Расчёт с «квартирантами»

Потом я кончила у них свой срок и пришла домой. В это время я как-то задержалась, – месяца три, наверно, я дома находилась, – и в воскресение я шла в собрание. В то время и мать моя начала ходить в собрание. У матери было очень много икон: чуть ли не вся квартира была завешана иконами. Одна икона была – Пантелеймон Исцелитель, большущего формата: от пола до потолка была эта картина. На другой стене был Николай Угодник; рядом же висел Антоний Феодосий, – всё это были святые. В общем, перечислять их имена трудно сейчас. В углу была икона Спасителя, а рядом – Матерь Божия и т.д. И золотые, и серебряные, и деревянные были эти иконы. И день, и ночь возле Николая Угодника, возле Спасителя и возле Пантелеймона Исцелителя горела лампадка. Когда мама моя пошла первый раз в собрание, мы, дети, не знали, куда она пошла. Когда она пришла, был полдень воскресения. Она была такая злая: всё лицо было у неё красное. Но она была очень красиво одетая, мама моя. В то время зашла соседка. Мама как раз начала раздеваться: красивое было пальто на ней, китайский кремовый шарф и красивое платье. Соседка посмотрела на эту одежду и говорит: — Какая красивая у вас одежда! Вы не надевайте её так часто, чтобы она не попортилась. Вот у вас доченька растёт! Сохраните для неё хорошее и красивое. Мать моя как загорелась после этих слов и говорит: — Что? Я для неё буду хранить одежду мою? Да не дождётся она никогда этого, чтоб я ей хранила свою одежду! Пусть работает! Что заработает, то будет иметь. Соседка была изумлённая:— Какая же вы мать, что вы добра не желаете своему дитю. Ещё они пофыркали одна на другую – соседка ушла. Мама разожгла грубу, пошла в кухню, взяла топор, заходит в комнату и говорит: — Так, мои дорогие квартиранты! Я больше не намерена вас терпеть в своей квартире! Сейчас я вас порубаю и брошу в печь. Мы, когда услыхали такие слова, поняли, что эта речь относится к нам. Мы быстро соскочили из кровати и спрятались сразу под кровать. Мама быстро подошла к Пантелеймону Исцелителю и топором начала его рубить, потом схватила Николая Угодника и говорит: — Ты – обманщик! Сколько лет я тратила деньги, покупая вам масло для лампадок. День и ночь я жгла вам лампады, а вы мне ничем никогда не были помощью. Поэтому все выбирайтесь из моей квартиры, и все – в печь! Мы с братом дрожали, лежа под кроватью, и шептались друг с другом, говоря: “Наша мать с ума сошла. Она пожжёт иконы, а потом порубит и нас и бросит в печку”. Мы даже боялись громко дышать, чтобы она не услыхала. Мы знали, что она так любила эти иконы, и вдруг такой хаос сотворила. В то время зашла ещё одна соседка и застала эти обломки икон, и мама работала с топором. Она, по-видимому, тоже испугалась, говорит: — Что с вами? Что вы делаете? Мать говорит: — Дала расчёт всем квартирантам! — Зачем вы так поступили из этой святыней? Мать говорит: — Вы знаете, я была в собрании у “штундистов” и слыхала, что читали Закон Божий, что Бог не велел никому делать какой-либо образ и поклонятся ему. Написано, что один Бог на небе, и Ему должно поклоняться, и никаким кумирам! Соседка с удивлением посмотрела на мою маму и ушла. Мы поняли, что опасность миновала, – повылезали из-под кровати. С тех пор моя мать уже ходила в собрание, и мы уже вместе с ней ходили, то есть я и мама. Мой брат не любил молиться и в собрание не хотел пойти. Он даже в жизни своей не умел молиться и “Отче наш”, – короче говоря, он Господа не любил. Моё всё сердце привязалось к собранию евангелистов и к Господу Богу. А мама моя всё чего-то искала: где только услышит, что есть какие-то верующие ещё, она идёт туда и меня берёт с собою. И всё, сколько она ни ходила, остановиться не могла нигде, и каждый раз делалась больше и больше злая. А моё сердце никуда не влекло от этого собрания, в которое я первый раз зашла.