Игры с детьми на улице

Мама меня известила, что опять нашла должность для меня, и вечером я опять отправилась на новое место. В общем, я была знаменитая нянька, которая прославилась в том, что те дети, которых я нянчила, ставали очень хорошими детьми. Если они не умели разговаривать, я с ними всё время разговаривала, учила их говорить; и они быстро начинали разговаривать. Тех детей, которые были буйные, когда родителей не было, я усмиряла, то есть била их беспощадно – в моём присутствии они были тихие, как тихий летний день. Они мне очень надоели, эти дети. Только, бывало, я рассчитаюсь, как эта хозяйка бежит за мною через несколько дней и просит маму: — Дайте мне опять вашу девочку! Потому что наняла другую няньку, та мои дети – как побесились: не понимают ни “сядь”, ни “встань”, ни “замолчи”; и нянька какая-то бестолковая с ними вместе. Пусть ваша девочка обратно идёт – я вам дороже заплачу. Понимаете, она как-то умеет с ними находить общий язык, и они стают послушные и спокойные. И опять я отправлялась. В то время я была нарасхват нянька. Изнемогала крепко от этих детей и от различных работ, которые заставляли меня делать. Конечно, временами я опять приходила домой. В то время, когда я бывала дома, я любила читать Евангелию. Не помню, откуда взялась у нас Евангелия. Но много я, конечно, понять не могла, но хорошо понимала, что наш Господь умер за грехи наши на Голгофском кресте. Больше всего я читала четырёх евангелистов. Очень в моей памяти остались слова Господни, которые Господь говорил: “Кто постыдится Меня и Моих слов в роде сем прелюбодейном и грешном, того постыдится и Сын Человеческий, когда придёт во славе Отца Своего со святыми Ангелами”. Я очень полюбила эти стихи и часто прочитывала и всё остальное. Что могла я в то время понять, в десятилетнем возрасте? У меня была очень хорошая память. Если я бывала в собрании, я любую проповедь запоминала, кто бы её ни говорил. Я приходила домой и матери дословно передавала. Мать не ходила часто в собрание, а когда я дома была, мне удавалось всегда побывать на молитвенном собрании. Много раз приходилось мне – даже когда я в службе была, я выпрашивалась – посмотреть, когда принимали водное крещение. Но, однажды, на Рождество мама была дома, а я пошла в собрание. Конечно, как праздник Рождества, всегда торжественно все верующие его проводят. Много было проповедников, которые красиво проповедовали. Когда я пришла домой, я матери рассказывала. Зима была очень холодная – я крепко замерзла. Стояла я возле грубы, когда я передавала маме проповедь: то одну, то другую, то третью. Я так их запоминала, что они оставались в сердце моём как будто бы напечатаны. И вот, когда я рассказывала матери об этих проповедях, – не знаю, что стало с моим сердцем, – как будто бы показалось, не только что я почувствовала, а увидела своими глазами, как загорелся очень красивый красный огонёк в моём сердце. И в то время у меня появилась такая сила дерзновения маме сказать: — Мама! Ты знаешь, я ничего не хочу в моей жизни на земле! – Я только хочу одно: если я выросту, я буду проповедовать о Господе Иисусе Христе! Кругом буду ездить по земле и проповедовать! И так радостно было в моём сердце, что я не могла и сказать, почему я это сказала. Никогда я об этом не думала, ни раньше, ни позже, но в тот момент эти слова вышли из уст моих. Конечно, я редко когда была дома. Мама почему-то всегда старалась меня выжить из дому, и я вновь и вновь была на службе. Часто мне удавалось выпроситься у хозяйки, поехать в собрание где-то подальше, видеть, как принимают крещение верующие люди. Я очень любила верующих людей. Я на них смотрела как на Божиих ангелов, которые живут на земле. Мама моя изредка бывала в собрании. Но с тех пор, когда она начала ходить в собрание, она стала ещё больше злая, нежели была она в жизни своей. Часто я смотрела на неё и не могла понять, почему с ней так творится что-то странное в то время, когда она слышит слово Господнее, которое прочитывается. Ведь можно научиться удерживать себя – нет и нет, этого в ней не было. У неё пламенем горела злоба, и так часто она обрушивалась на меня за мало-малейший пустяк – и я была крепко избитая. И было так, что, если я приходила со службы уже домой отдыхать, два дня я была гость, а на третий день дома мной тяготились – как мама, так и мой брат; а на четвёртый, на пятый день я опять уходила на службу. И так проходило время, уставала до смерти, мало спала. В жизни я очень мало ела. До семи лет я была болезненным ребёнком. Я так часто была больная, что редко когда я была здоровая, чтобы я ходила, а в большинстве я была в постели. После семи лет я перестала болеть. Конечно, уже болеть не было когда: надо было думать, чтобы иметь кусок хлеба. Хотя для меня в то время так мало требовалось и пищи, и одежды, но нужно было её зарабатывать горько. Бывало, выйду на несколько минут на улицу, смотрю: чужие дети играются, имеют игрушки, имеют свободу, могут бегать по улице весёлые и радостные. Я этого не знала, у меня не было времени: на минуту отлучиться от детей и работы, как хозяйка уже кричит за мною. Я очень много плакала, но как говорится, что слёзы горю не помогут, но бывает после этого легче на сердце. Но, однажды, когда начало вечереть, где-то хозяйка чем-то занялась и не заметила, что я стою возле ворот. А тут дети собрались, зовут меня: — Иди немножко с нами, поиграемся, вместе побегаем. Так просят меня. Ну что ж, вы знаете, потянуло меня немножко побегать, поиграться свободно с детьми – я выбежала. Отошли мы немного от дома нашего, где я служила, – это был один единственный раз, в который я без позволения хозяйки выскочила на улицу, – как там мы игрались: то в жмурки, то ещё во что-то. А потом дети эти все говорят: — Возьмёмся мы все за руки и будем кружиться и петь! Схватились все за руки, – конечно, и я в этом обществе, – прихватили и меня за руки, и пошли мы по улице. Посреди улицы подняли большую пыль, бегаем, орём на весь рот, то есть я молчу, а они поют. Я хорошо знала, что никакие песни мне не положено петь, потому что я пою псалмы о Господе. Пропели одну песню, начали другую, начали и третью, – до чего она мне показалась красивой, эта песня, что у меня не хватило силы удержаться. Даже не помню, как это случилось, что я так громко начала с этими девочками распевать. Поднялась пыль – мы так кружили по улице. Люди проходят мимо, посматривают на нас, конечно, с ненавистью, потому что пыль стоит столбом. Но когда продолжался этот наш такой радостный пир на улице, люди даже покрикивали на нас. Я обратила внимание, что очень люди смотрят на меня. На меня напал великий ужас. В то время пришло мне слово Божие, которое я читала: “Кто отречётся от Меня пред людьми, – так сказал Спаситель Иисус Христос, – отрекусь от того и Я пред Отцом Моим небесным”. На меня такой ужас напал: “Что я сделала? Ведь я отреклась от Господа! Вот этот мир, он проходил мимо меня, он слыхал, что я пою песню: не пою о Господе, а неизвестно о чём я пела, как и все. Значит, я отреклась от Господа перед этим миром, который теперь будет свидетелем против меня пред Отцом небесным и Спасителем Иисусом Христом”. На меня напала ужасная тоска, я сейчас же вырвала свои руки и ушла. Не стало радости в сердце моём, скорбь одолела душу мою. Где я ни ходила, мне казалось, что не так и солнце светит на земле, не так и цветы пахнут вокруг меня. “Я потеряла спасение, я отреклась от Господа моего Спасителя, Который за меня был распятый. А я так поступила неразумно – забыла о Господе и отреклась пред грешным миром. Погибла я навсегда!” – осталась эта мысль со мною. Я осталась бедная и нищая и жалкая. Всё время я служила. Приходила домой изредка, когда время позволяло. Мама была крепко злая – отрады не было.