом, начинает целовать влагалище до входа. Я вновь напрягаю ягодицы, сжимая их, и сразу получаю шлепок в ягодицу. Мужчина вновь поднимает на меня глаза, а я начинаю следить за его рукой, который начинает поверхностно и незаметно поглаживать. Но когда он весомо касается больших половых губ и отодвигает её в сторону, я вся вздрагиваю, что словно по телу электричество прошлось. Я отворачиваюсь в другую сторону, но вновь слышу его голос.

— Я пока ещё даже не посмотрел, — говорит мужчина, но руку не убирает. — Смотри на меня, — требует Чонгук, и я кусаю губу.

— Почему? — с жалостью тяну.

— Следи за процессом, веди меня в своих желаниях, — говорит мужчина, и я поворачиваю голову, смотрю на него. — Ты так не переборешь свой страх, тем более стеснение, — серьёзно говорит мужчина, и я киваю. — Не отрывайся от меня. Смотри и контролируй процесс, направляй, если вдруг захочется по-другому, — в таком же тоне говорит мужчина, и киваю. И на этих словах он опускает взгляд, что я на автомате пытаюсь сжать ноги, но он идёт на такой шаг, о котором я даже не представляла.

Он, шире расставляя мои ноги, так вызывающе и откровенно поднимает их. Он хватает мои ноги под колени и, поднимая, сжимает их к моим бокам, выставляя всё напоказ. Я на автомате кладу руку на влагалище, прикрывая его, но мужчина ничего не говорит и просто языком начинает облизывать мои пальцы. Я смотрю на него и просто захотелось коснуться его губ, когда он просто открывает рот, что я пальцами проникаю в его рот. А он начинает мокро их сосать и облизывать. Он языком проходит между пальцев и, пользуясь моментом, тем что отвлёк меня, и, выпустив мои пальцы, неожиданно мокрым языком проходит по влагалищу, что округляю глаза, укусив губу, чтобы не застонать.

Он не дал мне опомниться. Его язык — широкий, влажный и ужасно точный — снова проехал по моему влагалищу, на этот раз медленно, с таким давлением, что всё внутри сжалось в ожидании. Я вдохнула со хрипом. Он смотрел, не отрываясь, изучая каждую реакцию.

Затем началась та самая техника. Не хаос, а метод. Его язык плоской лопаткой провёл от моего заднего прохода, едва коснувшись дырочки, и пополз вверх, к клитору. Мимо. Чёрт возьми, он прошёл мимо, лишь обжёг округлость влажным теплом. Мой таз дёрнулся вверх, моля о контакте. Он повторил. Снова. Снова. Каждый раз по-новому: то легче, то сильнее, то возвращаясь, чтобы круговым движением языка вокруг входа во влагалище унять тремор в моих половых губах.

Я смотрела, завороженная. Стыд горел, но уже как фон, как туман, рассеивающийся перед солнцем его мастерства. Я видела, как работают его скулы, как напряжена шея. Это был расчёт. Это было то, о чём говорила Эмма.

Потом он раздвинул меня большими пальцами, обнажив малые половые губы, розовые и набухшие. Воздух ударил в клитор, и я вздрогнула. Его дыхание обожгло его. А затем его губы — мягкие, влажные — обхватили его. Он засосал головку клитора в рот, а кончик языка ударил по ней быстрыми-быстрыми порхающими движениями. Из меня вырвался стон, низкий и разбитый. Мои бёдра затряслись, и я выгнулась. Он почувствовал это — и замедлился. Ослабил сосание, заменил вибрацию на плавные круги языком вокруг клитора.

— Так? — прохрипел он, его губы всё ещё обхватывали меня. Голос был густым от слюны и моего сока.Я могла только кивать, горло сжалось.

Он добавил руки. Одной продолжал держать моё бедро, другой — провёл пальцем по всей моей щели, собрал влагу и начал водить вокруг клитора, дразня. А его рот и язык не отрывались от цели. И тогда он пошёл на штурм. Его рот снова прильнул ко мне, язык закрутил быстрый, неумолимый вихрь прямо по головке клитора. А пальцы, скользкие, один, потом два, без усилия вошли в моё влагалище. Не глубоко. Ритмично. Находя ту точку внутри — точку G — и водя по ней кругами, от которых мир проваливался.

Контроль рухнул. Я больше не наблюдала. Я чувствовала. Его язык, его пальцы во мне, растягивающие меня, заполняющие. Он чувствовал, как моё влагалище судорожно сжимается на его пальцах. Он не ускорился. Он усугубил. Его язык замедлился, но нажим стал твёрже, почти болезненным в своей приятности, а пальцы внутри изогнулись крючком, давя точно в эпицентр.

— Чонгук… — выдохнула я, и это было белым флагом, мольбой, капитуляцией.

Он глухо застонал, и вибрация от его горла передалась через губы и язык прямо в мой клитор. Оргазм ударил, как разряд. Не волна — взрыв. Беззвучный, вырывающий душу. Моё тело выгнулось, влагалище судорожно сжималось на его пальцах, клитор пульсировал под его ртом. Он не останавливался, пил мои судороги, пока последние спазмы не отступили, и его ласки не смягчились до нежных, прощающих поцелуев губ в мою растрёпанную, перевозбуждённую вульву.

Только тогда он поднял голову. Его губы и подбородок блестели моей смазкой. Его глаза встретились с моими. В них читалась усталая, животная удовлетворённость. Я протянула к нему дрожащую руку. Он взял её, поднёс к своим губам и облизал мои пальцы, солёные от меня и него. В этом жесте была вся правда — откровенная, влажная, совершенная.

Эмма Грэйс не соврала. Это был урок анатомии, превращённый в высокое искусство. И я была его благодарным, разобранным по частям, учеником.