ЧАСТЬ II. Глава 27

18 дней до твоего возвращения

ШОН: Фэллон ворвалась в мое воскресенье ровно в два часа дня. Без опозданий. И без предупреждения. Она вообще редко предупреждала. Считала, что год с лишним отношений дает право на внезапность – с привкусом бесцеремонности и легким пренебрежением чужими границами. Тем, что почему-то принято называть близостью.

Но до ее появления были еще несколько дней. И они не прошли бесследно.

В тот вечер ты все-таки позвонила. Я помню этот звонок до мелочей: как засветился экран, как я смотрел на твое имя, будто в этих пяти буквах уже был спрятан ответ.

– Я не приеду сегодня, – сказала ты вместо приветствия. Так говорят те, у кого внутри все разворочено и не остается сил на вежливость.

– Все в порядке? – спросил я.

Пауза была долгой. Я могу поклясться, что слышал, как ты пытаешься собрать себя по кускам, чтобы не рассыпаться прямо на другом конце провода.

– Нет... Да... Я... – волнение выдавало твое смятение. – Мне нужно все обдумать. Просто время, чтобы понять, что произошло за эти дни.

Я хотел спросить: что он сказал? Что сделал? Ты в безопасности? Хотелось выдернуть тебя оттуда, взять за руку, защитить, увезти подальше, чтобы ни один заголовок не дотянулся.

Но я не спросил.

– Хорошо, – ответил я, сжимая телефон. – Я рядом, Калери. Сколько бы времени ни потребовалось.

Фраза прозвучала беспомощно, но иначе я не мог. Стоило мне надавить сильнее – и ты снова начала бы убегать от нас.

После звонка начались сообщения. Короткими обрывками, как дыхание после марафона. Я вчитывался в них, выискивая между строк: ты помнишь, ты не забыла.

Ты не писала «скучаю». Я не писал «приезжай». Но в каждом сообщении сквозила та ночь нашей близости. Не случайной. Не ошибочной. Наши тела уже все сказали без слов.

Я перечитывал твои слова по нескольку раз, пытаясь найти в них подтверждение, что у нас вообще есть шанс.

И с этими мыслями я стоял в прихожей, когда Фэллон появилась на пороге моей квартиры в Лондоне.

– Привет, – бросила она, поравнявшись со мной в дверном проеме. Чмокнула в щеку по-светски, торопливо, лишь бы соблюсти приличия.

Она прошла мимо в гостиную, и воздух тотчас наполнился знакомым ароматом – духи, которые я выбирал для нее на Рождество, потратив полдня на консультантов и тестеры.

«Я не ношу духи от других мужчин», – заявила она тогда, принимая подарок. Она любила, чтобы ее вкусы помнили.

– Кофе? – спросил я, закрывая дверь.

– Виски.

Я поднял бровь.

– Сейчас два часа дня.

Фэллон обернулась через плечо с насмешкой. Так она обычно встречала любые мои попытки обозначить границы.

– Я знаю, который час, Шон. Спасибо, что просветил. Виски, пожалуйста.

Я прошел на кухню и налил два пальца. Когда вернулся, она уже сидела за кухонным островом, сосредоточенно наблюдая за мной, будто от ее дальнейших слов зависела судьба человечества.

– Гастроли в Дублине отменяют, – начала она, принимая стакан. Сделала глоток, даже не поморщившись.

Я невольно вспомнил, как ты впервые попробовала виски пару дней назад, и улыбнулся.

– Почему?

– Финансирование урезали. Они и раньше сомневались, потянут ли американскую труппу, но держали даты. К сожалению, оказалось слишком затратно. Холден возвращает часть состава в Чикаго раньше.

Я стоял, опершись бедром о столешницу, и смотрел на нее. Чувствовал: это еще не все.

– Это ведь не главная новость?

Фэллон ответила не сразу.

– Меня пригласили в Нью-Йорк, – спокойно сказала она.

– Поздравляю, – ответил я искренне.

– Контракт на год, Шон. Это не какие-то гастроли. Новый театр формирует труппу. – Она выдержала паузу. – И им нужен ты.

Я сделал глоток, пряча реакцию за стеклом стакана. Не сразу понял, о чем она.

– В каком смысле?

– В прямом. Я показала им твои последние работы – те, что были общедоступны. К тому же, они недавно были в Лондоне и видели тебя на сцене. Им нужен актер с перспективой режиссерской работы через год-два. Это не подработка на сезон, Шон. Это то, о чем ты мечтал.

В комнате воцарилась тишина. Новость оказалась неожиданной. Переезд в Нью-Йорк не входил в мои планы, но это была бы отличная возможность. Все осложнялось недавними событиями. Мы так и не обсудили с тобой, что будет дальше с нами.

– Когда? – спросил я под выжидательным взглядом Фэллон.

– Решение нужно до начала осеннего сезона.

– И ты согласилась?

– Да. Я не возвращаюсь в Чикаго с труппой. Холден уже в курсе, так что можешь обсуждать это с ним и с ребятами. Я ничего не скрываю. – Мы встретились взглядами. – Большене скрываю.

Я сел напротив, устало провел рукой от лба до подбородка. В рисуемых Фэллон перспективах была отличная возможность для карьерного роста.

– Ты серьезно?

– Более чем. – Она подалась вперед. – Я знаю, между нами все... закончилось некрасиво.

– Фэл, я...

– Помолчи. Я пришла не за извинениями. – В ее взгляде не было упрека. – Все уже в прошлом, Шон. Но это не отменяет того, кто ты как актер. Мы все знаем – и Холден тоже: ты давно перерос Чикаго.

Я провел ладонью по подбородку, медленно выдыхая.

– И ты хочешь, чтобы я поехал?

– Я сама слишком долго думала, что можно подождать с собственной жизнью.

– Мне нужно подумать.

Мысли снова наполнились тобой. Между словами Фэллон стоял другой голос и другой взгляд.

– Из-за нее? – она прищурилась, пытаясь прочитать меня.

Я мог бы не отвечать. Но она не обвиняла, а я предпочел не лгать. Да и отрицать очевидное было бы смешно.

– Я не знаю, – признался я, опуская стакан на стол.

– Я не буду давить, – сказала она. – Но прошу тебя: не принимай решение из страха потерять эту женщину. Не забывай о себе, о своих мечтах и целях.

– Мы давно не обязаны друг другу объяснениями, – произнес я осторожно.

– Шон... – она наклонила голову, пытаясь лучше понять меня. – Ты уже живешь так, будто ждешь ее решения. Опаздываешь на репетиции, выпадаешь из разговоров. Ты и сейчас говоришь со мной, но я вообще не уверена, что ты меня видишь.

Я молчал. Фэллон была права во всем.

– Знаешь, что самое неприятное? – спросила она, не поднимая глаз. – Не то, что у тебя кто-то появился. Мы не обещали друг другу вечности. Мы вообще ничего не обещали.

Я слушал, узнавая в знакомых чертах ее лица то, к чему был когда-то неравнодушен. Нельзя просто так вычеркнуть из памяти наши тайные отношения, страсть и ту нежность, что когда-то нас связывала.

– Неприятно, что ты просто исчез. Замолчал. И я все поняла по твоим глазам. Легче было бы, скажи ты об этом сам, а не оставь меня одну в этих догадках. – Фэллон наконец подняла взгляд. – И еще я не хочу, чтобы через год ты смотрел на нью-йоркское предложение так же, как сейчас смотришь на нее. Как то, на что ты так и не решился.

Я не находил слов.

Она поднялась.

– Что ж... надеюсь, она того стоит, – сказала Фэллон. – У тебя есть время до конца лета, чтобы принять решение. С ней или без нее. Ответ нужен до начала осеннего сезона. После этого вопрос закроется. Прошу только об одном: подумай о себе и живи дальше.

Она направилась к двери.

– Не надо провожать. Я помню, где выход. Увидимся на репетиции.

Я сидел на кухне, уставившись в окно. Рядом стоял недопитый стакан, в воздухе еще держался тонкий шлейф цветочного парфюма Фэллон.

А потом вдруг понял, что думаю о тебе. О твоих волосах. О твоем голосе. Я помнил тепло твоей кожи, ее мягкость. Перед глазами стояла ты – сонная, настоящая, немного испуганная тем, что случилось.

Я взял телефон и прочитал твое последнее сообщение.

«Я все обдумаю. Обещаю»

Звонок в дверь прозвучал неожиданно громко.

Я решил, что Фэллон могла что-то забыть и вернулась.

Но когда открыл двери, на пороге стояла ты. С чемоданом. Одна. Улица за твоей спиной была пуста – ни привычного внедорожника, ни Патрика. Ты приехала на такси.

– Привет.

Слово прозвучало удивительно уютно. Наверное, из-за твоего голоса: такого обольстительного, чуть застенчивого.

– Привет, – ответил я, окидывая тебя быстрым взглядом.

Волосы стянуты в высокий хвост. Короткая спортивная куртка открывала полоску кожи на животе. Ты смотрела на меня, не зная, куда себя деть. Будто ехала без всякого намерения – ноги сами привели тебя сюда.

– Привет, – шепотом повторила ты, смущаясь.

Я отступил, пропуская тебя внутрь.

Оранжевый чемодан – младший брат того, что я помнил еще с колледжа, – перекатился через порог с сухим щелчком колесиков.

– Не помешала? – спросила ты, оглядываясь слишком быстро и настороженно, словно ожидала увидеть кого-то еще.

– Нет, – ответил я, сдерживая желание обнять и поцеловать. – Никогда не помешаешь, Калери.

Я заметил робость и смущение в движении, когда ты кивнула и только после этого смогла выдохнуть. Стояла с чемоданом и выглядела так, будто и сама до конца не понимаешь, что здесь делаешь.

– Я привезла тебе твою вещь, – сказала ты, оправдываясь. – Толстовку.

Я чуть приподнял бровь, улыбнувшись.

– С чемоданом?

Ты пожала плечами.

– Она тебе идет, – усмехнулся я.

– Знаю. Но она все-таки твоя.

– Я не требовал возвращать.

– Не хотела, чтобы ты думал, будто я присвоила ее себе.

– Калери, – сказал я, задержавшись на тебе дольше, чем следовало, – ты можешь присвоить себе что угодно.

Ты закатила глаза, но на лице наконец появилась улыбка, и на щеках обозначились ямочки.

– Не начинай.

– Я серьезно. В той толстовке ты выглядела... – я сделал паузу, опасаясь сказать лишнего, – моей.

Ты замолчала на секунду.

– Я улетаю. Сегодня.

Внутри у меня все обвалилось.

– Куда?

– Помнишь, я говорила тебе, что планирую поехать к родителям? В Аликанте.

Я замер, стараясь дышать ровно.

– Я думал... разве они не в Чикаго?

– Нет. Они переехали год назад, в Испанию. Продали дом. Мама всегда мечтала жить у моря. – Ты попыталась улыбнуться, но смущение взяло верх. – Вылет через три часа. Из Хитроу.

Пауза повисла между нами невнятным недоразумением.

– Ты... – начал я и замолчал. Просто не знал, что спросить: думала ли ты о нас? Почему так далеко? От кого бежишь – от него или от меня?

Ты стояла слишком близко, не замечая расстояния – ощутимого, как стекло под ладонями.

Я поднял руку, желая заправить выбившуюся прядь. Когда-то это был бы самый обычный, дружеский жест. Но на этот раз я остановился на полпути. Теперь любое прикосновение потеряло невинность.

Ты заметила паузу.

– Все нормально, Шон, – тихо сказала ты и сама сделала шаг ближе.

Я все-таки коснулся твоего виска пальцами. Движение было осторожным, как если бы я боялся обжечься.

– Не делай так, – прошептала ты, закрывая глаза.

– Как?

– Будто ничего не изменилось.

И ты была права. Изменилось все.

Ты не отступила. И на мгновение, когда снова встретились лицом к лицу, между нами стало так тихо, что мы оба перестали дышать.

Я наклонился ближе. Ты тоже. Наши губы почти что встретились. Полшага. Один вдох.

И вдруг ты резко подалась назад, но в следующую секунду прижалась ко мне в знакомом объятии.

– Прости, – прошептала ты мне в грудь. – Я не могу так.

Я кивнул, крепче обнимая тебя. Навязчивый цветочный шлейф Фэллон был вытеснен твоим запахом, который въелся в память еще в колледже: древесный, теплый, обещающий. Запах, который не спутаешь ни с чем. И который сводил меня с ума, едва я улавливал его за прожитые врозь годы. Уткнувшись носом в твои волосы, вдохнул, прижимаясь губами к макушке.

– Я понимаю, – тихо ответил я.

– Мы обсудим это, – немного отстранилась и снова обратилась ко мне. – Когда я вернусь из Аликанте. Обещаю.

Никакого обещания остаться. Никакого решения. Ты была в смятении. Я понимал, что для тебя сейчас «обсудим потом» – самая честная форма ответа.

– Хорошо, – согласился я, ощущая как на языке смешиваются ожидание, риск, страх и надежда.

Ты шагнула назад и начала открывать пакет, который я только сейчас заметил у тебя в руках.

Я взял толстовку, пользуясь возможностью коснуться тебя еще на мгновение.

– Оставь себе, – вдруг сказал я.

Ты не сводила с меня изучающего взгляда.

– Как доказательство того, что все это не было выдумкой.

– Ты невозможен.

– Эй! Это не я приехал возвращать одежду перед международным рейсом. Кто из нас двоих невозможен?

Ты рассмеялась, но толстовку все-таки убрала обратно в сумку.

– Самолет через три часа, – напомнила ты. – И я правда не знаю, правильно ли поступаю.

– Тогда я провожу тебя, – сказал я.

– Не нужно. Я справлюсь сама.

– Я знаю. – Я бережно обхватил ладонями твое лицо, изо всех сил не позволяя себе сорваться в поцелуй. – Но я хочу проводить тебя. Если ты позволишь.

Ты не стала спорить. Тяжело сглотнула, нервно прикусила нижнюю губу и на мгновение опустила глаза к моим губам.

* * *

Мы сидели на заднем сиденье такси. В салоне пахло влажной кожей и дешевым освежителем воздуха. Слишком близко для друзей и слишком далеко для любовников.

Ты смотрела в окно и почти всю дорогу молчала.

– Он знает, что ты улетаешь? – спросил я.

– Знает.

– Как он отреагировал?

– Он думает, что это пауза.

– А это так?

Ты повернулась ко мне, не торопясь отвечать. В этой тишине было слишком много невысказанного. Из пропасти можно вытащить только того, кто сам протянул руку. Если тянуть силой, существует вероятность сорваться вместе.

Я отвернулся и положил ладонь на сиденье между нами.

Ты посмотрела на мою ладонь, затем снова на дорогу. Через несколько секунд опустила свою рядом.

Случайность? Нет.

Пальцы почти соприкоснулись. Я медленно коснулся твоих, проверяя – уберешь ли ты руку.

Не убрала. И тогда я переплел наши пальцы.

Мы по-прежнему не смотрели друг на друга. Для водителя мы оставались двумя пассажирами, увлеченно разглядывающими пейзажи каждый в своем окне.

Но наш молчаливый диалог говорил о большем.

«Это неправильно».

«Я знаю».

Ты сжала мои пальцы чуть крепче. И в этом было больше признания, чем в любых словах.

«Дай мне время, Шон»

«Сколько потребуется».

Мы ехали молча, словно приговоренные той ночью, что изменила слишком многое. Ты была замужем. Мы переспали. И теперь каждое сказанное слово звучало признанием. Раньше я мог прикасаться к тебе без последствий. Теперь же любое – даже самое невинное – прикосновение становилось выбором.

Аэропорт встретил нас стеклом, светом и бесконечным шумом колес чемоданов. Люди текли по залу непрерывным потоком, и никто не знал, что происходит внутри другого.

Объявления о посадке сменяли друг друга. Сквозь стеклянный потолок лился слишком яркий для событий этого дня свет.

– Регистрация через пятнадцать минут.

Ты вчитывалась в табло, словно искала там выход.

Я тоже видел эти цифры. Они отсчитывали время до нашего очередного расставания. Пусть даже временного.

Мы стояли рядом. Слишком близко.

Я чувствовал твое плечо у своего: ты слегка прижималась, проверяя, реален ли я, если сделать шаг назад.

Вокруг были незнакомые люди. И все же вероятность того, что нас узнают, никогда не равнялась нулю – особенно после недавних публикаций вокруг фамилии твоего мужа.

– Я обещаю... я все обдумаю, – прошептала ты.

– Знаю, – ответил я и коснулся твоей щеки.

Ты закрыла глаза и на короткий миг прильнула к моей ладони. Жест полного доверия.

– Хочу, чтобы это было твоим решением, а не перепиской по ночам. Я умею ждать, Калери.

– Шон... – ты сделала шаг ближе. Тепло твоего дыхания коснулось моей кожи, и мир вокруг стал размытым. – Мы ведем себя как подростки.

– Подростки целуются без разрешения.

Ты чуть приподнялась на носках. Я наклонился навстречу, позволяя тебе обнять меня. Наши губы остановились в нескольких дюймах друг от друга. Ты напоминала человека перед прыжком: когда уже оттолкнулся, но еще не знаешь, есть ли внизу вода.

– Если ты меня сейчас поцелуешь... – ты сглотнула, не двигаясь, – я не улечу.

В этот момент я понял: одним движением я могу остановить этот самолет. После этого шага дороги назад уже не будет. Ни для кого.

Твои слова звучали почти как мольба. В распахнутых глазах – паника и надежда одновременно. Ты просила меня остановиться. И в то же время хотела, чтобы решение принял я.

Чтобы оказался сильнее твоего сомнения.

И именно этого ты боялась больше всего.

Я понимал: ты стоишь сейчас на краю обрыва, и оттого не двигался.

– Я не уверена, что это будет честно, – добавила ты почти шепотом, испугавшись собственных слов. – Ни по отношению к тебе. Ни к нему. Ни ко мне самой.

Я наклонился ближе – и вместо поцелуя коснулся губами твоего лба. Неспешно. Без права на большее.

– Ты права, – сказал я, притягивая к себе, и в последний раз на долгое время вдохнул твой аромат. – Если останешься сейчас из-за меня, это будет просто бегством. А я не хочу, чтобы ты потом жалела.

Ты уткнулась лицом мне в плечо. Тихо выдохнула.

Я обнял тебя крепче.

Я мог сказать «останься», и ты бы осталась. Видел это по тебе, по неровному дыханию, по тому, как держалась за меня.

Но тогда это был бы мой выбор. Не твой.

– Я не знаю, чего хочу, – выдохнула ты столь отчаянно. – Не знаю, кто я сейчас. Не знаю, что будет правильнее.

Это было самой честной фразой из всех.

Я чуть отступил и провел большим пальцем по твоей скуле. Почувствовал, как задержала дыхание.

– Тогда нужно побыть одной и услышать себя. Никто не скажет, что делать. Улетай. Тебе нужно разобраться.

Ты медленно сделала шаг назад и отпустила меня.

В глубине твоих глаз хранилось обещание, которому еще не нашлось слов. У меня перехватило дыхание.

– Ненавижу, когда ты такой правильный, – прошептала ты.

– Я тоже, – усмехнулся я, пряча руки в карманы. Просто чтобы наконец отпустить.

– Мы поговорим, когда вернусь. По-настоящему.

– Я буду здесь.

– Не исчезай.

– Ты же знаешь – не исчезну.

Объявили посадку.

– Я все равно не хотела возвращать ее тебе, – призналась ты.

Толстовка. Точно.

– Я и не сомневался, – усмехнулся я.

– Не потому, что я сентиментальная.

– Конечно.

– Просто в Аликанте прохладные вечера.

– Конечно.

Ты посмотрела на меня с укором.

– Ты сейчас специально делаешь вид, что не понимаешь?

– Калери, я сейчас очень стараюсь делать вид, что не представляю тебя в предмете своего гардероба в людном месте.

Ты тихо фыркнула, покачав головой, но улыбка тут же погасла. Объявление о посадке повторилось громче, и люди вокруг начали двигаться быстрее, словно время ускорилось.

– Мне правда пора, – сказала ты почти шепотом, крепче сжав ручку чемодана.

Я кивнул, не доверяя голосу.

Ты пошла к стойке регистрации. Несколько раз обернулась. Каждый раз чуть быстрее, словно боялась передумать.

Когда ты исчезла за стеклянной перегородкой, в последний раз махнув на прощание, я все еще стоял на том же месте. Взгляд в светлый потолок. Объявили посадку в Париж. Где-то кричал непослушный ребенок. Мимо катались тележки, люди обходили меня, как вода обтекает камень посреди реки.

И вдруг я поймал себя на мысли: все эти годы я пытался убедить себя, что смогу жить дальше так, будто тебя никогда не было.

Улыбки других женщин. Их восхищенные слова. Короткие ночи, трение тел, чисто физическое удовольствие – без души, без продолжения. Я запечатал ту часть себя, где когда-то билось сердце, принадлежавшее тебе одной. Закрыл дверь и сделал вид, что за ней пусто.

Но стоило тебе снова появиться в моей жизни – стало ясно: насытиться кем-то другим уже невозможно. Все, что произошло между нами, может казаться неправильным, запретным, даже безумным, но, черт возьми, это было настоящим.

Я почти поверил, что остался в зале один.

И в этот момент за спиной раздался его голос.

– Трогательная сцена.

Дэниел оказался рядом незаметно. Будто все это время шел в общем потоке пассажиров с билетами и багажом. На нем была неприметная джинсовая куртка, бейсболка низко надвинута на лоб, солнечные очки. Он не выделялся из толпы. Только свойственная ему собранная манера держаться выдавала человека, давно привыкшего к вниманию посторонних.

Сняв очки, он бегло меня оценил, пытаясь понять, у кого из нас двоих сейчас преимущество.

– Я не собираюсь устраивать здесь спектакль, – сказал он тихо, почти не размыкая губ. – Слишком много людей. И фотографы, уверен, тоже где-то поблизости. Так что давай без драматизма.

Я усмехнулся.

– А ты умеешь выглядеть достойно, когда это выгодно.

Он пропустил замечание мимо ушей.

– Я знаю, что ты спал с моей женой.

Слова резали по живому. Мимо нас прошла семья с двумя детьми. Мать на ходу отчитывала мужа за забытые документы. Дэниел подождал, пока они отойдут, и только потом вновь сосредоточился на мне.

– Вот теперь ты вспомнил, что у тебя есть жена? – спросил я негромко.

Он коротко выдохнул:

– Клянусь богом, если бы не люди вокруг и не папарацци, мечтающие словить кадр моего падения, я бы снова набил тебе морду.

– Я не побоюсь ни папарацци, ни таблоидов. Ты уже загубил мою карьеру в кино. Что помешает мне избить тебя за синяки на ее плечах?

Дэниел чуть склонил голову. Сзади слишком близко проехала багажная тележка. Он машинально отступил на полшага, пропуская ее, и только потом ответил:

– О, так ты знаешь?

– Моя агент до последнего не хотела говорить. Я сам догадался. Несложно, учитывая, что решение приняли сразу после вечеринки в Нью-Йорке.

Рядом объявили посадку на Барселону. Несколько человек синхронно сорвались с мест в зале ожидания. Кто-то задел меня плечом, пробираясь к выходу. Дэниел ненадолго замолчал и отвел лицо в сторону, пережидая шум.

– Я видел, как ты смотрел на Джейн, – сказал он все так же тихо. – Добрый, терпеливый друг. Ты цепляешь женщин тем, что кажешься им безопасным.

– Не отрицаю. Устроишь сцену?

– Начиная с этого момента ты оставишь ее в покое. Больше никаких звонков, сообщений, напоминаний о себе. Никогда. Ты понял?

– Не знал, что ты живешь в постоянном страхе, что я уведу ее у тебя.

Дэниел усмехнулся одними уголками губ. По громкой связи объявили о задержке рейса в Торонто. Люди недовольно зароптали, кто-то сразу направился к стойке информации.

– Ты просрал свой шанс четыре года назад.

Он на мгновение замолчал, пропуская женщину с кричащим младенцем в коляске.

– Джейн, которую я знаю последние годы, не из тех, кто рушит жизнь ради интрижки и старых чувств. Пока ты даешь ей крылья, чтобы летать, я тихо строю гнездо. Веточка за веточкой. Камешек за камешком. И когда Джейн вернется, я буду ждать ее дома.

Мне стало не по себе от его слов, но я постарался ничем этого не выдать. В конце концов, последние годы Дэниел знал тебя иначе, чем я.

– Послушай, – продолжил он уже мягче. – Мы можем играть в это бесконечно. Ты – бороться за ее свободу, я – за то, чтобы она осталась. Но в итоге решаем ведь не мы.

– Нет. Всегда решает она. Просто раньше ты этого не признавал.

Я повернулся к нему. Дэниел чуть улыбнулся – только сейчас позволил себе эту едва заметную уверенность.

– А теперь признаю, – произнес он с почти дружелюбной интонацией. – Давай сделаем проще. Оставим выбор за Джейн. Без давления. Она вернется к одному из нас. По-настоящему. И тогда все встанет на свои места.

– И я должен поверить в это?

Он пожал плечом, словно речь шла о чем-то будничном.

– Я предлагаю тебе сделать ставку.

– Это не покер, Рейнолдс. Это жизнь.

– Я в курсе. – Дэниел поправил бейсболку, скользнув глазами по проходящим мимо людям. – Ты же всегда давал Джейн свободу. Интересно, выдержишь ли ее в этот раз.

Я ничего не ответил.

Он снова надел очки.

– Посмотрим, – сказал Дэниел так, словно пожелал хорошего дня и растворился в толпе.

Я остался стоять. Вокруг текла своя жизнь: кто-то спешил на посадку, кто-то пил кофе у стоек, дети возились с игрушками на полу. Я достал телефон и открыл твое последнее сообщение.

«Я все обдумаю. Обещаю.»

Я мог написать. Уже тогда мог отправить всего одно слово – и, возможно, все изменилось бы быстрее. Но дело было не в гордости, и уж точно не в страхе быть отвергнутым.

Ты не была ни запутавшейся девушкой, ни свободной женщиной, выбирающей между двумя мужчинами.

Ты была женой. Женой Дэниела Рейнолдса.

И как бы ни трещал этот брак, как бы ни звучали в твоем голосе усталость и сомнение – формально ты принадлежала другому. Не только телом, но и статусом. Решением, которое когда-то приняла сама.

Я мог расшатывать этот союз изнутри. Писать тебе, напоминать о себе каждый день, пока сомнение не стало бы невыносимым. И, возможно, однажды ты бы не выдержала.

Но бороться за ту, кто носит чужую фамилию, – значит воевать не только с ее мужем. Это борьба с ее прошлым выбором, с чувством долга и ее собственными страхами. И тогда я стал бы не любовью, а просто альтернативой.

Я не хотел быть импульсом. Не хотел стать оправданием или причиной, из-за которой ты однажды начнешь сомневаться.

Я боялся не только потерять тебя, но и получить тебя неправильно.

Я слишком хорошо тебя знал, Калери.

Не исключено, что если бы ты ушла ко мне потому, что я оказался громче и настойчивее, однажды ты могла бы проснуться рядом и подумать: «А если бы я тогда не поддалась?»

И этот вопрос стал бы трещиной между нами.

Да, я боялся, что, если отпущу, ты не вернешься. Что теплый воздух Аликанте, спокойствие родительского дома, его кольцо на твоей руке и его фамилия окажутся сильнее моей тишины. Что мое ожидание покажется равнодушием.

Но любить – значит рискнуть своими страхами. Не вырывать человека из чужой жизни, даже если ты уверен, что там ему плохо.

Любить – значит выдержать паузу. Дать тебе самой решить, кто ты и с кем. И если ты вернешься – это будет потому, что ты выбрала. Если нет, значит, я все равно не смог бы удержать тебя иначе.

Поэтому я убрал телефон в карман. Не потому, что мне было все равно – как ты могла подумать, – а потому что ты стоила большего, чем поспешное сообщение, написанное из страха потерять.

В тот день, стоя в аэропорту Хитроу и глядя в окно, за которым самолеты один за другим поднимались в серое лондонское небо, я понял еще одну вещь: молчание – не слабость. Иногда это единственный способ не превратиться в чужую ошибку до конца жизни.

Ты улетела.

Но то, что я чувствовал к тебе, до сих пор со мной.