Спасение друзей

Весной мы выбрались от этой старухи на новую квартиру. Это уже был красивый двухэтажный домик близ реки. Мы поселились в первом этаже, а во втором жили хозяева. Наши знакомые евреи всё время поддерживали дружбу с нашей семьёй. И Олько опять же перевозил нас на новую квартиру. Ещё, конечно, была дружба у моих родителей с этим врачом Василием Антоновичем, который всё время крутил, как коршун, над нашей семьёй. Иначе я о нём не могу вспомнить, потому что последствия оказались очень плохие и горестные. Но в то время, конечно, никто не предвидел, какой будет исход этой дружбы. Но отец понемножку стал поправляться, немного окреп и стал искать какую-нибудь работу. Но так как евреи всё время были близкими друзьями, предложили отцу место в одного богатого еврея. У него была огромная паровая мельница, и требовался машинист. Конечно, отец принял это предложение: поступил машинистом, не смотря на то, что мой отец был человек интеллигентный с высшим образованием. Он говорил: — Ничего нету страшного: работа – есть работа. Она меня не унизит. А Василий Антонович был против этого. — Такая работа, – он говорил, – не для интеллигентных людей. Но отец мой не обращал на его слова ни малейшего внимания, и я этому была очень рада. Отец стал работать машинистом, и уже мы не нуждались: жили так, как могут жить пришельцы и странники в чужом селе. У нас было уже всё необходимое. Но время было тревожное и тяжёлое. Через каждые несколько дней власти менялись. Страх и ужас всегда окружал народ, живущий в этом селе. Стрельба редко когда прекращалась. Как появлялась новая власть, так появлялась новая стрельба. Я всё это помню, как вчерашний день. Все эти ужасы, которые пришлось переносить в очень раннем детстве, никогда не забываются. Но, однажды, мы все проснулись, – только начался рассвет, – потому что была сильная стрельба. Пули тарахтели по нашей крыше; а крыша была цинковая. Отец как раз собрался идти на работу и только вышел во двор, как сразу забежал обратно, говоря: — Какой ужас творится по улицам! По-видимому, режут людей, потому что страшный вопль оглушает воздух. По-видимому, какая-то страшная банда вошла в село, и стали хозяйничать. Никто не выходите во двор, а я побегу в мельницу. Он ушёл... Но вскоре возвратился – уже не сам, а несколько человек с ним: мужчины, и женщины, и маленькие дети, и грудные младенцы, которых на руках держали молодые женщины. Все были в таком плачевном состоянии, которое выразить трудно. Отец привёл их в комнаты и сказал матери: — Этих людей надо спрятать у нас – иначе они погибнут... Что же случилось перед рассветом? Появилась страшная большая банда Григоровцев, у которых цель была истреблять евреев и грабить. День был субботний. Центральные улицы все занимали евреи, – у них дома были всегда дверями на улицу, – так что еврейский дом не трудно было отыскать. На рассвете все спали, когда ворвалась эта банда. Стали разбивать двери, окна, заходили в квартиры и саблями рубали в постелях евреев. Магазины разбивали и выбрасывали всё на улицу, а сами брали всё самое лучшее. Вот такой ужас распространился по селу: никто не мог спастись из евреев. В то время как мой отец пришёл в мельницу и только включил мотор, машина заработала. В то время прибежал хозяин мельницы – еврей, и просит отца: — Спрячьте меня! Отец надел на него одежду одного смазчика, которая была вся в мазуте, и намазал ему лицо мазутом и сажей. В то время верхом на лошади два бандита Григоровца подъехали в мельницу, стали спрашивать отца: — Скажи, товарищ! Вот тут забежал еврей? Отец говорит: — Никого нету здесь. Это был смазчик и где-то ушёл. — Ну, смотри! Чтобы не было здесь жида, – так они сказали, – потому что и твоя голова вместе с жидом слетит. — Не беспокойтесь! – сказал отец. – Я тяжёлую войну прошёл, но голову мою никто не тронул, и думаю, что и здесь: Кто хранил меня на войне, Тот сохранит и здесь мою голову. Они повернулись и выехали. В то время прибежали ещё управляющий и весовщик – как-то ухитрились проскользнуть незамеченными, а за ними и их жёны с детьми. Стали плакать и просить отца моего: — Спасите нас! Мельница стояла на берегу реки; деревья, кусты были густые. Отец сделал через реку, где она была узкая, такой мостик и каждый день ходил той дорожкой на работу, чтобы ему было ближе идти. Вот этим путём отец провёл евреев к нам домой. Много этих детишек подняли плач, – кто под кроватью, кто в кладовке, кто на печке, – все три большие семьи. Отец запер дверь изнутри, взял Евангелию, положил на стол, сел возле стола и читал всё время и молился Господу Богу нашему. Так прошёл день – наступила ночь: красивая лунная ночь. Мама ходила по комнате, всё время ломала себе руки от волнения и шептала: — Мы все погибнем. Не помню, что мои братики делали в то время, но я ходила следом за мамой: сколько она ходила, столько я за ней ходила. А отец сидел спокойно и читал. Матери сказал: — Не надо жечь лампы, и никакого огня! Мама один раз подошла к отцу и сказала: — Я видела соседку. Она говорила, что кругом расклеен приказ, что ночью будет сильная облава по домам, будут искать евреев. И в приказе пишется: в каком доме обнаружится жид – всю семью вырежут. Отец посмотрел на мать и сказал: — Ни о чём не думай, а молись Богу. Как Ему будет угодно, так пусть и будет! Но этих детей трудно было успокаивать. Вдруг раздался топот лошадиный: подъехали три вершника на лошадях. Отец быстро поднялся, открыл форточку, стал на табуретку. Два остановились возле окна: увидели, что открылась форточка; а один стучал в двери. Отец начал разговаривать, высунув голову в форточку. Говорит: — Я вас прошу, не стучите! У меня малые дети – напугаются: они спят. Скажите, что вам нужно? — Мы ищем жидов. Отец говорит: — У меня нет жидов. Я бедный больной человек, раненный: недавно пришёл из плена. Прошу, дайте мне покой. — Понимаешь, друг, – они говорят, – мы – облава! Открой дверь, мы обыщем твою квартиру, нет ли у тебя жида. Если найдём – смерть жидам, смерть твоей семье! Отец говорит: — Я вам сказал, что никого я не прячу. Во-первых, я сам – поляк, а вы хорошо знаете, что поляки жидов ненавидят. Так что я не могу скрывать ни одного жида. Оставьте меня в покое. Один, по-видимому, начальствующий, крепко возвысил голос и говорит: — Я охотно верю, что ты поляк, и что ты раненый человек, больной. Я вижу по лицу твоему, что ты бледен как смерть. Но, однако, ты нам откроешь дверь, и мы проверим. И помни: если хоть один жид у тебя спрятанный, и жида порубаем в куски, и тебя вместе с твоей семьею. Я тебе приказываю! Сейчас же открывай дверь, по-доброму! Не откроешь – мы выломаем дверь и войдём в дом! Я сидела на стуле возле отца, когда он разговаривал с этими бандитами. Он тяжело вздохнул, видя, что другого исхода нету, как только погибнуть вместе с этими евреями. Тогда отец обратился к этому, который был старший, и медленно начал говорить, слово за словом: — Хорошо! Вы настаиваете, чтобы я открыл вам дверь, угрожаете мне смертью, а я наоборот хотел отвести вас от смерти, чтобы вы не погибли. — Почему? Говори ясней! В чём дело? Отец говорит: — Я не хотел открыть вам дверь и пустить вас к себе в квартиру, но... — Какая причина? Говори быстро! Отец говорит: — Понимаете, моя вся семья лежит больная тифом, потому я вам не открывал дверь. Он сразу отскочил от окна и говорит: — Почему ты раньше не сказал, что здесь тифом больные? Закрывай быстро форточку, чтобы воздух оттуда не выходил; и извини, что мы тебя беспокоили. Мы сейчас приклеим на стенке, что здесь тиф. Спокойной ночи, товарищ! Спи спокойно! Тебя никто не побеспокоит теперь. А я дам приказ, чтобы и близко никто не подходил к твоему дому. Хорошо, что ты нам не открыл дверь! Таким путём мы все были избавлены от этого ужаса, и евреи, которые были у нас, остались спасены. На утро эта банда ушла, а эти евреи возвратились к себе домой. И жизнь потекла по-прежнему. Но отца все евреи полюбили как родного.