ЧАСТЬ II. Глава 17

28 дней до моего возвращения

ДЖЕЙН: Утро пришло без сна. Я то и дело закрывала глаза, но за веками плясали отсветы ночи, и лишь ближе к рассвету сознание провалилось в вязкую темноту.

Когда я проснулась, комнату заполнил густой запах роз. Приторный, слишком насыщенный для небольшого пространства. Я поднялась на локтях, прищурившись от проникавших сквозь занавеску лучей солнца: весь пол был заставлен алыми головками в стеклянных вазах. Розы перекочевали в спальню. Должно быть, он занес их рано утром, пока я спала.

Я села. Взгляд сразу упал на прикроватную тумбочку, откуда бесследно исчез пустой бокал, а с ним и конверт. Тот самый, что был болезненной правдой весь вечер и всю ночь.

Приведя себя в порядок, переоделась в привычные шорты и футболку, остановилась у двери, держась за дверную ручку. Не знала, что ждет меня по ту сторону. Алые розы у моих ног будто насмехались, служа свидетелями его красивого показательного жеста.

На первом этаже витал аромат свежесваренного кофе. Кухня сверкала чистотой – ни единого следа вчерашнего вечера, а главное – пропала смятая пачка, словно ее никогда не существовало.

Я машинально взяла из холодильника бутылку с водой, ожидая найти Дэниела на веранде в этот солнечный день, но нашла его в кабинете. Он сидел за моим письменным столом, склонившись над страницами рукописи.

– Доброе утро, – произнес он, едва заметив меня.

Конверт, найденный вчера в его чемодане, лежал рядом, аккуратно раскрытый. Не оставалось никаких сомнений, что именно читал Дэниел столь увлеченно. Я замерла на пороге, вцепившись пальцами в косяк.

– Угу, – только и выдохнула я, растеряно глядя на него.

– Все ждал, когда ты проснешься, – Дэниел отпил из своей кружки. – Сделать тебе кофе?

Он улыбнулся своей фирменной улыбкой, от которой тысячи женщин теряли голову. Но в это утро она только раздражала меня, казалась привычным актерским жестом.

– Нет, спасибо, – ответила я слишком тихо.

Я отвела взгляд, открыла бутылку, выпустив газ с коротким шипением, и сделала несколько глотков, наблюдая, как солнечные лучи скользят по столу, по его плечам, по книгам. В это время дня кабинет обычно утопал в свете, если позволяло небо Лондона.

Пауза затягивалась, подобно напряженной струне между нами. Мы оба знали, что ждем одного и того же – кто первым признает очевидное. Дэниел лениво покачивался в офисном кресле, не сводя с меня взгляда, испытывая мое терпение, а я сжимала бутылку в ладонях, чувствуя, как та гнется под пальцами, как будто могла передать мне немного своей устойчивости.

– Ты не выспалась, – наконец сказал он, почти заботливо. – Я слышал, как ты ворочалась ночью.

– Бывает. – Я лишь пожала плечами, все еще избегая смотреть ему в глаза.

Дэниел поднялся из-за стола и сделал шаг навстречу. Я мгновенно отошла в сторону, будто случайно, направляясь к книжным полкам, проявляя особую заинтересованность корешками. Притворялась, просто чтобы он не прикасался ко мне, прежде чем не развеет все мои сомнения.

– Джейн... – тихо позвал он.

Я не обернулась.

Он стоял все там же, засунув руки в карманы. Я ощутила, как чаша весов склоняется на мою сторону – его спокойствие граничило с едва заметным напряжением в голосе.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – произнесла я и подошла к креслу, окинув взглядом страницы своей старой рукописи. Определенно, теперь на ней останутся следы его вовлеченности – мятые уголки бумаги, заметки на полях. Ручкой.

– Знаю, я задержался на встрече с Бруксом, – спокойно ответил Дэн. – Не уследил за временем. Прости.

Я отрицательно покачала головой, оказавшись по другую сторону стола, как если бы эта преграда подарила немного уверенности.

Он чуть приподнял бровь, будто не понял. Усмехнулся и продолжил:

– Что же мне сделать, чтобы ты простила меня?

Я пожала плечами, поджав губы. Слова застряли где-то на полпути между криком и молчанием. Хотелось сорвать с него эту выученную нежность, эту маску обожания и вызвать эмоции, заставить хоть раз быть настоящим, а еще услышать правду, к которой, кажется, никогда не буду готова.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – повторила я вопрос.

Дэниел встретил мой вопрос, пронзая холодным серебром своих глаз. Невозможно было угадать, о чем он думал. Я ждала – лжи, правды, отговорок, чего угодно. Уже не имело смысла, лишь бы он заговорил.

Но тишину разорвал короткий, настойчивый сигнал. Его «блэкберри» дрогнул на столе. Потом снова. И снова. Будто время само дало осечку и заело на одном звуке.

Дэн устало опустил голову и потянулся за телефоном. Мир словно захлебнулся в одном и том же сигнале.

А потом завибрировал мой собственный телефон.

Я смотрела как Дэн передвинул кружку с кофе, как в одно мгновение меняется его лицо: улыбка исчезла, челюсть напряглась, между бровями пролегла морщинка. Недоумение сменилось вспышкой чего-то близкого не то к страху, не то к закипающей ярости – я так и не успела различить.

– Что случилось? – спросила я неуверенно.

– Ерунда, – отозвался он слишком быстро, не поднимая глаз.

– Дэн? – настойчивее переспросила я. – Что происходит?

Он снова проигнорировал меня. Телефон в его руке вдруг ожил от настойчивых звонков.

Дэниел принял вызов, почти срываясь на крик:

– Объясни мне, какого черта твои люди допустили это?!

Я застыла.

Дальше все происходило будто во сне.

Я вытащила телефон из кармана и пролистала, не открывая сообщений – видела только имена отправителей: Гвен, Лора, Патрик. Стандартная процедура при утечке конфиденциальной информации. То, что предшествует скандалу и судебным разбирательствам с таблоидами. И чего так давно не случалось с нами.

Открыла новостной сайт и вбила имя мужа в строке поиска. Мультимедиа отображалось упрощенно и местами ломалось, разглядеть было практически невозможно, а вот текст статьи открылся без проблем.

«Неспящие в Эдинбурге: Рейнолдс в элитном клубе с таинственной незнакомкой».

«От любви к измене, или Ночь, когда умерла сказка про Золушку».

Каждый заголовок бил больнее предыдущего, превращая и без того шаткий мир в хаос обрывков фраз и пикселей. Мир словно закашлялся цепной реакцией. Смазанный кадр: до боли узнаваемый профиль, его ладонь на талии девушки, наклон ее головы – все слишком близко, чтобы оправдать случайностью.

Я попыталась проглотить ледяной ком в горле. Медленно подняла взгляд на мужа, не прислушиваясь к его словам, обращенным к кому-то на прямой связи.

Эдинбург. Именно там проходили пересъемки для нового фильма. Там он провел две с лишним недели.

Стало трудно дышать. Телефон выскользнул из пальцев, стукнувшись о стол. Я попыталась вдохнуть полной грудью, но удалось лишь прикрыть рот ладонью, чтобы скрыть рвущийся крик.

– Да кто угодно может быть, – Дэниел говорил коротко, отрывисто, почти официально. – Конечно... Никаких заявлений. Да... И убери это как можно скорее! Да... Я поговорю с ней.

Он наконец-то посмотрел на меня, и в этот момент я поняла – Дэн тоже понял, что я увидела фото. Его пальцы так крепко сжали чашку, что даже кофе вздрогнуло и выплеснулось через край. Дэн поставил ее на стол, вытер ладонь салфеткой, как бы между делом, все еще не переставая слушать голос в трубке.

– Да, без комментариев. Конечно, подключай юристов.

Его голос звучал как на интервью, где он всегда звучал убедительно, с тем же искусным контролем, даже когда вопрос загонял его в угол.

Наконец Дэниел положил телефон, выдохнул и обратился ко мне:

– Это пустяк. Ты же понимаешь?

Я промолчала. Перед глазами все еще стояло фото – его рука на чужом теле. И вчерашняя пачка презервативов.

– Подобных снимков будут десятки, – продолжал он, словно убеждая нас обоих. – Им нужны заголовки. Завтра это уже забудут.

Телефон снова завибрировал. Дэниел коротко взглянул на экран, написал что-то в ответ и опустил аппарат экраном вниз. На секунду в его взгляде мелькнуло раздражение, но тут же вернулась привычная маска спокойствия.

– Джейн, – произнес он мягко, с интонацией, выученной до автоматизма. – Поверь мне. Я не дам этому разрушить нас.

Внутри все гудело.

– Пустяк? – голос мой предательски охрип.

Он выдержал паузу и улыбнулся – без радости, чуть уголком губ, как когда его могли случайно заснять папарацци на улице. Дежурная улыбка, которой Дэниел Рейнолдс зарабатывал доверие поклонниц.

– Любовь моя, это игра. Они кидают фото – мы убираем. Завтра все будут обсуждать новую избранницу Аффлека, а сегодня, к сожалению, – твоего мужа. Так устроена эта система.

– И ты хочешь, чтобы я поверила, что ничего не было?

– Я хочу, чтобы ты поверила мне, – сказал он. – А не заголовкам.

Тишина стала вязкой. Я слышала только тиканье часов и слабый гул улицы из приоткрытого окна за моей спиной.

Он сделал шаг – я отступила, давая понять, что не дам ему пересечь расстояние между нами.

– Джейн, – произнес Дэниел уже тверже. – У меня нет времени оправдываться за каждую вспышку фотоаппарата. Я знаю, что ты чувствуешь...

– Ох, да неужели!

– Это не то, что они пишут.

– Тогда что это? – я подняла телефон, открыв снимок так, чтобы он мог видеть.

Дэниел потянулся к моей руке, но я отдернула ее.

Перед глазами вспыхнули обрывки вчерашнего дня – его голос, прикосновения, слова о том, как скучал, то, каким нежным он был, как его пальцы любовно изучали мое тело.

– Ты знаешь ее?

– Это провокация.

– Ты. Знаешь. Ее?

Он замер на короткий миг, потом провел рукой по лицу.

– Нет. То есть... она была в массовке... Ты должна мне верить, Джейн. Я знаю, что ее подослали тем вечером...

Я покачала головой, глотая воздух, будто после долгого погружения. И вдруг поняла, что не знала, чего боюсь больше – что он лжет, или что говорит правду.

– Проклятые папарацци, – выплюнул он. – Да им достаточно намека, чтобы нарисовать мне любовницу или двойную жизнь.

Я понимала, что снимки размытые, на них нет ничего неприличного. Возможно, подстава. Возможно. Но Дэн вовсе не отрицал, что был в том клубе. А значит, упаковка в его джинсах говорила яснее любых заголовков.

Мы столько месяцев пытались завести ребенка. И вчера я держала в руках доказательство того, что где-то – за пределами этого недавно купленного дома, этой кухни, где неделю назад ты поцеловал меня, и этих роз, которыми был устлан пол спальни, – он готовился к другой близости.

– А презервативы? – спросила я, не узнавая собственный голос.

Он заметно напрягся, не сразу понял, верно ли расслышал меня.

– Что?

– В твоем чемодане, – я вцепилась пальцами в край стола. Вино, выпитое накануне, вернулось жгучим привкусом. – Я нашла их вчера.

Мелькнувшая тень ярости в глазах сменилась знакомой маской, безупречной игрой, за которую платили миллионы. Дэниел шумно выдохнул, уголки губ дернулись в совсем невинной, усталой улыбке.

– Ты серьезно? Да они, наверное, завалялись с тех времен, когда мы только начинали встречаться. Я не знаю... Я и про твою рукопись постоянно забывал, хоть она и путешествовала со мной.

Дэниел не упустил возможности скрыться за легендой о забывчивости. Он покачал головой, обходя стол, чтобы оказаться рядом. Несмотря на решительность его шагов, в глазах мелькнула неуверенность. Он двигался стремительно, словно опасаясь, что я могу передумать и сбежать.

– Ты правда думаешь, я стал бы возить такое с собой на съемки? У меня полдесятка съемочной группы копается в вещах – костюмеры, ассистенты...

Он звучал убедительно. Я почти поверила. Почти.

Не стала говорить ему, что коробка презервативов выпала из кармана джинсов, а не из чемодана, как он утверждал, стоя уверенно на своем.

– Ты ведь знаешь, – зашептала я, – мы пытаемся...

– Джейн, – его руки легли на мои плечи, теплые, знакомые пальцы слегка сжали сквозь тонкую ткань футболки, а лоб коснулся моего, демонстрируя уязвимость, – кому как не тебе знать... Ребенка я хочу больше всего на свете. Я люблю тебя. Только тебя. Хочу только тебя. Нуждаюсь только в тебе.

– Хочешь сказать, что все это – совпадения?

Он театрально развел руками.

– Ну вот! Ты же сама все прекрасно понимаешь.

Звонок в дверь прервал нас. Дэниел задержался, его губы едва коснулись моего виска, больше напоминая прощание, чем ласку. Затем он развернулся и направился через холл, оставив меня одну в кабинете с невысказанными словами.

Меньше, чем через минуту дом наполнился суетой. Первой вошла Гвен, менеджер Дэна, в безупречном сидящем брючном костюме. Она разрывалась между двумя телефонами, прижимая один к уху, на другом стремительно набирая сообщение за сообщением. За ней последовала Лора, пиар-менеджер, с ноутбуком под мышкой и крайне озабоченным выражением лица, а следом семенила по пятам одна из десятка ее помощниц, с трудом неся папку с пресс-релизами. Завершала процессию Луиза, стилист, громко цокая каблуками по паркету.

– Докладывай, – устало бросил Дэниел, падая в кресло.

– Фото уже в двух блогах, – заговорила Гвен, отводя телефон в сторону. – Daily Mail и The Sun ждут опровержение до обеда, иначе новость уйдет в печать. Они не хотят рисковать репутацией.

– Сами снимки дрянные, – вставила Кэти, ассистентка Лоры, раскладывая распечатки на кофейном столике. – Но им этого хватит, чтобы раздуть скандал.

Я шагнула в гостиную, опершись плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди. Они уже собрались – вся его команда, все здесь, чтобы обсуждать моего мужа, мою жизнь, но ни один не удосужился взглянуть на меня. Никто кроме Патрика. Он вошел последним, пропуская вперед юриста Дэниела, и задержал на мне взгляд. Не спрашивал, не жалел, просто молча качнул головой. Не говоря ни слова, я также кивнула ему, понимая, что не в силах выдать даже намек на улыбку.

Телефон завибрировал в кармане. Я прочитала сообщение от Афины:

«Ты в порядке? Видела новости... Позвони».

Я сжала корпус телефона, не ответив. Уставилась на кипу распечаток одного размытого фото, но перед глазами стояло совсем другое: вскрытая пачка презервативов, лежащая на мраморе рядом с конвертом.

Все они рассматривали снимки, будто в этом смутном кадре заключалась единственная угроза репутации Дэниела. Не в его поступках. Не в том, что он, вероятно, сделал.

– На предстоящей пресс-конференции держись уверенно, – говорила Лора, – смело отшучивайся, и все сойдет на нет. Мы перекроем любые упоминания.

– Да уж, это следовало сделать до того, как подобные заголовки огорчили мою жену, – вмешался Дэниел, намеренно используя давление на главу PR-отдела. Он кивнул в мою сторону, даже не оборачиваясь. Он знал, что я здесь. И знал, что я все слышу.

– Мы уже проходили это, правда, Джейн? – впервые с момента их появления Лора повернулась ко мне. – Не переживай. А главное...

– Ничего не комментировать, – со скрытым сарказмом закончила я за нее очередную мантру жизни с Дэниелом.

– Умница, – кивнула Лора, довольная, будто я сдала какой-то очередной экзамен. – Так и держись.

Она повернулась к остальным, продолжая излагать порядок действий. Слова сыпались с быстротой инструкции по пожарной тревоге.

– Дэниел, – подал голос Роджер, его юрист, – я вынужден задать прямой вопрос. – Он откашлялся и бросил короткий, виноватый взгляд в мою сторону. – Ты готов подтвердить, что знаком с этой девушкой?

Воздух в комнате будто уплотнился после прозвучавшего вопроса Роджера.

– Господи, – резко выплюнул Дэниел, вскинув руки. – Да я ее впервые видел тем вечером! Просто был вежлив!

– Дэн, – осторожно произнес Роджер, – я обязан уточнить... ты ведь не вступал с ней в интимную связь?

Кровь прилила к голове и в ушах зазвенело, пока я ждала реакции супруга. Я всматривалась в него – малейший штрих взгляда или движения. Дэниел резко ударил ладонями по подлокотникам кресла, в котором сидел.

– Боже правый, Роджер! Ты совсем забыл, где находишься? Здесь моя жена!

– Простите, миссис Рейнолдс, – пробормотал тот, – но я должен был спросить.

– Да, но не при ней! – Дэниел захлебывался возмущением. – Не в присутствии женщины, любовью которой я дорожу!

– Это просто формальность, – спокойно вставила Гвен, не отрываясь от телефона. – Вопрос – ответ. Стандартная процедура. Джейн знает, что это неправда. – Она подмигнула мне, перехватывая инициативу. – Значит так... Выпускаем короткое опровержение. И еще нам нужна совместная фотография. Желательно сегодня. Снимки пойдут в рассылку как иллюстрация крепкого брака. Это собьет волну.

– Мы подготовим иск. На всякий случай, – вмешался Роджер. – Публикация с фальсификацией – это то, что подлежит обжалованию, но пока мы не можем ничего оглашать. Необходимо потянуть время.

Слова звучали руководством по реставрации чьей-то репутации. В очередной раз слушать как меня превращали в декорацию к идеальной картинке вокруг Дэниела было выше моих сил. Снова я напоминала себе реквизит в кадре, где все должно выглядеть безупречно.

Я фыркнула и, заметив какое-то движение за окном, подошла к нему, вглядываясь сквозь шторы.

– Человек пятнадцать по периметру, – негромко произнес Патрик, вставая рядом. – Просто стая надоедливых мух. Не переживай, за ворота они не зайдут. Частная территория.

Обрывки экстренного совещания Дэниела со своей командой звучали подобно шуму прибоя. Никто не суетился. Работали быстро, уподобившись винтикам отлаженного механизма. Никто не спрашивал, что я думаю. Никто не сомневался, что ситуацию просто надо решить как можно скорее.

Я стояла неподвижно, наблюдая за фотографами, караулившими наш с Дэниелом дом. По щелчку чьей-то незадачливой камеры где-то за пределами Лондона, мы стали сенсацией для британского общества, изголодавшегося по скандалам американской сказки в британской обертке.

– Они не остановятся, пока не получат то, что хотят, – тихо сказала я.

– А чего они хотят? – спросил Патрик, глядя на улицу вместе со мной.

– С самого первого дня существования нашей пары люди заставляли меня переживать из-за отношений с Дэниелом. «Они разводятся. Он ей изменяет», – делилась я, чуть улыбнувшись. – Такое ощущение, что люди не хотят верить, что знаменитости могут быть счастливы.

Патрику я могла доверить свою жизнь, сомнения, страхи и даже молчание. Он был одним из первых, кто знал обо мне, когда Дэн прилетал в Чикаго на те сумасшедшие, короткие свидания-однодневки. Патрик возил нас, стоял поодаль, но видел все – и как я смеялась вместе с ним, и как плакала, когда мы впервые поругались с Дэниелом. Именно он, даже не глядя в зеркало, тихо улыбался, будучи свидетелем чужого счастья.

Он всегда понимал мое отвращение к прессе лучше других. Возможно, потому что видел, как это выглядит изнутри – этот постоянный прожектор, от которого некуда укрыться. Мы прошли через слишком многое под его неусыпным наблюдением и мерами предосторожности.

Сначала Патрик был просто частью менеджмента – надежным человеком, которому родители доверили совсем еще юного сына, покорявшего индустрию кино, а вскоре и сам Дэниел поручил ему логистику и безопасность поездок. Но со временем его роль изменилась.

Он собрал свою команду, словно строил дом – аккуратно, не торопясь, проверяя каждый кирпичик. Люди, которым он оказывал доверие, работали бесшумно, не мельтешили в кадре, но именно они удерживали вокруг нас иллюзию покоя. С ростом популярности Дэниела границы личной жизни сжались до размеров стеклянной клетки, и тогда Патрик стал не просто телохранителем, а щитом, охранявшим хрупкое равновесие нашей выставленной напоказ молодой семьи.

Патрик по-настоящему любил свое дело. Наверное, потому что у него самого была семья, к которой он всегда спешил домой: жена Фиона и четверо мальчишек – старший Джерри, непоседа Джозеф и близнецы Джон с Джеком. Он так часто показывал мне их счастливые лица на фото – каштановые кудри и вечно испачканная в траве униформа футбольного клуба. В его голосе в такие моменты появлялась особая мягкость, столь редко присущая человеку, привыкшему к тишине, угрозам и контролю.

Может быть, поэтому он стал меньше ездить с нами, редкий раз сопровождая на благотворительных вечерах и премьерах, если те проходили в Лондоне. Патрик обучал новых ребят, передавал им свою педантичность и внимательность к мелочам, как ремесло, которое нельзя утратить. Он все чаще оставался в офисе, откуда возглавлял службу безопасности Рейнолдсов. А когда становилось по-настоящему тревожно, приезжал сам. Как сейчас.

– Раньше я делала вид, что мне все равно на их мнение, – продолжила я, все еще глядя на то и дело снующих перед домом папарацци. – Думала, что привыкну, что рано или поздно перестану как-либо вообще реагировать. Но сейчас я понимаю, что на самом деле все это причиняет мне столько же боли, сколько и бесконечная борьба за чистое имя мужа.

Взгляд Патрика, обращенный на меня, был полон покровительственного тепла и заботы. Мы оба видели, как с годами менялся Дэниел. Слава росла, а он учился держать лицо перед камерами, отвечать ровно, не вестись на провокации, улыбаться даже там, где хотелось смолчать. В отличие от Лоры, Патрик никогда не относился ко мне как к дополнению к звездному супругу.

И сейчас он стоял рядом, чуть позади, наблюдал за людьми у ворот, за хаосом голосов позади нас, потом медленно повернулся ко мне:

– Они жаждут фото, на котором вы улыбаетесь. Вместе.

Уголки губ по инерции чуть приподнялись. Я понимала, о чем он. Улыбка на обложке журналов против дрожи внутри.

– Не позволяй им сломать вас, – продолжил Патрик едва слышно. – Я видел, как эти истории пожирают семьи. Но вы сильнее, чем они думают.

Взгляд встретился с Патриком. Его карие глаза, обрамленные густыми каштановыми бровями без единой седины, излучали не профессиональную холодность, а теплое, почти человеческое участие. В нем не было ни капельки той отстраненной вежливости, к которой я привыкла в этом доме. И, пожалуй, впервые за все утро я почувствовала, что со мной говорят не как с женой Дэниела Рейнолдса, смотрят не как на элемент интерьера или потенциальную угрозу, а просто на человека. На Джейн Фостер.

– Спасибо, – выдохнула я.

Воздух будто очистился от тяжелых ароматов роскоши и притворства. Патрик не опустил глаза первым, не изобразил дежурную улыбку, просто смотрел, внимательно, как если бы его работа заключалась не в охране, а в том, чтобы видеть во мне человека.

– Если решишь, что не хочешь участвовать в этом спектакле, – он незаметно кивнул в сторону Лоры и команды, все еще обсуждавших стратегию, – просто скажи. Я найду способ прикрыть вас. Всегда находил.

Мы оба знали, что скрыться я не смогу. Но я испытала благодарность за это обещание.

– Машина через десять минут. Джейн, прошу, будь готова, – голос Лоры прорвался в меня, на манер четкой, громкой команды режиссера на площадке.

И вдруг, как сквозняк из прошлого, в памяти ожил голос Афины.

Мы сидели на просторном балконе особняка Доланов в лондонском пригороде. Теплый осенний воздух был напоен ароматом опадающей листвы, а бокалы с охлажденным Совиньон Блан покрылись испариной от надвигающейся вечерней влаги. Афина Долан, родившаяся на солнечных склонах Греции, сбросила свои Jimmy Choo на умопомрачительных каблуках – предмет вожделения половины модниц Британии – и вытянула босые ноги на бархатный пуф. Ее жест приглашал меня присоединиться к этой легкомысленной шалости, несмотря на вечернее нарядное платье и дорогие украшения. Ее улыбка, томная и чуть насмешливая, казалась еще загадочнее в обрамлении волос цвета воронова крыла, собранных в небрежный узел.

– Знаешь, Джейн, – ее голос, сохранивший легкий средиземноморский акцент, прозвучал задумчиво, пока темные глаза блуждали по усыпанному звездами небу, – быть супругой известного на весь мир мужчины похоже на вечное пребывание на сцене. Ты сама выбрала эту роль, но кулис здесь нет. Лишь бесконечные зрители – их аплодисменты, шепот, оценивающие взгляды. Уйти, конечно же, нельзя, даже если очень хочется, даже если сил уже не остается. Все время кто-то наблюдает. Все время ищут слабину.

Афина сделала паузу, длинные пальцы с идеальным маникюром достали тонкую сигарету из сумочки. Она предложила и мне, чисто из вежливости, затем медленно вдохнула дым, запрокинув голову с той же чувственностью, с какой античные статуи изображают богинь. И продолжила, опустив голос до доверительного шепота:

– Измены – это не всегда ведь про секс. Чаще про власть. И про образ, который нужно поддерживать. Фанаты жаждут верить в миф, а потом сами же рвут его на части. Им важно, чтобы звезда спустилась до их уровня – до бытовых ссор, долгов, тайных связей. Это делает их ближе. Это низвергает богов на землю.

Она усмехнулась.

– А ревность, Джейн, она как тень. Даже если ее нет рядом, она все равно идет за тобой. И ты привыкаешь. Либо сходишь с ума.

Тогда я лишь смеялась, слушая вполуха. А теперь ее слова звучали так ясно, будто она сидела рядом, в своем кресле, с бокалом вина и той самой насмешкой на невероятно красивых губах.

Я вдохнула.

– Нет, – сказала я.

Комната стихла. Кэти замерла с ручкой над блокнотом, Гвен в изумлении глянула, отрываясь от телефонов, а Лора моргнула, будто бы ослышалась.

– Простите? – ее голос стал холодноватым.

– Я не выйду. Не собираюсь более участвовать в этих ваших постановочных прогулках. Не буду позировать, чтобы эти стервятники получили картинку.

Брови Лоры взметнулись от неприкрытого возмущения.

– Джейн, вы не понимаете, – ее тон стал официальным, словно она диктовала пресс-релиз. – Это часть вашей жизни, вашего с Дэниелом статуса. Если вы откажетесь, завтра...

– Завтра будет то же самое, – перебила я. – Новый снимок, новая история, новый повод для слухов. Я устала.

Лора напряглась, прикусив щеку.

– Это не подлежит обсуждению, – попыталась отрезать она. – Вы жена актера такого уровня, что ваше молчание будет воспринято как подтверждение.

– Мне все равно, – сказала я спокойно, хотя голос внутри звенел от усталости. – Я не вещь, которую вы можете выносить на витрину, когда вздумается.

Эти слова вырвались у меня прежде, чем успела их осмыслить. Неожиданная смелость, с которой я противостояла главе PR-отдела, взволновала не на шутку. Я отчаянно нуждалась в еде и отдыхе. На меня обрушилось слишком многое за последние несколько часов: ложь, поцелуи, измены. Мой мозг перестал справляться с обработкой информации, и в тот момент я не могла уже контролировать ни слова, ни действия.

Лора уже раскрыла рот, чтобы возразить, парировать, как обычно, но вдруг остановилась, скользнув взглядом по Дэниелу. Он все это время сидел в кресле, отстраненный, с опущенным взором, водил пальцем по подбородку, вычерчивая невидимую линию.

Между ними что-то произошло – короткий, почти неуловимый обмен сигналом. Возможно, легкий жест или взгляд, но я почувствовала – решение принято не ею.

Лора нахмурилась, выпрямилась, выглядя откровенно возмущенной:

– Это был бы самый простой способ перекрыть сплетни...

– Значит, ты найдешь другой, – тихо, но отчетливо остановил ее Дэниел. – Если Джейн не хочет, значит, мы не идем.

Лора не поверила в услышанное.

– Это решение моей жены. И она права. Сделай свою работу, Лора. Я уверен, ты справишься и без нашего прямого участия.

Наступило молчание.

Никто не решался произнести ни слова.

Пиарщица на мгновение потеряла почву под ногами, но быстро вернула себе привычную невозмутимость. Захлопнув папку, она ровным голосом сказала:

– Хорошо. Отказываемся от «счастливой прогулки». Но на премьере в Сохо – без вариантов. Там будет вся пресса.

– Я помню, – ответил Дэн коротко, даже не моргнув.

– Тогда идем по этому пути. Премьера должна стать новой темой. Затмить все остальное.

Впервые за этот казавшийся бесконечным день – от десятков вопросов, неожиданных «находок» до шума сетевых заголовков и стратегий антикризисного пиара – я почувствовала со стороны мужа поддержку, в которой нуждалась. Крохотный, едва ли заметный жест, настолько, чтобы не вредить его имиджу и статусу, но для меня он значил больше, чем все его клятвы.

Совсем скоро Дэниел снова окажется под софитами, в объективе камер, где каждый его шаг предварительно выстроен и отрепетирован, а все это забудется как шум после грозы.

– Джейн, – Лора повернулась ко мне с улыбкой, натянутой как шов на платье не по размеру. – На пресс-конференцию вы не обязаны ехать, но вот на ужин вечером – желательно. Улыбка рядом с мужем, образ счастливой семьи – лучшее противоядие от слухов. Даже если мы подчистим все исходники.

– Она устала, Лора, – произнес Дэниел прямо, упершись в колени, соединяя пальцы. – Я справлюсь сам.

– Тогда не забудь презервативы, которые я нашла вчера вечером.

Гвен с нервным покашливанием поправила солнцезащитные очки, сдвинутые на макушку. Роджер рефлекторно сдал пальцами переносицу. В очередной раз окружающие нас люди молча переглянулись, оценивая ситуацию. Я же не видела их взглядов, продолжая сверлить глазами затылок мужа.

Дэниел медленно повернулся.

– Что? – глухо переспросил он.

– Презервативы, – повторила я. – Те, что лежали в твоем чемодане. Твоем, Дэн. С которым ты вернулся – ах да, из Эдинбурга! Или ты скажешь, что всеэто... м-м... совпадение?

– Может, нам стоит дать вам минуту... – начала Гвен, но осеклась, когда Дэниел резко встал из кресла.

– Господи, Джейн, да здесь нечего обсуждать!

Он едва сдержался. Я ощутила, как вскипевшая в нем злость внезапно кристаллизировалась в ледяное, почти пугающее самообладание.

– Ну, конечно, – горько усмехнулась я, чуть не рассмеявшись. – Слишком много случайностей, правда?

– Джейн, не стоит превращать это в спектакль.

– Поздно, – ответила я. – Спектакль уже идет. И публика, – я ткнула в распечатки с фото на столике, – уже аплодирует стоя.

Кэти тотчас начала собирать бумаги обратно в папку, Гвен в очередной раз предпочла уткнуться в телефон, остальные недвижимо следили за происходящим, явно желая оказаться где угодно, но не здесь.

– Решила выставить меня идиотом перед моей же командой? – произнес он с ледяным спокойствием. Все, затаив дыхание, ждали крика, но вместо этого Дэниел даже немного улыбнулся, собрав всю свою актерскую выдержку в кулак.

– Ты выставил себя идиотом передо мной гораздо раньше, когда рассказывал о тяжелых съемках, а сам зависал по ночам в клубах Эдинбурга.

Я уловила в нем мелькнувшую вспышку раздражения. В этом легком подрагивании уголков его губ читалась с трудом сдерживаемая ярость.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, – процедил он сквозь зубы.

– Правда? – я инстинктивно шагнула ближе, чувствуя напряжение во всем теле. – Тогда расскажи. Что это за ночи в клубах? Что это за женщина, после которой ты даже не удосужился выкинуть использованные доказательства? Если фото ничего не значат, и эта использованная упаковка ничего не значит, тогда что, Дэн, вообще имеет для тебя значение?

Атмосфера в комнате стала густой и неуловимо давящей. Ни единого движения, ни шороха. Все старались буквально раствориться в пространстве, стать невидимками. Эти люди с папками, телефонами, с их выверенной до автоматизма способностью оставаться теневыми наблюдателями, затаили дыхание. Их профессиональное умение фиксировать, но не участвовать, видеть, но не реагировать, создавало ощущение незримого суда, где каждый из них стал присяжным, боящимся собственного вердикта.

– Господи, Джейн, это нелепо. – Дэн запнулся на слове, натянуто улыбнулся, желая разрядить обстановку. – Эти... презервативы, должно быть, завалялись еще со времен Чикаго. До свадьбы, точно. Не могу поверить, что ты заставляешь меня говорить об этом при всей команде.

– Не ври мне, Дэниел.

– Я и не вру, – произнес он деликатно. – Можешь сама проверить мусорное ведро. Я выкинул эту просроченную упаковку, посмеявшись над тем, что ты оставила ее посреди кухни. Сначала я подумал было, что это твой... оригинальный способ сообщить мне приятную новость, но потом понял, что ты просто нашла ту пачку, обнаруженную мной, когда разбирал чемодан.

– Ты меньше часа назад говорил мне, что кто угодно мог ее туда подложить!

– Господи, Джейн, ты сводишь меня с ума! – Дэн разводил руками, отмахиваясь от несуществующих обвинений. – Что ты себе придумала?

– Я придумала? – еще один шаг вперед, чувствуя, как голос дрожит от негодования. – Ты стоишь здесь, изображая святого, а вся страна видит тебя с другой женщиной в клубе.

Он приблизился и неожиданно ласково коснулся моего лица знакомым до боли жестом. Пальцы скользнули по щеке, как будто этим прикосновением он хотел стереть мои слова, прогнать разъедавшую меня изнутри ревность.

– Они видят то, что хотят видеть. Не позволяй им перетянуть тебя на сторону сомнений. Я твой, Джейн. Я здесь. С тобой. И только это важно.

Я смотрела на него, когда вспомнила голос Афины и тот вечер на балконе под звездами:

– Ты же умная девушка, – говорила моя будущая подруга, расслабленно закуривая. – В шоу-бизнесе фотографии – это валюта. Плата за известность. Половину всех «сенсаций» сливают сами агенты. Мой Крис, например, обязательно «изменяет» мне с очередной актрисой из проекта перед каждой премьерой. Это работает безотказно: чем громче скандал, тем выше касса. – Она рассмеялась и добавила вполголоса, стряхивая с себя мое неприкрытое изумление: – Секрет счастливого брака со звездой очень прост, дорогая. Настоящие измены никогда не попадают в прессу. Их прячут. Очень тщательно.

И глядя на сжатые челюсти Дэниела, на ледяной блеск в озерах его глаз, я вдруг поняла страшную вещь. Я не боялась этих снимков, заголовков и сплетен. Я боялась тех других фотографий, которые, вполне возможно, так никогда не попадут в сеть.

Я отстранилась.

Его ладонь все еще висела в воздухе. Он ждал, что я передумаю, но теперь даже это движение казалось мне тщательно отрепетированным жестом мужчины, умеющего раскаиваться красиво.

– Не трогай меня, – сказала я спокойно, и сама удивилась, как ровно прозвучали слова.

Дэниел опустил руку, не сопротивляясь.

– Джейн, – начал он с той интонацией, что когда-то обезоруживала, – ты позволила им залезть тебе в голову. Эти снимки – манипуляция. Не больше. Ты же умная, не ведись.

Я кивнула, окончательно сморгнув поджидающие слезы.

– Ты прав. Я умная. И потому вижу то, что есть.

Я сделала еще шаг назад, наблюдая как с него слетела вся броня: актер, звезда, муж, человек – все перемешалось. Только вспыхнула сталь в серых глазах. Острая, безжалостная, готовая ранить. И за этим – раздражение, похожее на страх того, кто боится потерять контроль над ситуацией.

За спиной вновь зазвенел чужой мобильник – жизни, судьбы, заботы других людей продолжали крутиться вокруг нас, не замедляя хода.

– Что ты хочешь, чтобы я сказал? – пробормотал он, хмурясь, как если бы я говорила на другом языке.

– Слова вряд ли сейчас могут что-либо изменить.

Я чуть отступила с пониманием: когда доверие нарушено, извинения ничего не значат.

Напряженная тишина в комнате стала осязаемой. Все присутствующие старательно изображали погруженность в документы, изучение собственных мыслей или узора на паркете, но я отчетливо ощущала на себе их осторожные, скользящие щупальцы взглядов. Дэниел же смотрел прямо, не отрываясь, в попытке разглядеть сквозь новое непроницаемое спокойствие ту женщину, что еще вчера готова была принять любое его слово за истину.

Я не позволила себе слез. Не собиралась устраивать сцен. Просто прошла мимо него к лестнице, оставив за спиной этот кишащий деловой муравейник.

Мне отчаянно хотелось уехать. Домой. Хотя бы на несколько дней – к родителям, где меня оградили бы от любой опасности, окружая заботой.

Я жаждала услышать твой голос, твой смех, который всегда звучал как исцеление от любой боли.

Мне хотелось закричать – громко, до хрипоты, разрывая эту удушливую пленку приличий.

Или проснуться и обнаружить, что все это лишь дурной сон.

На втором этаже сладко пахло розами. Я закрыла дверь спальни, прислонилась к ней спиной. Руки дрожали, когда я достала телефон. Экран показал оставленное без ответа сообщение от Афины.

«Не знаю, с чего начать...» – стерла.

«Кажется, я схожу с ума» – снова стерла.

Я хотела написать тебе, но сама мысль об этом обжигала. Прошла неделя с того поцелуя, нарушившего все неписанные правила. Я не знала, ждешь ли ты моих слов, осудишь ли их, да и прочтешь ли вообще. Так и стояла, глядя на мигающий курсор, не решаясь нажать ни одну кнопку, когда внезапно «блэкберри» ожил в ладони.

Новое сообщение.

Мир мгновенно сузился до размеров экрана. Я едва не выронила телефон. Исчезли голоса снизу, удушливый аромат роз, даже собственное дыхание затаилось. В груди будто что-то оборвалось и взлетело одновременно. И тогда, наконец, слезы хлынули потоком, смывая последние остатки иллюзий – мы с Дэниелом уже давно живем во лжи.

«Прости, что молчал. Видел все. Думал, будет правильнее держаться в стороне. Но ты не обязана проходить через это одна. Если захочешь поговорить, я всегда возьму трубку.»