Глава 44

Самолёт

Ночь.

Частный самолёт стоял на взлётной полосе, как пауза между двумя жизнями.

Джади везли осторожно. Белые простыни. Тишина. Аппараты, которые дышали за неё — ровно, без паники.

Марсель шёл рядом и не касался.Он боялся. Боялся снова хоть как то поколечить её.

Ребёнок был в отдельной люльке. Маленькая. Тёплая. Живая.Марсель остановился возле неё на секунду дольше, чем собирался.

— Ты не достоин её, Марсель. Ты виноват в том, что они сейчас в таком состоянии. - всплыло такие мысли в голове.

Самолёт начал движение.

Марио сел напротив.— Италия через несколько часов.

Марсель не ответил.

Когда самолёт оторвался от земли, он наконец сел рядом с Джади. Не взял за руку из-за чувства вины. Просто был рядом. Этого было достаточно.

Внутри — странное спокойствие. Не облегчение. Решение.

Он наклонился ближе и сказал тихо, так, будто она могла услышать:— Я не умею быть мягким. - Пауза. — Но я умею защищать. И этого хватит. Пока ты не проснёшься.

Самолёт набрал высоту.

Тунис остался внизу — с кровью, долгами и мёртвыми именами.

А впереди была Италия.Дом.Кома.Ребёнок без имени.И мужчина, который никогда не хотел семьи — но уже не умел уйти.

***

Дом в Италии был слишком большим для тишины.

Марсель это понял в первую ночь.

Джади лежала в светлой комнате с высокими окнами. Белые стены, минимализм без попытки «лечить красотой». Аппараты работали ровно, как часы, которым всё равно, кого отсчитывать, живых или... почти.

Она спала. Не красиво. Не трагично.Просто — отсутствовала.

Марсель сидел в кресле у стены. Не рядом с кроватью, он не позволял себе эту слабость слишком часто. Он уже знал: если сесть ближе, рука потянется сама. А если возьмёт — не отпустит.

В доме ходили люди. Тихо. Как в музее, где экспонат ещё дышит.

Марио зашёл ближе к ночи.— Ребёнок уснул.

Марсель кивнул.— Камеры?— Везде.— Врачи?— На связи. Дежурные — внизу.

Тишина снова заняла своё место.Когда дверь закрылась, он встал и всё-таки подошёл ближе.

Лицо Джади было спокойным. Слишком. Без той резкости, без упрямства, без злости, которые всегда в ней жили. Сон стер всё, и оставил только человека, которого можно в любую минуту потерять.

Он смотрел и вдруг поймал себя на мысли, от которой стало почти физически больно:Если она не проснётся — мир всё равно продолжит жить.

Сделки. Деньги. Страх. Даже ребёнок вырастет. И именно это было невыносимо.

Марсель медленно опустился на край кровати.На этот раз позволил себе взять её за руку. Пальцы были тёплые. Это выбило почву.

— Ты не имеешь права уходить так. — сказал он тихо.Не приказом, и не угрозой, а почти с просьбой.— Не после всего, что ты мне уже сломала.

Он не говорил «я люблю».Это слово было слишком маленьким для того, что с ним происходило.

В соседней комнате заплакал ребёнок.Коротко и требовательно.

Марсель закрыл глаза на секунду.

Когда он вошёл к девочке, она смотрела на него мутно, не понимая, кто он и почему мир холодный.Ни новой экономки. Ни Марио. Ни Даниэль. Дом будто проверял: а ты сам справишься?

Плач был негромкий, но настойчивый. Не истерика — требование. Живое, упрямое.

Марсель стоял над люлькой несколько секунд, дольше, чем нужно. Руки не спешили. Голова искала выходы, как всегда: кнопку, приказ, правильного человека.

Никого.Он наклонился и поднял её. Неловко. Чуть слишком крепко. Как будто держал что-то опасное и хрупкое одновременно. Она замолчала почти сразу, будто признала его не как отца, нет. Как силу, которая не дрожит.

— Тише... — выдохнул он. — Тише, Ария.

Имя вырвалось само.Он замер.

Понял, что сказал, только когда звук остался в комнате. Когда он больше не мог его забрать обратно.

Ария моргнула, сморщила нос и снова тихо вздохнула. Всё. Решение принято не им.

Марсель медленно сел, прижимая её к груди. Сердце билось ровно, как на операции только теперь он знал, что это сердце можно потерять.

И вот тогда пришло осознание.Он уязвлён. Если кто-то захочет ударить по нему — теперь есть куда.

На следующий день дом перестал быть тихим.

Сначала это были мелочи. Слишком много людей во дворе. Чужие машины, припаркованные не по протоколу. Союзники. Его люди. Его мир.

Они не поднимали оружие. Не повышали голос. Они делали хуже — смотрели.

Проверяли:спит ли онослаб лиможно ли теперь говорить с ним иначе.

Марио вошёл ближе к полудню.— Некоторые хотят встречи.

— Кто именно? — спросил Марсель, не отрывая взгляда от камеры наблюдения.

— Те, кто привык, ставить палки... — Марио замялся. — на колёсах.

Марсель усмехнулся. Без радости.В этот же вечер попытка была прямой.

Один из старых союзников позволил себе лишнее: предложение «временно перевести женщину и ребёнка в другое место». С заботой. С улыбкой. С расчётом. Говоря что, сейчас не лучшее время создавать себе проблему.

Марсель выслушал.Кивнул.А потом тихо сказал:

— Если ещё раз кто-то из вас подумает, что моя слабость — это возможность. - он сделал паузу. — у меня станет на одного врага больше. А у вас — на одного союзника меньше.

Больше разговоров не было.

Ночью он снова сидел у кровати Джади. Ария спала рядом, сжатая в своём маленьком мире.

~~~

Дом собрали в старом зале. Камень, дерево, история, пропитанная кровью сильнее, чем вином.Италия умела помнить.

Марсель вошёл без охраны. Это было заявлением.

Лица — знакомые, тяжёлые. Люди, которые привыкли решать судьбы городов жестом руки. Они ждали причины. Или слабости.

— Я выхожу. — сказал он просто.

Тишина не была шоком. Она была оценкой.

— Ты понимаешь, что это невозможно? — первым заговорил один из старших.— Ты знаешь слишком много.— Ты можешь передумать.— Или предать.

Голоса наслаивались. Не гнев — страх. Страх потерять контроль над человеком, который всегда был ножом, а не рукой.

Марсель выслушал всех. Потом сказал тихо, но так, что никто не перебил:— Я не ухожу против вас. Я ухожу от этого.

— Если ты выйдешь. — сказал другой, — мы будем вынуждены считать тебя угрозой.

Он кивнул.— Тогда вы будете вынуждены попробовать.

И вот тогда заговорил тот, кто молчал всё это время.Азиат. Старый. Узкие глаза, спокойствие человека, пережившего империи.Друг его деда.

— Он в праве сделать так. — сказал он. Голос не громкий, но зал затих. — Этот человек заплатил достаточно. Его слово — закрытая дверь.

Он посмотрел на остальных.— Любой, кто тронет Марселя Моретти, тронет меня.