глава 30

Общага встретила Валеру запахом табака. Комната на пятом этаже без лифта, две койки, шкаф один на всех, вечно текущий кран в туалете на этаже. Сосед Леша был парнем веселым, заводным. Решение с общагой Туркин принял быстро, не хотел сидеть на шее у отца. Валера приехал с одним рюкзаком. Николай Григорьевич хотел дать денег, но Турбо отказался.

Второго сентября начинались пары. Валера не уходил с подработки, откладывал деньги, хотел жить с Лизой вместе. В будние дни он выходил на вечерние смены по четыре часа. В выходные старался работать полный день.

Лиза помогала ему обстраиваться. Привезла ему посуду, теплые одеяла, маленький кактус в горшке. На прикроватной тумбочке Валеры сидел тот самый медвежонок. Его талисман.

– Это чтобы ты не забывал поливать, – сказала она, ставя горшок на подоконник, – Растение живое.

– А если засохнет? – усмехнулся Валера, повесив на вешалку рубашку.

– Значит, и ты засохнешь. Так что поливай.

Леша хорошо принял Лизу. Совсем не возражал, когда она приходила. Чаще всего даже выходил из комнаты, чтобы им не мешать. Иногда все втроем пили чай.

Работу в Доме Культуре Лизе пришлось оставить. Нагрузка в школе росла, на балете тоже. Ирина Витальевна готовила ее к вступительным экзаменам в педагогическое хореографическое училище. Лиза пришла к заведующей в слезах. Сказала, что совсем не успевает, но бросать малышей она не хочет. Женщина успокоила ее.

– Не переживай ты так, – успокаивала заведующая, – Учись, потом вернешься. Я тебя сразу же возьму, договорились?

Соколова кивнула и облегченно выдохнула. Она четко решила. Поступит в институт и параллельно будет работать.

Работа на стройке Валеру выматывала. После пар он шел сразу на объект, бетон мешать, кирпичи таскать, раствор носить. Руки сводило, спина болела, но Валера не жаловался – не умел и не хотел. Деньги нужны были позарез: стипендия копеечная, отец все равно пытался, но сам жил на одну зарплату. В университете кормили, но еда была такая, что лучше бы не кормили. Туркин экономил на всем: покупал самую дешевую крупу, варил на общей кухне кашу, ел с хлебом и запивал чаем без сахара.

Лиза приезжала два-три раза в неделю. После школы, после балета, после ссор с матерью. Она вбегала в общагу раскрасневшаяся, с рюкзаком за спиной, и вахтерша тетя Зина расплывалась в улыбке.

– О, наша Лизонька пришла! – говорила она, откладывая веник, – Проходи, проходи, Туркин твой в комнате своей. Только лестницу я помыла, осторожно, не поскользнись.

– Здравствуйте, теть Зин, – улыбалась Лиза, – Я быстро.

– Да сколько надо, столько и сиди, – махала рукой вахтерша, – Я за вас рада, детки. Хоть одна хорошая пара появилась.

Тетя Зина знала всех поименно, подкармливала голодных студентов пирожками, закрывала глаза на поздние визиты и никогда не требовала пропуска, если видела Лизу. «Добрая душа», – говорил Валера. И каждый раз ставил на тумбочку у вахты плитку шоколада.

В тот вечер Лиза пришла позже обычного. Глаза красные, губы дрожат, сумка на плече съехала. Валера открыл дверь и сразу понял: что-то случилось. Соседа не было. Леша на выходные уехал к родителям.

– Лиз? – он взял ее за руку, втянул в комнату, – Что стряслось?

Она не ответила. Просто разрыдалась горько, пряча лицо в его свитер. Валера обнял, прижал к себе, гладил по спине, молчал. Знал: сейчас не надо слов, надо просто быть рядом.

Она плакала долго, минут десять, наверное. Потом отстранилась, вытерла глаза кулаком, шмыгнула носом.

– Мама опять..– выдохнула она, – Сказала, что я из-за тебя учусь хуже. Что балет забросила. Что ты меня тянешь вниз.

– Лиз...

– Нет, подожди, – она села на его кровать, обхватила колени руками, – Она сказала: «Он тебя бросит, как только наиграется». А я не знаю, почему она так. Почему она никак не успокоится?

Валера сел рядом. Взял ее холодную, дрожащую ладонь в свою

– Она тебя любит, – сказал он тихо, – Просто боится. Боится, что я тебя обижу. Что ты разобьешь себе жизнь.

– Это моя жизнь, – Лиза подняла на него заплаканные глаза, – Почему она не может принять тебя? Не может понять, что я хочу быть с тобой.

– И будешь, – он обнял ее за плечи, – Скоро. Потерпи этот год, пожалуйста. Я закончу первый курс, найду работу нормальную. Снимем квартиру.

Она уткнулась носом ему в шею, вздохнула с облегчением. И понемногу успокоилась. Валера гладил ее волосы, пахнущие дождем, и думал о том, как заберет ее отсюда. Обязательно заберет.

Так и повелось: вечерами Лиза приезжала в общагу. Садилась за шаткий стол, доставала учебники, и они учились рядом: он над чертежами, она над сочинениями и формулами. Тишина, только скрип карандашей и редкое «Лиз, посмотри, у меня тут нормально получилось?» или «Валер, как ты думаешь, на какую тему писать сочинение?».

Тетя Зина иногда поднималась на пятый этаж с чайником и плюшками. «Детки, кушайте, а то худые как щепки», – ворчала она, ставила на стол граненные стаканы и уходила, бережно прикрыв дверь.

Они не целовались при посторонних, не обнимались подолгу – стеснялись. Но когда оставались одни, мир сужался до размеров этой маленькой комнаты.

Одиннадцатый класс Лиза закончила с золотой медалью. Даже по ненавистной физике вышла пятерка. Красный аттестат и похвальная грамота. Но какая разница? Сейчас было важно поступление.

Она решилась поступать на хореографическое отделение педагогического университета. Хотела преподавать, ставить танцы, работать с детьми. Не блистать на сцене, а учить блистать других. Мать восприняла это как предательство.

– Ты с ума сошла? – Марина Сергеевна стояла посреди кухни, сжав кулаки, – Я думала тебе эту дурь выбили из головы. Ты столько лет пахала! Репетиции, конкурсы, травмы, слезы и все это ради того, чтобы сидеть в ДК и учить кривоногих первоклашек?

– Мам, это мое призвание, – тихо сказала Лиза, – Я хочу передавать опыт. Я не хочу танцевать до тех пор, пока ноги не отвалятся.

– А я хотела, чтобы ты стала балериной – голос матери сорвался на крик, – Великой! Чтобы твое имя в театральных программках печатали!

– А я не хочу быть великой! – Лиза встала, глядя матери прямо в глаза, – Я хочу быть счастливой. И с Валерой, и с танцами, но не на сцене, а в классе. Это моя жизнь, мама. Моя.

Марина Сергеевна отвернулась к окну. Плечи ее дрожали. Лиза видела, как мать борется с собой: хочет сказать что-то резкое, обидное, но сдерживается. Это было хуже, чем крик.

– Ты пожалеешь, – сказала мать тихо, – Ты еще очень молода. Ты не понимаешь, что теряешь.

– Может быть, – Лиза подошла и встала рядом, – Но это моя ошибка, если она ошибка, не твоя.

Мать не ответила. Просто вышла из кухни и закрылась в спальне.

Лиза поступила. На бюджет, на хореографический факультет. Она готовилась, как одержимая: репетировала классику, современные номера, даже народные танцы выучила. На экзамене комиссия внимательно смотрела, потом долго совещалась и приняла единогласно.

– Поздравляю, Соколова, – сказал председатель, пожилая женщина с царственной осанкой, – У вас большой потенциал.

Лиза вышла из аудитории, села на скамейку в коридоре и разревелась. От счастья, от облегчения, от того, что мать не с ней рядом и не видит ее слез. Лиза смогла пойти против нее.

Через неделю Лиза пришла к родителям с Валерой. Долго готовилась, переживала, даже губы искусала до крови. Валера надел рубашку, пригладил волосы.

Марина Сергеевна открыла дверь, окинула их холодным взглядом особенно Валеру и молча развернулась, ушла в комнату. Дмитрий Николаевич, напротив, вышел в прихожую, пожал Валере руку и сказал:

– Проходите, ребята. Чай будете?

– Пап, мы..– начала Лиза, но отец перебил.

– Знаю, дочь. Сядьте, расскажите.

Они сели за кухонный стол, тот самый, за которым Лиза в детстве делала уроки, а мать ругала ее за невымытую чашку. Валера сидел напряженный, как струна. Лиза взяла его руку под столом, сжала, успокаивая.

– Мы будем жить вместе, – сказала она прямо, – Валера снимет квартиру. Я переезжаю к нему.

Дмитрий Николаевич медленно опустил чашку. Посмотрел на дочь, потом на Валеру. Молчал долго, минуту, две. Потом кивнул.

– Я понял, – сказал он, – Вы взрослые люди.

– Пап..– Лиза вздохнула.

– Я не против, Лиз, – голос отца дрогнул, – Я даже рад, что ты нашла..что у тебя есть опора, – он повернулся к Валере, – Ты, парень, смотри у меня. Обидишь – убью.

– Не обижу, – сказал хрипло.

В этот момент из комнаты вышла Марина Сергеевна. Посмотрела на всех троих и молча, не сказав ни слова, надела пальто, взяла сумку и вышла из квартиры.

Лиза закрыла лицо руками. Дмитрий Николаевич обнял ее за плечи впервые за много лет, наверное.

– Не плачь, Лизонька, – сказал он тихо, – Она одумается. Просто ей тяжело.

– А тебе? – подняла она глаза на отца.

– А я... — он вздохнул тяжело, – Я должен извиниться перед тобой, дочь.

– За что? – удивилась Лиза.

– За все, – он опустил глаза, – За то, что мы с матерью заставляли тебя пахать в зале, когда ты плакала. За то, что не обращали внимания на боль, на усталость. За то, что не слушали тебя. Это я...это я виноват. Я знал, что ты устала, но молчал. Потому что Марина говорила, что так надо. Прости меня, дочка.

Лиза не выдержала. Она уткнулась отцу в плечо и зарыдала: громко, по-детски, выплескивая годы обид и невысказанных слов. Дмитрий Николаевич гладил ее по голове. Валера сидел, не двигаясь, боясь спугнуть этот момент.

– И маму прости, если сможешь, – тихо попросил отец.

Квартира нашлась через знакомых — однокомнатная, на третьем этаже хрущевки, окнами во двор и вечно капающим краном. Стены в разводах, обои кое-где отклеились, на кухне помещались двое, и то если стоять вплотную.

Переезжали с двумя сумками. Вязанный медвежонок переехал вместе с ними. Бублик с ними не поехал. Остался вместе с Николаем Григорьевичем. Квартира была маленькая, а собаке нужен простор. Тем более отцу было бы совсем одиноко.

Денег было в обрез. Стипендия Валеры уходила на еду, зарплата со стройки на ежемесячную оплату квартиры. Лиза вернулась в Дом Пионеров на полставки: вела детский ансамбль, ставила с ними простенькие танцы, готовила к утренникам. Платили копейки, но и эти копейки были важны.

Учеба им обоим приносила удовольствие. Валера спал по четыре часа, но не жаловался. Домой возвращался поздно. Лиза ждала, всегда с горячим ужином.

– Ты чего не ложишься? – спрашивал он, заходя в прихожую.

– Жду тебя, – отвечала она, целовала в щеку и вела за стол.

До их университетов было полтора часа на автобусе. Валера вставал первее Лизы, шел на кухню, ставил чайник. Потом шел будить светловолосую. Она лежала у стенки, укрытая до подбородка. Туркин аккуратно будил поцелуем в плечо.

– Еще пять минуточек, – бормотала Соколова, Валера лишь усмехался и начинал щекотать. Лиза смеялась и вставала.

Завтракали они наспех. Пары у Лизы начинались раньше, выходила из дома первее. Бегала по квартире, собирала сумку с балетками. Когда она уже накидывала пальто, Валера клал в сумку перекус: яблоко и бутерброд.

– Чтоб поела в обед, – говорил он.

– Ага, – Соколова наспех целовала его в губы и выскакивала из квартиры.

Без ссор не обходилось. Бытовая коснулась и их. Могли поссориться из-за невымытой тарелки, уснуть отвернувшись друг от друга, но на утро уже мирились.

Когда Лиза была на втором курсе, они расписались. Свадьба была скромной расписались в загсе, посидели с родителями и Надей с Вахитом, без гостей, без лимузина, без белого платья. Лиза надела простое кремовое, Валера свой единственный костюм. Они обменялись кольцами, поцеловались.

Через неделю у Лизы уже был новый паспорт с новой фамилией.

– Елизавета Туркина, – прочитала она вслух, – Непривычно звучит.

– Привыкнешь, – сказал Валера.

– Я почти двадцать лет была Соколовой.

– Теперь будешь Туркиной. Еще дольше.

Она захлопнула паспорт, положила на тумбочку. Легла рядом с ним, прижалась.

Привыкать к новой фамилии было странно. В университете, когда отмечали на лекциях присутствующих, преподаватель называл:

– Туркина здесь? – Лиза даже не откликнулась, продолжая делать записи в тетради, – Елизавета?

– Извините, я здесь, – подняла голову Лиза.

Вечером Лиза рассказывала эту историю Валере

– Привыкай, Туркина, – усмехался Турбо.

Она шлепнула его по плечу, но улыбнулась.

Валера заметил, что новая фамилия особенно хорошо работает, когда жена злится. Она могла дуться час, два, три, а он сидел рядом и ждал. И когда она наконец начинала говорить, он перебивал:

– Слушаю, Туркина.

– Не называй меня так!

– Почему? Это твоя фамилия. Паспорт показать?

– Валера!

– Что, Туркина?

Она не выдерживала, начинала смеяться. Злость уходила, он обнимал ее, мирились.

Вахит взялся за голову серьезно. После того разговора на скамейке он продержался в группировке еще неделю. А потом пришел к «старшим» и сказал: «Все, ребята, я выхожу». Ему, как и Турбо, устроили «разбор полетов». Били, кажется, даже больнее, потому что Зима всегда был надежным, но он выдержал. Пришел к Наде весь в синяках, с разбитой губой и сказал: «Я свободен».

Надя не плакала. Она взяла аптечку, обработала раны, поцеловала его в щеку и сказала: «Я в тебя верила». В школе Вахит учился не так хорошо как Валера, но за учебу взялся. Устроился на подработку. Потом они вместе сняли квартиру рядом с Лизой и Валерой, через два дома. Часто ходили друг к другу в гости.

Вечером Валера и Вахит сидели на кухне, пока Надя с Лизой вышли в магазин. Парни сидели и молчали. Весь «Универсам» положили лицом в асфальт. Обыск, милиция. Под статьи попал каждый: бандитизм, разбои, грабежи. Кого-то посадили на большие сроки, кого-то ненадолго. Троих убили свои же, во время разборок, когда группировка начала распадаться и делиться. Кровь, крики, больницы, морги. Теперь те молодые парни обречены. Кто-то отсидит срок и выйдет с судимостью, а кто-то уже в земле.

Ночью, когда Вахит ушел, а Лиза уснула, прижавшись к его плечу, Валера долго смотрел в потолок. Вспоминал те драки, те разборки, ту кровь. Шторма, который бил его по лицу, когда он уходил. Кеглю, который сейчас, наверное, сидит в камере или уже на нарах. Тех, кого положили лицом в асфальт и уже никогда не встанут.

Он знал, что мог быть на их месте. Один неверный шаг, одна слабость, одна ночь, когда он не пошел бы встречать Лизу, а поехал бы на «разборку». И все.Туркин повернулся, поцеловал Лизу в висок, она вздохнула во сне.

– Спасибо, – прошептал он в темноту,– Спасибо, что вытащила.