Глава 30 «И воздастся каждому по делам его...»

Дело о попытке похищения ведущего столичного хирурга было громким, а потому результативным. Не прошло и недели, как все виновные были установлены: и заказчик, и исполнители. Правда, первый очень быстро вышел на волю под внушительную сумму залога, но подобное было ожидаемо, а потому почти никого не шокировало. В свою очередь, Алексей Васильевич сдержал данное Любе слово и сделал все возможное, чтобы показания Погожина не обернулись против него самого. По доброму счету, мужчина переступил через свои принципы, упрямо пытаясь отбелить личность, которую в старые времена сам же со спокойной совестью отправил за решетку. Да, именно туда, где ей и было место, ведь нутром знал: у ада забирать его трофеи слишком тягостно, и хлопотно, и, вообще, дурная трата времени, но... то ли он стал стареть, то ли терять хватку... А может, просто пошел на поводу женских слез и своего размякшего сердца – кто знает? К тому же этот откровенный псих каким-то чудом вызывал в душе безотчетную симпатию: кроме того, что ради будущего отцовства железной хваткой уцепился сломанными пальцами за свою дрянную жизнь, так еще и умудрялся охмурять вокруг себя всех и вся своей непробиваемой непосредственностью. Чего только стоила их встреча в больничной палате – первая, если не считать короткий разговор почти шестилетней давности.

Ярослав тогда был слишком слаб после перенесенной операции – все же жестокие побои имели свои тяжелые последствия, сведенные умелыми руками Светланы Никитиной к минимальным потерям. Стойкая женщина не поленилась встать из собственной больничной койки и все ради того, чтобы спасти остатки его селезенки и вернуть на место почку, предоставив остальной команде хирургов исполнять роль обычных костоправов. Единственное что ей было не под силу, это уменьшить размеры отеков и количество гематом непутевого, оттого он, очнувшись после анестезии, старался меньше двигаться, хотя и вполне искренне лыбился, словно какой-то придурошный Квазимодо.

− Люба рассказала, как много вы для нас сделали и делаете. Я понимаю, что моей благодарности будет недостаточно...

Алексей Васильевич смерил взглядом лежащего бревном и частично скрытого за бинтами больного, зло сверкнул глазами и процедил:

− Мне без надобности ваша благодарность, Погожин. Лишь хочу, чтобы вы не заставляли меня после жалеть об упущенной возможности отправить вас под арест.

Лишь слегка вздохнув, тот непринужденно хмыкнул:

− Что уж там говорить о будущем, если вы уже жалеете. Неужели это для вас так принципиально?

− Да. Принципиально. А еще я не позволю причинить моей протеже вред. Или запятнать репутацию. Понятно? Стоит только вам хоть единожды оступиться... Отчего смеетесь? Издеваетесь?

− О, нет! Помилуйте! Лишь тихо радуюсь. Приятно думать, что в этом мире еще есть кто-то, кому настолько небезразлична Любина судьба. Потому спасибо вам. От всего сердца.

− Нет, поглядите, как поет – заслушаться можно! Должно быть, это побочка от лекарств, которыми вас, Погожин, накачали сверх меры, − пробурчал Алексей Васильевич, хотя и без прежнего раздражения. Он даже не заметил, как сам невольно улыбнулся в ответ, а обнаружив за собой подобную глупость, опять рассердился, почти свирепо швырнул на прикроватную тумбочку стандартный больничный апельсиново-яблочный продуктовый набор. Ответом на это нервное движение стал короткий глухой звон, заставивший вмиг пожалеть о собственной несдержанности. Рука вперед мысли нырнула в принесенный пакет и извлекла на свет божий сущее недоразумение – маленький самодельный глиняный подсвечник, донельзя потертый, слепленный в виде какой-то абракадабры, отдаленно напоминающей пузатую пичугу.

− Фу-уф, цела... Вот, Ярослав, держите – передадите Любе.

− Что это?

− Ее детское творчество. Все время держала на своем рабочем столе, а недавно посеяла. Перевернула, помню, весь кабинет, чуть ли глупая не ревела. Оказалось, что эта безделица просто за стол завалилась... Я бы сам отдал, но Люба ради вас взяла отпуск за свой счет – все никак не могу с ней пересечься.

Превозмогая боль, Слава протянул руку и осторожно принял поделку. Осмотрел со всех сторон. Нежно провел пальцем по неровной шершавой поверхности слабо обожженной глины. Тихо прошептал:

− Это действительно сделала она? Сама?

− А что тут такого? Дети часто ходят в разные кружки и творят невесть что – фантазия у них бурная. Так что, передадите?

− Да, конечно...

Пребывая в смятении от диссонанса былых трезвых рассуждений и новых противоречивых впечатлений, Алексей Васильевич поспешил покинуть палату, пробурчав себе под нос совершенно неконструктивный итог: «Вот же демон чертов − задурит голову, кому хочешь!»

И действительно, Слава, словно заговоренный, шел на поправку с поразительной для своих травм скоростью. Не успела еще талия Любы даже чуточку округлиться, а он уже упросил Светлану выписать его домой, клятвенно пообещав принимать все лекарства и старательно делать прописанные физиотерапевтом упражнения. Казалось, пребывание на грани смерти неожиданно возродило в его глазах тот свет, что погас вечность тому назад. А может, причиной перемен стало крохотное сердечко, бившееся под Любиным, а оттого безмерно дорогое и желанное. И даже бесконечные судовые заседания, на которые исправно тягали Славу в качестве то свидетеля, а то и пострадавшего, не могли омрачить того теплого счастья, что постепенно пропитало каждую клетку его побитого жизнью тела.

Лишь спустя полгода бесконечная судовая тягомотина наконец-то подошла к концу. Двум похитителям и трем избивавшим Славу подонкам суд выписал путевку на пусть и непродолжительный, но все же срок в колонию строгого режима. А вот что до заказчика, который наконец-то соизволил явиться хотя бы на заключительное заседание... Относительно него оказалось недостаточно улик. И пусть они были размером с монумент «Родина-Мать», но отчего-то показались суду неточными, спорными или противоречивыми. В довершение ко всему, когда после судебного заседания Блоха, донельзя довольный собой, шествовал мимо Славы и Светланы, он довольно красноречиво оскалился и провел ногтем по горлу, намекая на конкретные намеренья относительно их двоих.

Слава и виду не подал, что хоть что-то заприметил. Только успокаивающе сжал ладонь нервно-застывшей Светланы, немо порадовавшись отсутствию в зале Любы – та в сопровождении Лени уехала еще час назад, поддавшись на его уговоры. После нахмурился, задумчиво глядя куда-то в пустоту перед собой. А потом тоже усмехнулся. Так, слегка, лишь кончиками губ. Зато бережно лелеянный свет в его глазах в одно мгновение обернулся глыбой льда. Бездушной. Незыблемой. Беспощадной.

Той же ночью Блоха, давно величавший себя Бешенным, внезапно проснулся в собственной постели от пугающего дискомфорта в области шеи. Когда он распахнул в панике глаза, то внезапно уперся взглядом в холодную ухмылку Психа, приставившего к его кадыку острую сталь. Порядком обросший жирком Блоха уж никак не мог быть соперником своему озверевшему врагу, состоящему, казалось, из одних мышц. По правде говоря, никогда не мог. Оттого он в беспомощно моргнул, что-то прохрипел, силясь хотя бы вздохнуть сквозь удушающий ужас, и инстинктивно потянул руку в сторону своей любовницы в надежде прикрыться ее пышным податливым телом, но взамен нащупал одну пустоту.

− Кого ищешь Блоха? Красавицу свою? Так она внизу скулит, упившись с горя после твоих постельных игрищ. Видишь, как дело обернулось: когда пришла беда, никого рядышком-то и нет. Только я. И смерть твоя...

Конец

ноябрь 2020 – август 2021