Глава 1

Изабелла

Сколько я себя помню, наше "семейное счастье" было лишь декорацией. Мама никогда не скрывала своего презрения к отцу, и для меня это было главной загадкой детства. Как можно было ненавидеть человека, который окружал её такой почтительной лаской? Он был воплощением внимания и заботы — и для неё, и для нас с братом. Но настал тот день, когда она сожгла за собой все мосты, не оставив даже пепла. В тот день наша любовь к ней превратилась в ледяную ненависть. Мы возненавидели её всей семьей, единодушно и бесповоротно. Папа надломился. В его глазах погас свет, но он не позволил себе сдаться. Он продолжал тащить на себе груз семейного дела, превратившись в тень самого себя — и всё это ради нас... ради Рика. Рик... Ему досталось больше всех. Гнев внутри него кипел, вырываясь наружу неуправляемыми вспышками, которые он не мог усмирить. Нам было всего девять и одиннадцать, когда мир рухнул окончательно. В ту последнюю ночь она зашла ко мне в спальню. Я до сих пор помню холод её поцелуя. — Спокойной ночи, милая. И запомни: ты сильнее, чем кажешься. Никто и никогда не сможет тебя сломать, — прошептала Фелиция. Я называю её только так. Слово "мама" выжжено из моего лексикона тем самым пожаром, в котором она оставила нас догорать. — Спокойной ночи, мамочка. А завтра... мы пойдем за тем плюшевым львенком? — сонно пробормотала я. — Держи, Бель. Я уже купила его для тебя, — она мягко улыбнулась и достала игрушку, которую прятала за спиной. Она звала меня Бель, как принцессу из сказки. Но тогда я была слишком мала, чтобы понять: сказки имеют свойство воплощаться в жизнь самым пугающим образом. И мое «Чудовище» уже ждало своего часа. Человек с глазами чернее самой глубокой ночи, чей взгляд прожигает насквозь, до самых костей, не оставляя надежды на спасение. — Спасибо, мамочка! Тогда завтра поиграем вместе, — я прижала львенка к груди так крепко, словно этот плюшевый зверь был моим единственным спасательным кругом. Мне казалось, если я не выпущу его из рук, наша разрушающаяся семья обретет шанс на спасение. — Да... а теперь засыпай, родная, — прошептала она. Она вышла из комнаты, прикрыла дверь и больше не вернулась. Боль от того, что мать способна просто закрыть дверь и вычеркнуть своих детей из жизни, стала моей верной спутницей. Той ночью тишину дома разорвали крики — я слышала, как яростно спорят папа и дедушка, но в свои девять лет я еще не понимала, что эти крики — это агония нашего рухнувшего мира. — Я убью её! Это была последняя капля! — ярость в голосе отца была такой ощутимой, что, казалось, она обжигает стены. — Успокойся, сын. Она не стоит этого. Мы найдём её, — голос дедушки звучал пугающе холодно. — Найдем. Обязательно найдем, — бросил отец, и звук его шагов растворился в глубине дома. Я тихо проскользнула обратно в свою комнату. В моей семье маленькую Изу всегда оберегали от правды, пряча за высокими стенами заботы всё уродство их мира. Но на следующее утро тишина в доме стала удушающей. — Папа, а где мама? — мой вопрос повис в воздухе тяжелым грузом. Отец поднял на меня пустой взгляд и открыл рот, пытаясь подобрать слова: — Она... — Она сбежала! — выкрикнул Рик, и в его голосе было столько яда, что я вздрогнула. — Бросила нас ради другого мужика! — Рик! — рявкнул отец, пытаясь пресечь жестокую честность сына. — А что? — Рик вскочил со стула, его глаза горели праведным гневом. — Она должна знать! Пусть знает, что Фелиция — предательница! — Куда сбежала?...— я всё еще цеплялась за остатки детской логики, отказываясь верить. — Бросила нас, Иза! — Рик сорвался на крик, и в его голосе я впервые услышала, как разбивается мужское сердце. — Пойми ты, она никогда нас не любила. Ни секунды в своей жизни! Я перевела взгляд на отца. Он казался постаревшим на десять лет за одну ночь. Глубокие тени под глазами и дрожащие руки выдавали его с потрохами. — Милая, — он тяжело вздохнул и коснулся моей ладони. — Когда ты подрастешь, ты всё поймешь. А теперь... просто поешь. Слезы подступали к горлу, но я сидела неподвижно, боясь нарушить гнетущую тишину столовой. Оказавшись в безопасности своей комнаты, я дала себе волю. Горькие, колючие всхлипы сотрясали тело. Взгляд упал на львенка. Подарок предательницы. Я схватила его и с яростным криком швырнула в стену, желая уничтожить любое напоминание о ней. — Иза? — Рик постучал и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь. — Можно? — Да. — Эй, ты что, плачешь? — Вовсе нет, — я быстро отвернулась, пытаясь скрыть покрасневшие глаза. Рик вздохнул, поднял с пола игрушку и отбросил её в дальний угол, подальше от меня. — Перестань, Иза. Она не стоит того, чтобы ты так убивалась. Она сделала свой выбор, теперь мы сделаем свой. Детство Рика закончилось в тот день, когда ушла она. С тех пор он стал для меня опорой, но опорой холодной и твердой, как камень. — Я скучаю по... — Замолчи! — его голос прозвучал как пощечина. — Она предала нас, Иза. Она бросила папу, бросила свой дом. О таких, как она, не плачут. Их выжигают из памяти. Наша жизнь превратилась в отлаженный механизм. Отец так и не женился — в его сердце просто не осталось места для чего-то, кроме бизнеса. Он ушел в работу с головой, а Рик следовал за ним по пятам, впитывая его жесткость и преданность семейному делу. Лишь спустя годы правда всплыла на поверхность, холодная и беспощадная: побег матери не удался. Её и того мужчину убили почти сразу. Когда я узнала об этом, я долго пыталась нащупать в себе хоть какую-то реакцию, но внутри было мертво. Я не чувствовала скорби, но и злорадства не было — только звенящая пустота на том месте, где когда-то жила надежда. После выпускного отец и Рик решили сделать мне подарок. Они отправили меня в Нью-Йорк к родственникам — это был глоток свободы перед тем, как я должна была поступить в Милане, в школу искусств моей мечты. Брат и отец искренне хотели, чтобы у меня была нормальная жизнь. Разумеется, "нормальная" в их понимании — в рамках установленных ими правил. — Привет, конфетка! — Рик весело чмокнул меня в щеку. — Ну что, готова к Нью-Йоркским приключениям? Я невольно улыбнулась. Рик был лучшим братом, о котором можно только мечтать, и я любила его до луны и обратно. — О да, приключения... — я иронично закатила глаза. — Зная тетю Агнес, моими главными приключениями станут прогулки от спальни до кухни. Дома вы даете мне куда больше свободы, чем она позволит в Нью-Йорке. Она же будет держать меня в ежовых рукавицах! Тетя Агнес, наша дальняя родственница, славилась своим строгим нравом и железной дисциплиной, которую она поддерживала в своем доме на Манхэттене. — Ну, это же пойдет тебе на пользу, — усмехнулся Рик, явно поддразнивая меня. — Ри-и-ик! — простонала я, хватая его за руку. — А может, поедем вместе? Ну пожалуйста! — Нет, принцесса, я остаюсь. У меня обязательства перед отцом, — Рик говорил серьезно. — Кстати, неожиданная новость: у нас объявился двоюродный брат. — Правда? Кто же? — Зовут Дэвид. Живет, что самое интересное, прямо в Нью-Йорке. — Отлично! Может, я с ним встречусь? — Изабелла, прекрати. Ты прекрасно знаешь правила. Никто не даст тебе с ним знакомиться без разрешения. — Ну и ладно, — я надулась. — А билеты мне уже купили? — Иза, мы же договаривались: ты летишь нашим бортом. Это безопаснее. — Рик, дедушка лично обещал мне нормальный билет, а не ваш летающий сейф! — Ты неисправима, — рассмеялся он. — Я знаю! Прощание вышло коротким. Наш водитель, Сантьяго, уже ждал у машины. — Иза, как только сойдешь с трапа — звони, — бросил отец, не терпящим возражений тоном. — Я поняла, — улыбнулась я. — Помни, чья ты дочь. Тете Агнес и дяде Альфредо мой поклон, — напутствовал дедушка. — Передам. Всё, Санти, трогай! — я эффектно поправила очки и скрылась в прохладе салона. — Изабелла! Будь вежлива, — возмутился отец, постучав по стеклу. — Для тебя он «дядя Сантьяго», не забывайся. Я изобразила на лице дежурную улыбку и отправила папе воздушный поцелуй. — Люблю тебя! Мы выехали со двора. Сантьяго был с нами целую вечность, и статус «дяди» он заслужил честным трудом. — Санти, — позвала я. — Честно, тебя не задевает моё сокращение? Если хочешь, буду называть по протоколу. — Ни капли, синьорина Изабелла. Вы же для меня как родная. — Спасибо. Папа с дедушкой просто уверены, что ты уже пенсионер, вот и вредничают. А я вижу, что наш Санти всё такой же молодой. Его смех заполнил салон машины и заставил меня тоже улыбнуться. — Ну что, здравствуй, Нью-Йорк... — прошептала я, пробуя эти слова на вкус. Самолет начал разбег, и когда шасси оторвались от земли, я буквально прильнула к иллюминатору. Это было так странно и волнующе. Раньше я видела облака только из окон частного самолета отца, где всё было привычно и стерильно. Но сейчас, на обычном рейсе, всё казалось настоящим. Я завороженно смотрела, как земля стремительно уменьшается, превращаясь в лоскутное одеяло, и чувствовала, что вместе с высотой растет и моя свобода. Михель Боль в позвоночнике стала моим личным будильником. Я снова вырубился прямо в кабинете, среди графиков и таблиц. Последние недели я жил на кофе и адреналине, проверяя счета, от подпольных казино до элитных ресторанов. В нашем бизнесе чистота бухгалтерии — вопрос жизни и смерти. — Ты скоро совсем переедешь на этот диван, — отец прошел мимо, даже не замедлив шага. Габриэль Ферреро — человек, который не признавал слабостей. Он воспитал меня в спартанском духе, выжигая всё лишнее и оставляя только сталь. Моя мать, Миленда Ферреро, пыталась компенсировать его суровость своей заботой, но иногда её нежность становилась невыносимой преградой. — Пришлось задержаться, — ответил я, разминая шею. — Нужно было убедиться, что ни один цент не ушел на сторону. — Я горжусь тобой, сын. Ты ведь знаешь это? Я замер, слышать это от отца всегда быдо лестно. Я был единственным наследником этой империи. Здоровье матери пошатнулось после долгих и мучительных попыток выносить ребенка. Я был тем самым единственным выжившим младенцем, чудом, которое уцелело вопреки всем медицинским прогнозам. На моих плечах лежал груз надежд целого клана, и фраза «я горжусь тобой» значила для меня больше, чем все счета в швейцарских банках. — Милый, ты слишком много на себя берешь. Ты совсем измотан, — в голосе матери, как всегда, дрожала тревога. — Мам, не начинай. — я мягко, но решительно прервал её. — Мне нужно в душ и в офис. — А как же завтрак? — Перекушу на ходу. Вне этих стен меня знали как человека без тени жалости, властного хищника, не знающего сомнений. Порой мне казалось, что во мне живут две разные личности: одна — беспощадный делец на улицах, другая — послушный сын в стенах родного дома. Рядом с синьорой Милендой я невольно позволял себе ту слабину, которая в моем мире могла стоить жизни. Я уже собирался уходить, когда отец сказал: — Сынок, нам нужно поговорить, — начал он, и в его тоне прорезалась сталь. — Тебе пора задуматься о наследниках. Пришло время найти тебе жену. — Ну так найди, — я равнодушно пожал плечами, натягивая рубашку. — Выбери какую-нибудь благородную итальянку из хорошей семьи, дочерей твоих партнеров пруд пруди. Мне всё равно. — Ты точно не хочешь сам выбрать жену? — отец, казалось, был удивлен моей покорностью. — У меня нет на это времени. Вам нужно потомство? Я его обеспечу. Я доверяю твоему выбору. — Хорошо, Михель, — он покачал головой, принимая мое решение. От офисных дел я направился в свою «зоо-зону» — огромный вольер, где обитали мои питомцы. Я предпочитал кормить их сам при любой возможности. У меня была слабость к семейству кошачьих, но сердце принадлежало Шае — редчайшей африканской черной пуме. Она была при смерти, когда я нашел её, но выжила, и я оставил её себе. Её шерсть казалась сотканной из ночной тьмы, абсолютно черная, гладкая и блестящая, словно полированный оникс, сияющий под лучами солнца. В движении она напоминала жидкий шелк. Но самое поразительное — её глаза. Редчайшие, изумрудно-зеленые, горевшие изнутри диким, первобытным огнем. Я никогда не видел у пум такого оттенка, в них была бездна и обещание свободы. — Шая, девочка моя, завтрак подан, — я бросил ей массивный кусок свежего мяса. Шая грациозно спрыгнула с выступа, её когти едва слышно клацнули по камню. Я мечтал перевезти её в особняк, но мама приходила в ужас от одной мысли о соседстве с дикой пумой. — Лучше бы ты уделял столько внимания какой-нибудь девушке, сынок, — раздался за спиной тихий, полный укоризны голос. — Мама? Что ты здесь делаешь? Ты ведь терпеть не можешь это место. — Я видела, как ты зашел сюда, — мама зябко поежилась, не сводя глаз с пумы. — Я серьезно, Михель. Хватит нянчиться с этими зверьми. Отправь их обратно, им место в дикой природе, а не в твоих вольерах. — Многих из них я буквально вытащил из лап смерти, мам. Выставить их сейчас за дверь было бы предательством. Не находишь? — Я всего лишь хочу понянчить внуков, Михель, — в её голосе прозвучала привычная меланхолия. — Мам, давай не сегодня. Мне пора в офис, — я коротко поцеловал её в щеку и направился к машине. Когда мой внедорожник замер у входа в один из наших флагманских клубов, Натали уже ждала на ступенях. Моя личная помощница, длинноногая блондинка с формами, которые могли свести с ума любого, не была для меня загадкой — я уже успел оценить все её достоинства в неформальной обстановке. Но Натали была умна: она понимала, что её работа должна быть безупречной, если она хочет оставаться рядом. Именно за эту исполнительность я всё еще держал её при себе. — Доброе утро, синьор Ферреро, — произнесла она, подстраиваясь под мой быстрый шаг. — Доброе, Натали. Отчеты у меня на столе? Она шла на полшага позади, её каблуки четко отстукивали ритм по мраморному полу. Натали была идеальным механизмом. Она знала, что я ценю тишину и результат. В кабинете уже стоял свежесваренный черный ароматный кофе, а на столе лежали папки с отчетами. — Всё здесь, синьор. Доходы по ресторанам на побережье выросли на двадцать процентов, а поставки из Сицилии прошли без задержек. — Давай распорядок дня. Только по существу. — Сегодня вылетаем в Нью-Йорк. Вас ждет совещание с японскими партнерами. Самолет уже на полосе. Детальный план я отправила вам на почту и буду на связи двадцать четыре на семь. — Ты чудо. Я быстро закончил с оставшимися документами, оставив на бумагах свой росчерк. Через полчаса мой частный борт уже ждал. — Сеньор Ферреро, мы получили разрешение на взлет. Ждем только вашей команды, — голос пилота по внутренней связи звучал четко. — Взлетаем, — бросил я, расстегивая пуговицу пиджака. Частный борт мягко оторвался от полосы. Едва погасло табло «застегните ремни», рядом возникла стюардесса с ослепительной улыбкой. — Могу я предложить вам бокал виски или что-то освежающее, сеньор Ферреро? — её голос был полон готовности угодить. — Позже. Сейчас мне нужна тишина, — я откинул кресло и закрыл глаза, настраиваясь на предстоящий бой в Нью-Йорке. *** Нью-Йорк встретил меня прохладным ветром и запахом раскаленного асфальта. Как только частный борт коснулся полосы аэропорта Тетерборо, я почувствовал, как внутри закипает привычный азарт. Я надел солнцезащитные очки, скрывая взгляд, который уже сканировал пространство на наличие угроз, и спустился по трапу. У края полосы, переливаясь в лучах солнца, замер матово-черный внедорожник с работающим двигателем. Дверь распахнулась еще до того, как я сделал последний шаг. Здесь, за океаном, правила оставались прежними: всё должно было работать как швейцарские часы.

__________________

На фото любима mia bella😍