Part 7

— Это что ещё за новости? — бубнит под нос Юнги, натыкаясь взглядом на направляющегося к нему Намджуна.

В аэропорту подозрительно тихо и спокойно. Юнги приехал, как и предполагалось, заранее; успел выпить кофе, пройти новый раунд в игре на телефоне и даже вздремнуть. Настроение так себе: в сети ничего интересного, поговорить не с кем, ещё и невыносимо клонит в сон. Радует лишь то, что Чонгук с Тэхёном должны приземлиться с минуты на минуту. Что касается Намджуна... Скорее всего, он нарисовался здесь для того, чтобы встретить Тэхёна. Непонятно только, почему Юнги об этом никто не предупредил.

— Привет, — Намджун выглядит так, будто не спал пару суток.

— Я не знал, что ты придёшь, — вместо приветствия кидает тот.

— Я сам не знал.

Юнги отвлекается на толпу людей, тащащих за собой чемоданы, приподнимается на носочки и высматривает знакомые макушки, неосознанно пропуская последнюю намджунову фразу. По правде говоря, он и раньше Намджуна слушал не особо внимательно, так как не находил его интересным собеседником. Сейчас ему, заждавшемуся Чонгука и мечтающему о порции виски, о кровати и сне, тем более не до него.

— Тебя Тэхён позвал?

— Да, — отворачивая голову в другую сторону, отзывается Намджун. Интонация у него виноватая. — Можно и так сказать.

— С ними всё нормально? — Юнги списывает предположения о том, что Намджун врёт, на свою взволнованность за лучшего друга. — Я вчера весь день писал Чонгуку, а он меня игнорировал.

— Не в курсе, — тот присоединяется к разглядыванию прилетевших.

— Да? — Юнги внимательно всматривается в его профиль. — А со стороны кажется, что наоборот.

Намджун, как и Чонгук, не умеет врать. Но Юнги уверен, что тот не стал бы приезжать, если бы был осведомлён в том, что случилось что-то по-настоящему страшное, и у Чонгука с Тэхёном не вышло вернуться. Это должно утешать, по-хорошему, и успокаивать, вот только Намджун выглядит до странного обеспокоенным, нервным, а ещё очень грустным, и Юнги не знает к чему отнести его состояние – к каким-то личным проблемам или же к чему-то другому, что прямым образом касается сладкой парочки, возвращающейся из отпуска.

— Чонгук, — внезапно оповещает Намджун, тут же двигаясь к нему навстречу.

— Даже не думай лезть к нему обниматься первым, — на всякий случай предупреждает Юнги, ускоряя шаг и обгоняя Намджуна. — Хэй! — радостно кричит, подбегая к идущему с опущенной головой Чонгуку, и сразу обвивает его руками в приветственном жесте. — Ну наконец-то. Я без тебя чуть со скуки не умер, — Юнги отстраняется от него, продолжая держать за плечи, и заглядывает в глаза. — Изрядно же тебя вымотал перелёт… Выглядишь отвратительно, — он сочувственно поджимает губы и тяжело вздыхает. — А зануду ты где потерял?

В действительности Чонгук выглядит не отвратительно, а так, будто у него кто-то умер. Юнги уже видел его таким – в тот день, когда погибли его родители. Тогда на Чонгуке тоже не было лица, его взгляд был пустым и отсутствующим. Юнги боялся лишнее слово сказать, чтобы не сделать ещё больнее. Теперь же, видя его в таком состоянии вновь, ему боязно задавать даже элементарные «Что случилось?» и «Тебе плохо?».

— Он ушёл, — обессиленно отвечает Чонгук.

— То есть? — усмехается Юнги, начиная перебирать в голове различные варианты, вроде «За кофе» или «В туалет». — И долго нам его ждать? Я тут уже часа три ошиваюсь и…

— Юнги, — перебивает Чонгук. — Он совсем ушёл. Тэхён бросил меня, — Юнги ощущает ладонями, как того начинает потряхивать. — Он сказал мне… — Чонгук прерывается, бросая взгляд на стоящего рядом Намджуна, который морщит лоб в сожалении, и поворачивается обратно, смотря на Юнги тоскливо, с мольбой о помощи. — Уходи, Чонгук.

Юнги его слова кажутся глупой неудачной шуткой. Намджун им нисколько не удивлён.

— Живо в машину, — цедит сквозь зубы внезапно озверевший Тэхён и, подлетая к Чонгуку, с силой толкает его вперёд.

Чонгуку приходится поддаться. Альтернативы сейчас попросту нет. Он прыгает в машину быстрее, чем успевает объяснить самому себе, зачем вообще довёл ситуацию до такого критического состояния, при котором другого выхода, кроме как идти на поводу у Тэхёна, у него не может быть.

— Ремень, — грубо прилетает со стороны водительского.

Тэхён дико злой, раздражительный; он дёргается с парковки слишком резко и за мгновение выезжает на дорогу, не дождавшись, пока Чонгук пристегнётся. Наверное, со стороны это выглядит так, будто он в ярости из-за того, что получил по лицу. На самом же деле, он свирепеет потому, что Чонгук из-за него подверг свою жизнь опасности.

Не то чтобы с Чонгуком это было впервые. И не то, чтобы он запаниковал, увидев здоровых мужчин, бегущих на него с недобрым выражением лица и такими же намерениями. Нет. Бывало страшнее. Но факт того, что его могли скрутить и увести, например, к Чимину, который точно не стал бы разбираться, как всё произошло на самом деле, правда встряхнул его стойкость. И подтолкнул к единственному правильному решению: ему нужно сбежать отсюда быстрее, чем его догонят эти амбалы в костюмах.

В кармане вибрирует телефон – наверное, звонит взволнованный Намджун или недождавшийся в баре Юнги, – но Чонгуку в данный момент совсем не до разговоров. Он с некоторым испугом наблюдает за тем, как Тэхён давит на газ и решительно, но сосредоточенно смотрит перед собой, всё сильнее сжимая пальцами руль, как плавно поднимается стрелка спидометра, и пытается мысленно оправдать его действия.

У Тэхёна определённо проблемы с контролем эмоций. Для Чонгука это наконец-то становится очевидным.

Трасса, на которую, спустя несколько минут быстрой езды и умелого маневрирования, вылетает Тэхён, полупустая; Чонгук этому, мягко говоря, не рад. Тот ведь и на обычной дороге гнал, как сумасшедший, едва не забыв о правилах, знаках и забив на препятствия. Что же он будет творить здесь? Чонгука мало волнует, что эта дорога ведёт неизвестно в каком направлении и что единственному человеку, у которого он может поинтересоваться, куда они всё-таки едут, не хочется говорить ничего. Его волнует только скорость, до которой Тэхён разогнал автомобиль. Скорость, которую Чонгук не может выносить спокойно.

Начинает сдавливать грудную клетку; не хватает воздуха. Чонгук с ужасом смотрит перед собой, провожая взглядом каждую машину, которую обгоняет Тэхён, и не может перестать думать о том, что его старая мечта «И умерли они в один день» очень близка к тому, чтобы сбыться. Тэхёну же, по всей видимости, вовсе не до рассуждений о смерти. Прямо сейчас, отдавая всё своё внимание дороге, еле заметно и совершенно неадекватно улыбаясь, продолжая вжимать педаль в пол, он похож на адреналинового наркомана. Он адаптирован, сконцентрирован, у него прекрасная реакция; Чонгуку со своего места видно, как с каждой секундой его дыхание учащается. Чонгук уверен в том, что, если бы тот повернулся к нему, он увидел бы его расширенные зрачки. И это не закончится хорошо, с этим нужно заканчивать. Тэхён не должен подчиняться своим психологическим зависимостям в присутствии Чонгука. Тот и сам далеко не стабилен.

— Скорость сбавь, — твёрдо произносит Чонгук, изо всех сил стараясь скрыть дрожь в голосе.

Тэхён лишь ухмыляется. И сильнее давит на педаль.

Страшно. Чонгуку по-настоящему страшно ощущать, как из-за бешеной скорости его вжимает в спинку кресла, как колотится сердце и умирает всё внутри от внушения, что это конец, что они точно разобьются. И он понятия не имеет, как действовать дальше и о чём орать Тэхёну, который всеми своими мыслями сейчас явно не здесь. Как спустить его на землю?

— Останови машину, — то ли умоляет, то ли злится Чонгук.

Он ничего не хочет: ни говорить, ни обсуждать, ни слушать. Ни о чём другом, кроме как о собственной жизни, у него не получается думать. Если Тэхён не обманывал, если ему действительно было плохо и он не выдерживал, то можно понять его страсть к подобным вещам. Когда чувствуешь, что ты вот-вот умрёшь, тебе не приходит в голову грузить себя проблемами. Боль, какой бы она ни была – физическая или моральная – меркнет, отпускает полностью.

Но чего ради необходимо впутывать в свои игры человека, которого, как ты утверждал, ты всё ещё любишь?

— Тэхён, чёрт возьми! — кричит Чонгук, вцепляясь пальцами в дверную ручку. — Останови грёбанную машину!

Как ни странно, срабатывает. Отрезвлённый криком Тэхён принимается аккуратно снижать скорость, продолжая крепко держать руль, и с опаской косится на сидящего рядом и громко дышащего Чонгука. Вряд ли это паническая атака, пытается успокоить себя Тэхён. И страшится даже предположить, что подобный вариант имеет место быть.

На улице давно стемнело, асфальт едва освещают фонари; Тэхён сворачивает на первом же повороте и, отъехав от трассы на достаточно приличное расстояние, намеревается остановиться на обочине абсолютно пустой дороги, которая ведёт в буквальном смысле в темноту. Что там за ней – гадать совершенно не хочется. Тэхён предпочитает думать, что лес.

Дверь со стороны Чонгука резко распахивается, стоит Тэхёну только начать тормозить, и тот вылетает на улицу из хоть и крайне нерасторопно, но всё ещё движущейся машины. Чонгуку плохо. Его тошнит, ему нечем дышать, у него идёт кругом голова. Что это вообще было? Это такое наказание за удар? Или Тэхён просто бесповоротно свихнулся?

Сил на то, чтобы держать себя в прямом состоянии, катастрофически не хватает. Чонгук падает спиной на бок остановившегося автомобиля, сгибается чуть ли не пополам, опираясь ладонями о свои колени, и задыхается, задыхается, задыхается. Это не паническая атака и не нервный срыв. Чонгук истощён своим страхом. Он еле держится, почти падает, не в состоянии взять волю в кулак, а про себя умудряется смеяться от души, как безумец.

Всё это время он боялся не за себя. За Тэхёна. Чонгук уже давным-давно наплевал на свою жизнь. Так почему же он до сих пор не научился различать эмоции, которые он всегда подчинял себе, и чувства, которые всегда подчиняли его?

Чонгука постепенно, но верно отпускает. Чего не скажешь о Тэхёне. Он застёгивает на одну пуговицу пиджак, прячась от холода, за две секунды оббегает машину, проклиная по пути свой идиотизм и заодно эгоизм, а увидев наклонившегося вперёд и зажмурившего глаза Чонгука, спотыкается, едва не распластавшись перед ним на дороге.

Чонгук ведь, кажется, астматик. А Тэхён ни разу не доктор.

Но умеет соображать в таких ситуациях. Чонгук наверняка носит с собой ингалятор, нужно только найти его в рюкзаке, джинсах или… чёрт, у Чонгука ведь нет куртки с собой. На улице жутко низкая температура, Тэхён замерзает даже в рубашке с длинным рукавом и пиджаке. А Чонгук, как и всегда, стоит перед ним в одной футболке, несмотря на то, что ему точно есть, что надеть. Какого чёрта он так безалаберно относится к своему здоровью?

Тэхён выплывает из раздумий, вспоминая о том, что Чонгуку срочно нужно лекарство, и, подбегая к машине, дверь в которую открыта нараспашку, тянет руки к полупустому рюкзаку, упавшему с сиденья. На то, чтобы найти ингалятор, уходит всего несколько секунд; Тэхён сжимает его в ладони, как нечто поистине ценное, хлопает ресницами, не понимая, что с этой конструкцией делать, как ей пользоваться правильно, и решает просто вернуться к Чонгуку, надеясь на то, что тот всё сделает сам. Потому что у Тэхёна точно ничего не получится. Он разволновался так сильно, что потерял возможность рассуждать здраво и действовать интуитивно.

Ему становится ещё хуже, когда Чонгук, скинувший со своего плеча его ладонь, и отпихнув от себя протянутый ингалятор, который тотчас летит на асфальт, отрицательно мотает головой, отказываясь от помощи. И до Тэхёна доходит: то, что происходит с Чонгуком, – не приступ астмы. Чонгук задыхается из-за него. Из-за его неумения утихомирить эмоции и элементарно остыть, из-за этого эгоизма и мыслей о том, что ему было гораздо сложнее, чем тому, кого он бросил. Из-за рвущей на куски боли, от которой чёрт знает куда спрятаться.

Чонгук не должен платить за всё это убитыми нервными клетками. Он вообще ничего не должен.

Единственное, что хочется сделать сейчас, – укрыть его от холода. Тэхён снимает с себя пиджак, накидывая его на чонгуковы плечи, подходит совсем близко, чтобы помочь ему выпрямиться и сразу обнять, но в тот же миг оказывается схваченным за ткань рубашки и грубо припечатанным к своей же машине. Чонгук, поменяв их местами, крепко держит его, давя кулаками на грудь, и смотрит в глаза так, будто считает его конченным психом. Это не так уж и далеко от правды, Тэхён действительно сходит с ума, живя по большей части воспоминаниями о них. И, наверное, хорошо, что Чонгук не знает об этом. Он бы точно не смог это понять.

— Почувствовал? — хрипит Тэхён, пытаясь не отвлекаться на чонгуково восстанавливающееся дыхание, и так же, как и он, не отрывает взгляд от глаз напротив.

А тот и близко не представляет, о каких больных чувствах в очередной раз говорит Тэхён. Чонгук почувствовал только дикий, животный страх. Он чувствует его и сейчас, только уже не из-за быстрой скорости. Его пугают собственные желания. Тэхёновы губы, чёрт возьми, эти его губы... Чонгук зависим от них похлеще, чем Тэхён от адреналина.

Это невероятно глупо, особенно после всего, что сегодня произошло: после того, как Тэхён накричал на него, как унизил, не заступившись, как поддержал своим молчанием все вылитые желчью слова Чимина.

Может быть, так действует испуг, может быть, где-то глубоко внутри Чонгук свыкся с мыслью о том, что они оба сегодня умрут, но сейчас, находясь так близко, в нескольких сантиметрах от его лица, прислоняясь к его груди своей и ощущая, как бьётся его сердце, всё, что он хочет сделать, – поцеловать его. Пусть они скоро погибнут, пусть их никто не спасёт, Чонгук должен сделать это. Даже если в последний раз. Он должен следовать на поводу своей бредовой мысли.

А мысль в том, что Чонгук не может умереть, не почувствовав на прощание тэхёновы губы своими. А бредовая она потому, что никто из них не собирается расставаться с жизнью.

Чонгук касается его губ очень нежно, неторопливо. Тэхёну от этой чуткости, с которой тот целует, этой мягкости, осторожности будто выламывает рёбра. Он не заслужил такого отношения к себе. Чонгуку следовало размазать его по асфальту, избить до такого состояния, чтобы на языке чувствовался вкус крови, изувечить настолько сильно, насколько позволила бы физическая форма. Но не дотронуться до губ так бережно, ласково.

Всё встаёт на свои места, когда Тэхён понимает, почему Чонгук не отпускает его: это намного больнее, чем ударить. Тот ранит его глубоко и искусно, заставляет изнывать, подчиняясь целиком и полностью, и сдаваться, наглядно показывая, кто из них двоих здесь слабее. Но для Тэхёна это не имеет никакого значения, пока Чонгук любит.

Любит издеваться самым болезненным методом, отрывать вместе с кожей чувства. И забывать дышать, потому что слишком тяжело оторваться.

Тэхёну от этой уязвимости в его руках, этой хрупкости, слабости будто выламывает и все остальные кости тоже. Потому что Чонгук целует, как тогда. И скользит ладонями вверх, останавливаясь на тэхёновых горящих щеках, и шагает ещё ближе, зажимая тэхёновы руки между ними и обездвиживая его. Всё так ярко и искренне… Тэхён тонет в этом трепете, постепенно размякая, позволяет целовать себя ещё медленнее. И молится за то, чтобы это продлилось дольше. А Чонгук и не может остановиться. Как бы ни хотел, как бы ни понимал, что правильнее прекратить всё, – не может. Поэтому жмётся к нему только теснее, измывается над его губами с преступной чувственностью и ни о чём другом в данный момент не хочет думать.

Ни о деньгах, ни о предательстве. Ни о страданиях длиною в пять лет. Главное, чтобы Тэхён эти жалкие секунды был рядом и не отталкивал. Над остальным Чонгук погорюет попозже.

Вдалеке слышны звуки пролетающих мимо машин и завывания ужасно сильного ветра, на часах давно глубокая ночь, но обоим без разницы на то, что творится вокруг. Тэхён не хочет этого делать, но всё равно тихо мычит, призывая дать хотя бы короткую передышку, потому что голова уже кружится, губы опухли, а тело чересчур отзывчиво реагирует на каждое новое движение. Чонгук отстраняется. Он не спеша открывает глаза, дышит шумно, загнанно и только собирается посмотреть на Тэхёна, как тот прислоняется своим лбом к его и вцепляется в ткань футболки крепко, словно повторяя своё недавнее «Не отпущу». Чонгуку вновь хочется рассмеяться. Но ему не дают ни единого шанса.

— Почувствовал то, что чувствую я без тебя? — шепчет Тэхён, прокрадываясь руками вверх и кладя холодные ладони на его шею.

А ведь Чонгук всерьёз думал, что больнее уже некуда.

— Физическую и психологическую зависимости?

— Я соврал тебе, — Тэхён немного дрожит от ветра. Чонгук прижимает его к себе сильнее. — Я чёртов наркоман.

— Это не лечится, — говорит в его губы Чонгук. — Я пробовал.

Тэхёну очень холодно. И он надеется, что Чонгук поймёт это рвение стиснуть его в объятиях за плечи, уткнуться носом в его шею, и не отпихнёт от себя, сбежав в машину. Невозможно даже представить это, не говоря уже о том, чтобы позволить уйти. Чонгук понимает. Он перемещает руки на талию Тэхёна, обнимает его так, как, кажется, никогда прежде не обнимал, и дотрагивается до его виска своими губами, готовый отдать всё своё тепло.

Чонгук идиот и слабак, не уважающий себя самого ни на грамм. Тэхён ведь не оценит этого добра. Он согреется, улыбнётся фальшиво и бросит здесь дальше задыхаться. А Чонгук, как дурак, как глупый преданный щенок, вновь простит, вновь подпустит к себе и вновь согреет. Потому что он не умеет различать эмоции, которые всегда подчинял себе, и чувства, которые всегда подчиняли его. Не умеет держать под контролем свою любовь.

— Это было небезопасно для тебя, — Тэхён во время произнесения слов касается губами кожи чонгуковой шеи. — Если бы я заступился за тебя перед Чимином, он бы не оставил это просто так. Он подонок. Ему неизвестно, что такое чувство меры, — Чонгук приоткрывает глаза и пустым взглядом пилит пространство перед собой. — Поэтому мне пришлось защитить тебя, сделав вид, что я на его стороне.

— И сколько он платит тебе? — подбирается к уху Чонгук.

— Что? — Тэхён непонимающе морщит лоб.

— За секс, — уверенно отвечает Чонгук. Тэхён, оторвавшись от его шеи, заглядывает ему в глаза. — Сколько стоит твоё тело?

По Тэхёну его слова бьют мощно. Он стоит в полном оцепенении, с потрясением на своём прекрасном лице, не моргает практически, а его губы дрожат – то ли от холода, то ли от недоумения из-за услышанного. Чонгук на мгновение жалеет о том, что озвучил свои предположения. Тэхён же жалеет о том, что услышал их.

— Как ты… — начинает он и запинается, громко сглатывая, но не разрывая зрительный контакт. — Как ты смеешь думать о таком?

— О чём ещё я, по-твоему, должен думать?

А ведь Тэхён всерьёз надеялся, что больнее уже некуда.

Он отпускает слишком быстро: выпутывается из объятий и стремительно удаляется, огибая машину и направляясь к водительскому сиденью. Произнесённое Тэхёна задело, это трудно не заметить даже в темноте и с расстояния. Он идёт, поникнув головой, осунувшись, и обнимает себя, выглядя при этом совсем отчаявшимся, потерявшим последнюю надежду. И Чонгука не должна терзать совесть из-за этого, он просто сказал то, что с момента их встречи крутилось у него на языке. Но всё происходит с точностью наоборот. Чонгука ею разъедает.

Тэхён ничего не говорит. Ни «садись», ни «поехали», ни банальное зазывающее «Чонгук». Он молча садится за руль, молча заводит двигатель и молча стоит на месте, дожидаясь, пока Чонгук догадается, что они уезжают, и разместится на пассажирском, захлопнув за собой дверь. Чонгуку по-настоящему жаль, он не хочет даже подходить к Тэхёну, не то чтобы садиться в его машину. Но выбора у него сейчас нет. Да и Тэхён, как бы ни был оскорблён, никуда без него не уедет. Поэтому Чонгук так же молча присаживается на сиденье, молча отворачивается от Тэхёна и молча смотрит в окно, наблюдая за тем, как они трогаются с места и выезжают на уже знакомую трассу.

Думы о том, что Тэхён – главный злодей, уходят из головы так же стремительно, как туда заявились. Тэхён, по всей вероятности, не предавал Чонгука ради денег. Он пытался уберечь его от проблем. Пусть это и звучит неправдоподобно, однако Чонгук всё равно склонен верить. Тэхён отреагировал на его «сколько стоит твоё тело?» слишком резко. Эта его реакция очень о многом говорит.

Они оба сегодня переборщили и облажались с выводами. Ещё неизвестно, кто больше. Чонгук корит себя, продолжая мысленно считать уличные фонари, и подмечает, что Тэхён не превышает разрешённую скорость. Видимо, опять пытается сберечь. Только теперь от эмоционального перенапряжения. Не произносит и слова, обижается, делает вид, что находится в салоне один, но ведёт автомобиль так, чтобы у Чонгука не было повода вновь бояться разбиться.

Вся дорога до дома, в котором находится квартира Намджуна и Чонгука, проходит в тишине; никто не пытается начать разговор, извиниться или объясниться. Тэхён останавливается во дворе, прямо около входной двери, и смотрит перед собой через лобовое, расслабленно держа руку на руле. Обсуждать случившееся нет смысла – оба сейчас на эмоциях. Рациональнее перенести обмен рассуждениями на потом, это очевидно как для первого, так и для второго.

Я почти раскрошился, вдруг вспоминает Чонгук. Видишь? Моё лицо, руки, плечи… Там под футболкой ещё хуже. Ожоги совсем не заживают. Горят немыслимой болью, напоминая, как полыхала моя кожа, стоило тебе прикоснуться к ней.

Ожоги давно уже зажили, кожа от старых напоминаний перестала полыхать. А Чонгук всё равно продолжает крошиться. Ему чертовски мало Тэхёна, пусть тот и мерзавец, он нуждается в его присутствии в своей жизни. Чонгук, наверное, смог бы простить ему всё, если бы Тэхён только намекнул на то, что хочет сбежать с ним куда-нибудь и начать всё заново. Но не стал бы. Не потому, что слишком гордый, а потому, что уже сыт по горло своими страданиями и не вынесет его предательства ещё раз.

— Уходи, — еле слышно говорит Тэхён.

Нет. Не прогоняй меня снова.Чонгук никогда не осмелится сказать это вслух. У него вырываются лишь сухие, грубые фразы, которыми можно унизить или оскорбить. Он держится апатичным и бесчувственным, не позволяет Тэхёну разглядеть то, как кровоточат его раны, какой он на самом деле безвольный, а сам чертовски нуждается в его понимании, поддержке, помощи.

…Каждую грёбанную секунду меня разрывает в лохмотья этой болью. Но это ничего, Тэхён. Я потерплю. Я потерплю, правда. Я не хочу перестать ощущать тебя. Я просто не могу позволить тебе вновь бесследно исчезнуть.

Чонгук нуждается в чём угодно, только не в просьбе уйти.

— Тэхён...

— Уходи, Чонгук, — повторяет тот ещё тише.

Чонгук готов поклясться, что это тэхёново «уходи» бьёт по ним обоим гораздо сильнее, чем то, пятилетней давности.