Часть 17. Оживший труп

Моё тело медленно соскользнуло по стенке вниз. Курильщик выкинул камень прочь, пока пацаны схватили меня за ноги, за руки, и положили на землю. Я знала, что сейчас меня будут либо насиловать, либо бить, но сказать что-либо было уже невозможно. Со лба струями лилась кровь, стекая по волосам и щекам. Я перестала понимать, как дышать, и получалось лишь хрипеть, изображая дыхание. Они окружили меня в раздумьях, решая, как будет поступить лучше. Лёжа на земле я бегала взглядом по их лицам, пытаясь запомнить, но не получалось, даже разглядеть их было непосильной задачей.

—Ну? — Спросил один из них, глядя вниз.

И вдруг Курильщик с силой пинает меня. Тело пронзила невозможная боль, пинок пришёлся на почку. Я развернулась на бок, свернувшись калачиком со стоном, это была наилучшая и самая безопасная поза. Шайка не стала долго ждать, меня начали пинать толпой. Пинки прилетали всюду, было больно, и что-то похожее на крики вырывалось из меня. Одежда рвалась, а во рту скапливалась кровь. У меня не было ни сил, ни возможности сопротивляться. Мозги больше не работали, перед глазами не было ничего. Крики в один момент стихли.

Издевательство продолжалось неизвестное количество времени без перерыва. Минуты три, может больше. Я потеряла ориентацию во времени.

—Хорош! — Крикнул Курильщик, обозначая окончание процесса.

Мне удалось развернуться на спину, я подумала, что всё закончилось, нужно лишь немного полежать, чтобы я смогла дойти обратно в палатку... Но меня усадили, как куклу. Тогда проскользнула мысль о том, что хотят помочь, это была надежда.

Кто-то резко прижал к горлу шнурок от ботинка, стоя сзади. Я попыталась сделать вдох, хотя это было уже невозможно. Много времени не понадобилось...

Лагерь. Ночь. Авторская речь.

Пацан убрал от неё шнурок, когда хрипы затихли, и Чернова сразу упала. Она уже не сможет жить. На шее синяя полоса, которая медленно начинает багроветь. Ей на лицо грубо бросили орудие убийства, и дальше слышались лишь удаляющиеся шаги.

Тело Юли бездыханно лежало на земле. Глаза закатились, губы приоткрылись, и со рта текла кровь. Вся одежда была в ней же, да ещё вперемешку с грязью. Было множество дыр, ткань не выдержала, в прочем, кожа тоже. Под формой сочились рваные раны.

Её убили зверски, соблюдая все сиротские каноны и традиции, никто даже не собирался делать скидку на то, что она девочка.

Шайка бежала к себе в палатку.

—Ну вот, а вы говорили, что уходить пора... Вышла ведь, не зря ждали. — С улыбкой говорил удовлетворенный Моряк.

—Да если б её ещё хоть немного задержали там, то надо было бы валить, это однозначно. — Ответил Гагара.

—Закройтесь...

Тем временем у Антона...

Мужчина потягивал остатки холодного чая из стакана, не брезгуя даже того, что из него пила Юля. Подполковнику хотелось обсудить всю ситуацию с Пашей, да только кладовщик уже давно спал. Он был наслышан о том, что произошло. Вообще, эта новость сразу же прогремела тревожным звоном среди всех взрослых лагеря, и не давала покоя ни одному. История сложилась весьма странная. Как маленькая, и по весу, и по росту девчонка могла уложить огромного лба, который больше неё раза так в два? А главное — за что?! Они из двух разных отрядов, находящихся на противоположных сторонах лагеря, и пересекаться могли разве что в столовой, и то мельком! Как кто-то кому-то мог успеть насолить?

Всё было слишком запутанно. Допрос, который и допросом-то назвать сложно ничего не дал, ни шагу назад, ни шагу вперед не случилось. Документы стопочкой лежат в кабинете начальства, остаётся одиннадцать часов, и приказ будет подписан, Чернову спустят вниз.

Самое ужасное в этом то, что расстрел принесёт за собой много последствий. Её брат — авторитет, может захотеть отомстить, и в лагере начнётся необратимый процесс убийств и смертей, будет хлеще, чем в чуму.

Антон держал в голове лишь одно, то, что девчонку стоило продержать подольше, ещё пять минут стали бы решающими, дали бы ту информацию, которой так не хватает сейчас. Но идти за ней и продолжать расспрос поздно и глупо, пусть спокойно уходит в палатку, диалог продолжится уже завтра.

Он медленно поднялся с места, отставил стакан с чаем в сторону и двинулся к выходу на улицу, пальцами пытаясь вытащить пачку папирос из кармана брюк. Вишневецкий открыл дверь, вышел и сделал пару шагов вперёд. Закурил. Ожидание завтрашнего утра было каким-то нехорошим, затяжным и неприятным. Ночь  была тихая и тёплая, без осадков, а потому мужчина решил, что прогуляться будет не лишним.

Медленным, спокойным шагом Антон шагнул за угол, идя к задней части своего домика. Мысли возвращались к прошлому, к колонии, в которой он сидел, к серым шконкам, ободранным стенкам, мерзким кашам в столовой, таким-же мерзким соседям по камере.

Взгляд гулял по земле, и когда мужчина зашёл уже совсем назад, то глаза задержались на каком-то странном, чёрном мешке, при том довольно большом. Сердце забилось быстрее. Чем это может быть, что оно тут делает и кто мог подкинуть это нечто сюда? Сделав три быстрых шага навстречу неизвестному объекту, удалось разглядеть труп, и папироса выпала из пальцев на влажную траву. Это её труп. Труп Юли.

В панике Антон подбежал к ней и сел сверху, приложил пальцы к сонной артерии, судорожно проверяя пульс. Прочувствовать пульсацию не удавалось ни на шее, ни на запястье. Мужчину пробило жаром, когда на пальцах он ощутил что-то жидкое и горячее, очевидно, кровь. Ни сама Рысь, ни её кровь не успели остыть, значит она убита недавно. Кем? Почему он не слышал её криков? А кричала ли она вообще?

Оторвавшись от неё Вишневецкий не медля ни секунды побежал в санчасть, звать медиков...

***

Лагерь. Ночь. От лица Юли.

Я начала ощущать глухую боль, которая, будто-бы витками, начинала становиться всё сильнее и сильнее с достаточно большой скоростью. Хотелось открыть глаза — никак. Дышать — тоже не выходит. Всё тело словно онемело, даже пальцы не гнулись и очень замёрзли. Я не понимала, что произошло, почему так? Не удавалось ничего вспомнить.

Минуты шли, а у меня так и не получилось задышать. На горло будто давила чья-то ладонь.

Вдруг, вдалеке послышались шаги. Громкие, быстрые, всё ближе и ближе, кто-то бежал.

—Вот она! — Голос Антона пронзил слух резко.

От испуга я сделала громкий, сиплый, глубокий вдох, прогибая спину. Пальцы согнулись непроизвольно из-за пронзительной боли, лёгкие обожгло изнутри, как огнём, а с горла свалились незримые руки, что душили и сжимали, как в тисках...