Глава 12 Договор

Было почти десять вечера, когда Слава приблизился к фонарному столбу возле супермаркета, где обычно нес свое дежурство в ожидании окончания Любиной смены. Он ничего не ожидал и даже не знал, работает ли она сегодня, но все равно пришел, храня в сердце робкую надежду. А когда увидел склоненный над кассовым аппаратом, ставший уже родным девичий профиль, на мгновение забыл, как нужно дышать, не доверяя то ли милости своей переменчивой удачи, то ли насмешке верного злого рока.

Минут через десять девушка, казалось, почувствовала устремленный на себя неотрывный взгляд: рассчитав последнего клиента, она обернулась, замерла, покраснела, а потом побледнела. Слава не знал, как с довольно приличного расстояния мог различить в ней эти тревожные перемены. Скорее не увидел, а почуял, и в ответ у него внутри все сжалось от тягучей тоски. Неужели это конец? Да, девять из десяти, что так оно и есть... Надо ж было ему все перепаскудить?! Впрочем, если она не захочет слышать его оправданий, а лишь развернется и уйдет, он не будет бежать следом. Он не станет ей обузой, не превратится ни в жалкое ничтожество, ни в обременительный кошмар. Он, зажав рану в душе, тихо отползет в свою нору. А после даже попытается не удавиться с горя...

Время, пока Люба сдавала кассу и собиралась где-то в недрах большого здания, превратилось в бесконечность. При каждом открытии дверей служебного выхода, бедное Славино сердце каждый раз пропускало удар, а потом, когда он осознавал ошибку, бешено пускалось вскачь. Спустя полчаса безрезультатного ожидания он, позабыв все свои первоначальные планы, уже был готов ворваться в служебное помещение силой. И тут вдруг Люба неожиданно вышла, помедлила какое-то мгновение, и направилась прямо в его сторону. Славины губы сами собой прошептали:

− Привет...

− Привет. Как ты?

− Нормально все. А... ты?

Люба не ответила. Опустила голову. Носком кроссовки поддела маленький камушек. Тот немного отлетел и потерялся в тенях позднего вечера.

− Хорошо, что тебя отпустили...

Она за эти дни, казалось, еще больше исхудала. На милом личике остались лишь большущие глаза, утратившие свой янтарный блеск. И как ему теперь возвратить в них смех и радость?

- Люба, прости меня.

- Не нужно...

- Нет. Нужно. Выслушай меня, а потом, если захочешь, я уйду.

- Уйдешь?

- Да. И больше никогда тебя не побеспокою.

- Нет. Не уходи, - прошептала, сделала шаг навстречу и уперлась лбом в его ключицу.

Слава сглотнул, не веря собственным глазам и ушам:

− Ты все знаешь, но не гонишь от себя прочь? Не осуждаешь? Не презираешь меня?

− Презираю? За что?

− Хотя бы, за трусость молчания.

− Нет. Но больше не скрывай от меня ничего. Будь всегда честен, хорошо? Иначе как мне тебе дальше доверять?

Ах, вот где скрывается западня! А ведь он, идиот, почти поверил в возможность чуда... Слава невольно скривился, сжал ладонями ее тонкие плечи, то ли хмыкнул, то ли всхлипнул:

− Не скрывать?.. Ничего? Ты действительно этого хочешь? А если я скажу, что ненормален? Если скажу, что эмоционально калечен и равнодушен ко всем на свете за исключением двух человек: тебя и Леньки? Да, я пытаюсь жить по человеческим законам, прекрасно понимаю и даже считываю чувства других людей, но сам абсолютно обособлен. Понимаешь, что я способен на все мыслимые проступки, поскольку напрочь лишен внутренних психологических барьеров? Мне безразлично, что станет с этим чертовым миром и с каждым отдельным его жителем, лишь бы с вами двумя все было благополучно. Ты согласна мириться с этим? Ты сможешь меня, такого уродливого, принять в свое сердце?

Люба, не поднимая склоненной головы, ухватилась пальчиками за пуговицу на его ветровке, покрутила ее немного:

− Ты... ты уже в моем сердце. Я пыталась... Я честно пыталась тебя, паразита, оттуда выдернуть, но не могу. Словно обосновался там бесконечно давно и успел вгрызться даже в вены. Потому давай попробуем как-то приспособиться друг к другу... Ты обещаешь... Нет! Ты клянешься всегда быть передо мной открытым, а я постараюсь не дать тебе оступиться. Идет?

Вместо ответа Слава сгреб девушку в свои объятия и впился в ее губы с напором, заставившим кружиться весь мир. Его вкрадчивый шепот у самого уха: «Так достаточно «открыто»? – сделал ноги ватными и вынудил Любины щеки зардеться румянцем.

− Прекрати − люди вон идут. Что подумают?

− Я же сказал, что мне плевать на чужое мнение.

− А мне нет. Потому ты должен с этим считаться. Таков договор. Понял?

Он мягко улыбнулся, обвел, едва касаясь кожи, контур ее лица, заправил за аккуратное ушко выбившуюся мягкую прядь:

− Хорошо. Как скажешь. Давай, отведу тебя к общежитию – уже слишком поздно.

Их сплетенные пальцы все никак не хотели размыкаться, а поцелуи под ивой опять заставили позабыть обо всех благих намереньях.

− Я пойду? А то двери в общагу закроют – где ночевать буду?

− Заберу тебя к себе. Навсегда.

− Ага-ага! Размечтался! Все, иди уже домой – холодно становится.

Вместо того, чтоб последовать разумному совету, Слава потянул Любу к пустующей рядом лавочке, сел сам и усадил себе на колени смущенную девушку, распахнул ветровку и упрятал в ней ее плечи:

− Так тепло?

Прижатая к его горячей груди, прикрытой лишь тонкой футболкой, Люба сперва замерла, потом попыталась урезонить внезапно возникшую дрожь в теле, а заодно и освободиться из плена его настойчивых рук.

− Слав, правда, меня в общагу не пустят. К тому же завтра экзамен. Когда спать буду, а?

− Пять минут ничего не решат, верно? Побудь со мной чуток.

− Слав...

− Не ерзай, хорошо? Посиди смирно десять минут – и я отпущу.

− Было ж пять!

− Когда?

− Только что!

− Да? Вот незадача... Ладно, что б никому не было обидно, сложим все воедино и...

− Нет! Это уже слишком! При чем здесь сложение?

− А почему нет? Люб, я же просил не вертеться... Теперь придется заниматься не соложением, а умножением.

− Ладно! Согласна на десять, только прекращай жульничать!

− То-то же, − сказал, прикрылвеки и уткнулся носом в основание ее шеи.