ЧАСТЬ II. Глава 16

29 дней до моего возвращения

ДЖЕЙН: Люди похожи на книги. Одни заманивают обложкой и разочаровывают, другие скрывают внутри больше, чем кажется на первый взгляд. Никогда не знаешь, что ждет, пока не перевернешь последнюю страницу. С любым незнакомым человеком также – истинная суть открывается только со временем.

Прошло примерно полчаса с тех пор, как Дэниел уехал на встречу с Бруксом. Я снова оказалась на кухне, где все еще витали следы нашей близости, подобно едва заметному дымку после спичечного всполоха, как едва уловимый запах погасшей свечи, тянущийся по комнате долгим, приторным шлейфом.

Я собрала осколки с пола, распахнула окно навстречу вечерней прохладе и включила духовку. Щелчок, ровное гудение вентилятора, и дом, казалось бы, принял мою суету за привычный ритуал, успокоился, выдохнул.

Я знала, что Дэниел задержится. Он всегда задерживался. Потому и готовила рыбу не для ужина вместе, а скорее ради самого процесса. Его любимая треска: филе на противне, тонкие полумесяцы лимона под кожей, щепотка соли, веточки тимьяна. Я двигалась осторожно, почти бесшумно, как будто боялась резким движением разрушить эту новую хрупкую реальность, спаянную поспешными обещаниями и его ласками.

Пока духовка набирала нужную температуру, мой взгляд зацепился за чемодан у арки. Темный, гладкий, с потертыми наклейками аэропортов, как из географии его последних лет: Лос-Анджелес, Чикаго, Нью-Йорк, Токио... Этакий список временных домов человека, привыкшего жить в перелетах и жестких графиках между съемками.

Я подтащила чемодан к лестнице и раскрыла молнию. Джинсы, футболки, рубашки и мешочки для обуви – все сложено в театрально-показательном, аккуратном порядке. Я привычно рассортировала вещи: часть в стирку, часть – для Луизы, чтобы отнесла в химчистку. Шелк, кашемир, и эти его нелепые джинсы с накладными карманами, которые он любит носить в поездках назло стилистам.

Уже собиралась закрыть крышку, как услышала странный, глухой шорох, будто что-то прокатилось внутри, коснулось стенки и замерло. Я нащупала плоский боковой карман, которым он почти никогда не пользовался. Молния поддалась с предательским скрежетом.

Большой конверт лег на ладонь с неожиданной тяжестью, храня в себе не просто текст, а целый пласт прошлого. Бумага чуть шероховатая, с узнаваемым росчерком в углу: «С любовью, Дж. Август 2005». Под клапаном все еще ждал желтый стикер «Не подглядывать в конец!», как заклинание, призванное уберечь от преждевременных выводов.

Страницы внутри оставались нетронутыми. Ни помятых уголков, ни загиба, ни малейшего намека на то, что их листали. И это молчание красноречивее любых пометок говорило о многом, ведь я слишком хорошо знала, как выглядят сценарии после прочтения Дэном: сплошные заломы, согнутые от скручивания листы и кудрявые уголки. И я была бы не против тех же пятен кофе, которыми он так небрежно порой метит каждый сценарий. Но это была лишь чистая, нетронутая белизна, хранящая тишину неуслышанных слов.

Я не сразу вдохнула.

Это был не просто конверт. Это был мой голос, возвращенный мне без вскрытия. Мое «Я остаюсь», подаренное ему в конце того сказочного лета, казавшееся тогда слишком смелым даже для отчаянной американки вроде меня.

– Он мог забыть... – беззвучно прошептала я, и слышимость этой лжи ударила сильнее правды, на которую уже не осталось сил. Смешной, почти детский порыв отыскать хотя бы микроскопическую морщинку на первых страницах, любую зацепку, чтобы доказать себе, что он пытался.

Ничего.

Духовка пискнула, напомнив о себе. Я поставила противень на полку – масло вздрогнуло от движения, лимонная кислота разбежалась по нему радужным кругом. Закрыв дверцу, я прислонилась к столешнице. Взгляд вновь упал на старую распечатку рукописи.

– Мне же интересно, покажи, – настаивал Дэниел когда-то, подлавливая меня всякий раз, когда я прикрывала в его присутствии ноутбук. Как же он умел говорить правильные слова, в нужных местах, и звучать так, будто сам в них верил.

Я вернулась к ступеням и продолжила раскладывать одежду, машинально проверяя карманы его джинсов, и вдруг нащупала что-то картонное. Я усмехнулась, зная привычку Дэниела забывать всякие мелочи и бумажные деньги по карманам. Вот только на этот раз находка абсурдно точным совпадением выскользнула из пальцев, мягко ударилась о пол и, отскочив, замерла у ножки столешницы.

Я опустилась за ней и на миг не поверила глазам. Небольшая примятая коробочка. Хоть бы это были тайно выкуриваемые им сигареты, хоть бы жвачка со странным несочетаемым вкусом, но картинка сложилась в упаковку презервативов. Вскрытую.

Холодная волна поднялась от ступней к горлу, заставив меня непроизвольно сжать джинсы Дэниела, подобно вещественному доказательству его причастности к этой находке. Я подняла упаковку, и воздух вокруг сгустился, а стены кухни внезапно чуть сузились.

Полураскрытая пачка выплюнула два прозрачных пластиковых конвертика с серебристой окантовкой на раскрытую ладонь. Идеально новые, без каких-либо признаков использования. Два. Вместо трех. Простая арифметика вызвала головокружение.

Я застыла, будто держала в руках не кусок латекса, а улику из чужой жизни, не имевшей права вторгаться в мою. Я словно смотрела на музейный экспонат предательства. В голове разом вспыхнули десятки картинок – ночные съемки, клубные вечеринки, его смех в окружении поклонниц, едкий запах чужих духов на воротнике рубашки. Все, что я так упорно отгоняла от своего воображения, вдруг обрело форму.

– Господибоже... – вырвалось шепотом, и я тут же прикрыла рот ладонью.

Мозг лихорадочно искал объяснение. Рациональное, глупое, абсурдное, любое... Но нет – джинсы точно принадлежали Дэниелу. Я сама не раз складывала их на полку после стирки.

Это были его джинсы. Его карманы. И его жизнь.

Сердце гулко стучало по вискам. В ушах стоял нарастающий звон. Я судорожно запихнула квадратики с латексом обратно в глянцевую коробочку, после чего сжала картон так, что хрустнули суставы. Хотелось выбросить в мусор, стереть из памяти, сделать вид, что находки никогда не было, но рука не поднималась, вопреки сильной дрожи и наворачивающимся гневным слезам.

Пальцы разжались, и блестящая коробка легла на холодный мрамор столешницы рядом с конвертом. Два секрета: один запечатан словами, другой – его молчанием. Два билета в противоположные друг от друга стороны, купленные в одной кассе.

В духовке с внезапным шипением лопнула кожица трески – горячий жир брызнул на стекло дверцы, оставив маслянистый след. Я вздрогнула и выключила таймер раньше, позволив рыбе допекаться остаточным жаром. Пусть бы вообще все шло своим чередом, без моего участия.

Я аккуратно вернула рукопись в конверт, с тем же стикером четырехлетней давности, стараясь не повредить уголки этого немого свидетельства. Смятую упаковку презервативов не стала прятать.

Не знаю точно, какую именно реакцию хотела увидеть в его глазах, когда он неизбежно случайно увидит ее. Испуг? Раздражение? Насмешку? Но я очень ясно понимала, что больше не хочу оправдывать его. Не хочу спасать, ловить или выдумывать ответы за него.

Отправив вещи в стирку, переложила рыбу на тарелки, машинально украшая зеленью. На столешнице уже лежали приготовленные заранее столовые приборы – массивные, старомодные. Подарок его матери на нашу первую годовщину.

Посмотрела на часы и поймала себя на том, что не хочу ни есть, ни открывать вино, дверь, рот, глаза. Ничего.

Все же налила воды в бокал. В горле пересохло, будто целый день хранила молчание, что было вполне близко к истине. Сделала глоток, прислушиваясь к тишине дома. Он дышал ровно, точь-в-точь как засыпающий рядом мужчина после ритуального «люблю» на финальном выдохе.

Треска остывала, как остывает правильное решение, если его слишком долго носить в себе. Взгляд то и дело цеплялся за конверт – безупречная форма моей вечной наивности, и смятый квадратик картона – искаженная в порыве отчаяния геометрия подозрений.

Мне было любопытно, что он скажет в оправдание.

И в то же время я не хотела слышать ни слова.

Где-то в глубине шевелилось странное облегчение, как ясность диагноза, который пусть и страшнее, но оказался честнее тумана бесконечно проглатываемых сомнений.

Я расставила тарелки в идеальной симметрии, затем резким жестом швырнула смятую упаковку презервативов на пустое блюдо. Минуту наблюдала это нелепое доказательство, покоящееся среди фарфора и салфеток. Главное блюдо несложившегося вечера.

Глупость. Издевка. Отчаяние.

С нервным смешком я вернула тарелку с рыбой на место, но продолжала стоять, ковыряя вилкой в золотистой корочке, украдкой поглядывая на картонный квадратик – своего единственного немого собеседника.

Часы на стене тикали безжалостно – десять минут, двадцать, сорок. Телефон молчал. Дэниел не спешил возвращаться.

Когда в дверь позвонили, сердце провалилось в пустоту. На пороге стоял сияющий улыбкой курьер с охапкой обещанных Дэниелом алых роз. Я рассеянно оставила росчерк на планшетке, и пышная масса цветов заполнила гостиную, вся такая чужеродно прекрасная – кроваво-красный бархат лепестков на фоне белой диванной кожи.

Вернувшись на кухню, я снова увидела презервативы на тарелке. Будто и не было моей рокировки с рыбой. Глупая пародия, неумелый фарс, но какой же отличный ракурс.

Я буквально замучила штопором бутылку вина, чувствуя, что без него мне сегодня точно не уснуть. Первый бокал пила медленно, второй – опрокинула залпом, и холодная волна, пробежав по венам, сменилась расходящимся теплом по телу, притупляя остроту мысли и боли. Жаль только, что от каждого последующего глотка вопросы только множились.

Выдохнув, убрала со стола все следы готовки и неудавшегося ужина. Навела порядок руками, когда голова уже отказывалась справляться, а чемодан задвинула вглубь кладовки, подальше от глаз.

Третий бокал вина наливала особенно щедро, оставив пустую бутылку на столе рядом с заготовленным для мужа немым укором. Подхватила конверт с рукописью, тяжелый как камень, но знакомый, как шрам на коленке от падения с велосипеда. И, не оглядываясь, поднялась наверх.

Сон не шел. Простыни липли к коже паутиной бессонницы, сплетенной из беспокойного ворочания в постели. Вино лишь раззадорило пульс, но не принесло такого нужного забвения.

Смакуя напиток мелкими глотками, я цеплялась за самые острые осколки воспоминаний: как ты регулярно заходил в тот крошечный магазинчик у кампуса, принося мне M&M's, кекс или карамельки в яркой обертке. Делал вид, что это случайность, но каждый раз твоя ладонь неизменно тянулась именно к тому, что я любила.

В памяти всплывали простые, на первый взгляд, детали: тесная комната в общаге, заваленный конспектами и книгами стол в библиотеке, ночные просмотры фильмов на ноутбуке. Легкие разногласия, переходящие в смех, прижатая к твоему плечу, и наивная уверенность, что все это – лишь оттенки дружбы.

А еще кинотеатры с дешевым попкорном и скрипящими креслами, где твои безудержные комментарии к происходящему на экране заставляли меня смеяться громче, чем позволяла тишина зала. На нас всякий раз поглядывали с соседних рядов, а ты прикладывал палец к губам, становясь серьезным, хотя сам едва мог сдержать улыбку. И все это ощущалось как наш маленький заговор против остального мира.

На театральных семинарах Оливии Вуд ты нарочно сбивал с толку однокашников, с целью намеренно вызвать мою улыбку. Даже мое раздражение тебя радовало – любая моя реакция была лучше равнодушия. Простые радости – кофе с булочками, картошка фри, щедро политая кетчупом, и бургеры по воскресеньям – казались тогда вечными. Наша дружба балансировала на грани, а влюбленность пряталась за молчаливыми переглядываниями.

А потом за одно лето моя жизнь перевернулась.

Вместо скрипучих кресел – красные дорожки. Вместо булочек и гамбургеров из кафе на углу – ужины в ресторанах со звездами Мишлен. И съемочные площадки и номера в отелях вместо дешевых декораций театральной сцены колледжа.

С Дэниелом жизнь стала похожей на сказку. Он умело оборачивал реальность в красивую оболочку: роскошные платья, дорогие украшения, улыбки для фотографов, завтраки с видом на Эйфелеву башню. Красивые дома, поездки, знакомство со знаменитостями, возможность жить в мире, где все сверкает и кажется подвластным. Он был тем мужчиной, что держал меня за руку на ковровых дорожках, целовал под вспышками камер, говорил слова, от которых сердце снова и снова замирало.

С непривычки это ослепляло. Для него же такая жизнь была естественной. Он дал мне то, о чем я когда-то даже не смела мечтать. И все же иногда за этим блеском ощущалась пустота.

В заботливо спрятанных воспоминаниях юности мы все еще оставались с тобой в тесных комнатах и осенних парках Чикаго. В реальности – просторные залы, безупречный гардероб, идеально спланированные вечера, и любящий мужчина, к которому жадно тянулся весь мир.

В его глазах читались восхищение и нежность. Дэниел оберегал, заботился, и с ним я училась жить в этом новом для меня мире. Любовь, отгремевшая в таблоидах первый год после переезда в Лондон, зрела с каждым днем. А воспоминания о тебе звучали тихим эхом, по-прежнему отзывавшимся внутри. И любовь была другой на вкус: с запахом кофе из пластикового стаканчика, с пометками карандашом на полях книги, с твоей улыбкой и шершавой ладонью, крепко сжимавшей мои пальцы, и с поцелуем на губах под первым снегом.

Часы показывали полночь, когда внизу щелкнул замок и хлопнула дверь. Он задержался дольше чем на два часа.

Спустя пару минут, половицы тихо скрипнули под его шагами. Недолго думая, я зажмурилась и повернулась на бок, притворяясь спящей. Внезапно все вопросы показались лишними и перехотелось выяснять отношения. Уподобившись Скарлетт О'Хара, я позволила себе подумать обо всем завтра.

Дэниел застыл на пороге спальни, и я кожей ощущала его пристальный взгляд. Медленно приблизившись, он молча поправил одеяло, укрыв мои плечи, и удалился в ванную. Вскоре зашипела вода.

С плотно закрытыми глазами я видела его силуэт за матовым стеклом душевой: как вода стекает по линиям плеч, которые знала лучше, чем собственные руки, как он смывает с себя все маски, всю ложь, запах улицы и чужие взгляды. И все же чуждое чувство тяжести разрасталось в груди. Он был всего в нескольких шагах, но между нами вдруг выросла бездна. Я успела пересчитать удары своего сердца, слушала тиканье часов. В какой-то миг хотелось встать, открыть дверь ванной, закричать на него, потребовать объяснений, но я вцепилась в подушку, сдерживая накатывающие слезы, и осталась лежать.

Вода замолкла. Несколько мгновений тишины, затем мягкий скрип дверной ручки, едва слышный шелест полотенца, глухой шорох босых ног по ковру. Он двигался неторопливо, будто не чувствовал ни капли вины за собой.

Я глубоко и неслышно вдохнула, пытаясь на миг обмануть себя, что все по-прежнему, что я действительно сплю, но сердце билось слишком громко и, казалось, выдаст меня.

Край матраса прогнулся под его тяжестью, и я ощутила невесомое прикосновение кончиков пальцев – он осторожно откинул прядь волос, упавшую мне на щеку.

– Спи, любовь моя, – шепнул Дэниел почти беззвучно.

Он улегся рядом, откинувшись на подушку. Матрас медленно осел, повторяя очертания его тела, но вскоре его дыхание стало ровным и глубоким. Комната погрузилась в вязкую тишину, где каждый звук растворялся в гулкой пустоте, а алкоголь в моей крови диктовал такт этой мнимой гармонии, дирижируя ей, как случайный маэстро.