Глава 20. Финал. Я люблю тебя, Айзек

Тащить бесчувственное тело Пагсли по лесу было адским трудом. Он был не так уж и тяжел, но совершенно безвольный, как тряпичная кукла. Айзек нес его на плече с нечеловеческой легкостью, его дыхание оставалось ровным. Я бежала рядом, держа его за ноги, иногда спотыкаясь о корни и задыхаясь от напряжения странной, растущей внутри пустоты. Наш путь, освещенный лишь бледной луной, отдавая синими блесками, казался бесконечным.

Когда мы наконец ввалились в хижину, сбив дверь плечом, Франсуаза и Тайлер уже ждали. Лицо Франсуазы было напряженным, но решительным. Тайлер бледным и злым. Они не задавали вопросов. Увидев наше ношу, Тайлер молча кивнул в угол, где уже лежала груда тяжелых, ржавых цепей. Франсуаза бросила ему толстые кожаные ремни.

- Надежно. От души, - только и сказал Айзек, сгрузив тело Пагсли на пол с глухим стуком.

Тайлер и Франсуаза набросились на него. Их движения были резкими, эффективными, лишенными сомнений. Цепи зловеще звенели, ремни скрипели, затягиваясь на запястьях и лодыжках юноши. Франсуаза завязывала узлы с такой силой, что ее пальцы побелели.

- Всё прошло без проблем? - спросила Француаза.

- Конечно, - кивнула я, сразу обращая внимание на Найта.

- Я пошел переодеваться, - бросил Айзек, уже срывая с себя красный пиджак. - Лина, со мной.

Я кивнула и последовала за ним в нашу комнату. Дверь едва успела закрыться, как он начал говорить, срывая с себя остатки вечернего костюма. Его слова лились быстро, четко, лишенные обычной витиеватости.

- Уэнсдей. Она умна, но предсказуема. Без руки она ничто. Поэтому на встречу она придет с ней. - Он натянул свою прежнюю рубашку, его движения были точными. - Тайлер будет в кустах. Его задача как раз и будет моя рука. Как только он ее схватит, хватай девчонку сзади. Она привязана к ней. Это наше преимущество.

Я торопливо стаскивала с себя бархатное платье, чувствуя, как ткань, еще хранившая тепло бала, цепляется за кожу.

- А дальше? - спросила я, натягивая практичные штаны и кофту.

- Дальше хороним Уэнсдей. Окончательно. - Он сказал это так же просто, как если бы говорил о погоде. - Франсуаза будет стоять на страховке. Неподалеку. После этого сразу в башню Яго. К аппарату. К финалу.

Он посмотрел на меня, и в его глазах не было сомнений. Только холодная, отточенная решимость. План был ясен, как чертеж.

Мы вышли обратно. Картина в главной комнате заставила меня внутренне содрогнуться. Пагсли очнулся. Его привязали к тяжелому дубовому стулу так, что пошевелиться он мог разве что головой. Во рту у него был грубый кляп из свернутой тряпки. Его глаза, дикие, полные ужаса и непонимания, метались по комнате, от Тайлера к Франсуазе, от меня к Айзеку. Он хрипел, пытаясь что-то сказать, но издавал лишь глухие, булькающие звуки.

Айзек прошел мимо него на кухню, будто того не существовало. Он что-то искал в старом буфете. И нашел. Он достал оттуда завернутый в пожелтевшую бумагу.. Бутерброд. Тот самый, толстый, нелепый, с толстым слоем не пойми из чего пасты. Тот самый, которым Пагсли пытался кормить его, когда Айзек был «зомби». Он держал его в пальцах, рассматривая с легким презрением.

Затем он подошел к Пагсли. Спокойно, без лишних слов, он вытащил кляп из его рта. Пагсли судорожно вдохнул, губы его дрожали.

- Ты.. Что вы.. - Он не успел договорить.

Айзек с силой, но без злобы, засунул ему в рот тот самый бутерброд. Пагсли захлебнулся, закашлялся, крошки разлетелись.

- Жуй, - холодно сказал Айзек. - Тебе силы понадобятся. Ты же любишь делиться едой. И энергией.

Это была не злоба. Это была.. издевка. Унизительная констатация факта: ты был глуп, ты пытался приручить то, чего не понимал, и теперь пожинаешь плоды.

Я стояла, скрестив руки на груди, и наблюдала. Я видела, как взгляд Пагсли, полный паники, нашел меня. Он смотрел на меня. Не на монстра, а на меня. На ту самую Лину, с которой он иногда болтал в библиотеке, которой доверял свои подростковые переживания. В его глазах читался немой вопрос: «Почему?» И обвинение: «Я думал, ты мой друг».

Меня пронзило острое, ядовитое чувство вины. Он был не виноват. Он был просто мальчишкой, ярким, шумным, немного эгоцентричным продуктом своей ужасной семьи. Но он был причастен. Причастен кровью. И в нашей черно-белой, сведенной к простым уравнениям вселенной мести, этого было достаточно. Достаточно, чтобы использовать его как батарейку. Достаточно, чтобы предать.

Я выдержала его взгляд. Не отвела глаз. Потому что если я сейчас отведу взгляд, это будет слабостью. А слабость в нашем деле смерти подобна. Я сжала губы и дала своему лицу остаться каменной маской. Пусть видит в ней монстра. Пусть ненавидит. Так проще. Для него. И для меня.

Айзек повернулся к нам.

- Идем. Время пришло.

Мы вышли в ночь. Тайлер схватил цепь, прикованную к Пагсли, и грубо дернул. Юноша, пошатнулся и пошел, спотыкаясь, его ноги подкашивались. Мы двинулись вглубь леса, маленький, мрачный кортеж.

***

Прошло около получаса, прежде чем мы достигли нужной поляны. Место, где стоял наш старый дуб, теперь казалось сценой. Луна, выйдя из-за туч, заливала все холодным, голубым светом.

Айзек на этом фоне выглядел не от мира сего. Его бледная кожа отсвечивала голубым, черты лица казались вырезанными из мрамора каким-то безумным скульптором. Он стоял неподвижно, а Тайлер подвел к нему Пагсли и передал цепь к нему в руки.

Мы молча разошлись по позициям. Франсуаза скрылась в тени на противоположной стороне поляны, ее силуэт испарился за старинным памятником. Тайлер, метнулся в густые заросли молодого ельника справа. Я же присела за широкий, покрытый мхом пень в паре десятков шагов от Айзека. Мое сердце билось громко, но руки были сухими и холодными. Я наблюдала.

В этом синем мерцании, с лицом, застывшим в маске ледяной решимости, он был невероятно красив. Красив своей чужеродностью, своей абсолютной, безжалостной целеустремленностью. Он был похож на темного ангела, сошедшего с небес не для благой вести, а для окончательного приговора. И я, затаив дыхание, поклонялась этому идолу.

Тогда мы услышали шаги. Твердые, неспешные, хрустящие по мерзлой листве. Из леса вышла Уэнсдей. Она была в своем обычном черном облике, ее лицо было бледным и невозмутимым, как всегда. Но в ее глазах, острых, как лезвия, читалась настороженность. Она шла одна.

Я тут же перевела взгляд на пространство за ней, вглубь леса. И увидела. Вещь. Отрубленная Рука Айзека. Она не просто была рядом с Уэнсдей, как обычно. Она была.. вооружена. В ее пальцах был зажат небольшой, изящный арбалет, уже взведенный, с тонкой, смертоносной болванкой в желобке. Рука держала его уверенно, как опытный лучник.

Холодок пробежал по спине. Я перевела взгляд на Тайлера. Он тоже увидел. Наши взгляды встретились сквозь редкие ветки. Он кивнул мне один раз, коротко и резко. Его глаза сузились, все его тело было напряжено, как у пружины. Я поджала губы, снова глянула на Руку. Она двигалась плавно, синхронно с Уэнсдей, прикрывая ее спину.

- Верни мне брата, - раздался голос Уэнсдей. - Вернись в свою нору и сдохни там. Я знаю, что ты сделал с папой.

Я сжала зубы. Слышно было не столь хорошо, но что-то, до меня долетало.

- Но погиб то я. - Цепи на Пансли завенчали.

Пролетали ещё какие-то слова, за которым последовал следующий момент. Я увидела легкое движение за спиной Уэнсдей. Рука плавно приподняла арбалет, наведя его прямо в Айзека. Я затаила дыхание.

Раздался тихий щелчок спуска. Стрела вылетела с проворством змеи.

Айзек даже не пошевелился всем телом. Он лишь резко поднял левую руку, на которой была надета та самая, старая, потрепанная кожаная перчатка. И поймал стрелу на лету. Легко, будто ловил падающий лист. Он замер, глядя на тонкий металлический стержень, а затем тихо рассмеялся. Звук был леденящим.

- Я.. Ты меня впечатлила, - произнес он, продолжая пропускать смешок и разглядывая стрелу. - Морочишь мне голову, а верная рука готовится стрелять.

Именно тогда с той стороны, где прятался Тайлер, раздался легкий, но отчетливый хруст ветки. Уэнсдей инстинктивно обернулась на долю секунды. Этого было достаточно.

Я резко встала и как тень, метнулась вперед. В тот же миг из ельника вырвалась фигура Тайлера. Он двигался с неожиданной ловкостью и яростью. Его рука молниеносно схватила парящуюся на ветке Вещь. Арбалет упал. Галпин, не теряя ни мгновения, сунул бьющуюся, извивающуюся конечность в небольшую, но прочную стеклянную коробку с металлической защелкой, которую он держал в другой руке. Защелка захлопнулась с глухим звуком. Рука забилась внутри, как пойманная птица, но выбраться не могла.

- Попался! - прошипел Тайлер, его лицо исказила торжествующая ухмылка.

Все это произошло за считанные секунды. Я же в это время уже подбежала к Уэнсдей сзади. Она начала было разворачиваться, осознав потерю, но было поздно. Я обхватила ее одной рукой за талию, прижав к себе, а другой поднесла к ее горлу нож, который Айзек дал мне перед выходом. Лезвие, холодное и острое, коснулось ее бледной кожи.

- Не двигайся, - прошептала я ей прямо в ухо. - Пожалеешь.

Она замерла, но не от страха. Думаю, от ярости. Ее руки вцепились в мою руку, пытаясь отодвинуть лезвие, но моя хватка, закаленная годами ожидания и одержимостью, была сильнее. Она не могла вырваться. Я улыбнулась, чувствуя, как ее тело напряжено, как струна.

Айзек тем временем наблюдал за сценой с холодным, забавляющим любопытством. Тайлер подошел к нему, держа перед собой коробку с Рукой.

- Вот только она не твоя, - тихо, но отчетливо произнес Айзек, глядя на Уэнсдей. - Она моя.

Я почувствовала, как вздрогнула девушка в моих руках. Я наклонилась ближе, чтобы мои слова прозвучали отчётливо:

- В ту ночь твои родители прикончили его.. Не всего.

Айзек слабо кивнул, и на его губах тоже играла та же победная улыбка. Он присел на корточки перед коробкой, которую Тайлер держал. Он заглянул внутрь, словно рассматривая редкий экспонат.

- Я был очень удивлен, увидев свою правую руку в Уиллоу Хилл, бегающую отдельно от меня, - задумчиво проговорил он. - А ведь да Винчи ничто без своей правой руки. Мартиша отрубила ее. Из-за этого всё вышло из-под контроля и взорвалось.

В моей голове, как кадры из старого, разорванного фильма, замелькали воспоминания той ночи. Яркая вспышка, крики, запах гари и озона, его тело, и потом - долгие, пустые годы. Тридцать лет я жила, чтобы сейчас чувствовать этот момент. Чувствовать тяжесть ножа в руке, тепло чужого тела, которое вот-вот перестанет быть теплым, и леденящее спокойствие его голоса. Это был наш триумф. Медленный, жестокий и абсолютный.

- Скачет напряжение, - отвлек меня голос Айзека. Он по-прежнему смотрел на коробку. - Видимо, Руку и оживил.

- Ну, в твоем случае, часть приятнее целого, - сдавленно выдавила Уэнсдей. Ее голос стал хриплым от того, что я слегка надавила лезвием в этот момент посильнее.

- Открой, - скомандовал Айзек Тайлеру.

Тот щелкнул защелкой и откинул крышку. Его левая рука метнулась вперед и схватила Вещь. Он держал ее в воздухе, и та бешено извивалась, пытаясь вырваться.

Я почувствовала, как все тело Уэнсдей напряглось, она рванулась вперед, пытаясь вырваться у меня, словно ее собственная конечность звала на помощь. Но я вцепилась в нее мертвой хваткой, прижала сильнее, пригнув ее голову так, чтобы она могла видеть то, что сейчас произойдет.

Айзек поднес бьющуюся Руку к своему правому запястью. Там, где у обычного человека была кисть, у него заканчивался гладкий, аккуратный шрам. Он совместил срез на Руке со своим запястьем. Казалось, они были созданы друг для друга. А так собственно, и было.

Затем, не отрывая взгляда от соединения, он свободной левой рукой достал из кармана пиджака с помощью телекинеза, обычную нить и длинную, тонкую иглу. Но он не стал брать их в руку. Они поднялись в воздух. Игла, управляемая его волей, метко вонзилась в плоть его собственного запястья, затем в плоть Руки. Он «шил» быстро, методично, без единого выражения боли на лице. Это было сюрреалистичное и жуткое зрелище: отрубленная конечность, пришиваемая к телу силой мысли, под холодным лунным светом на лесной поляне. Никакой крови. Только ровные, аккуратные стежки, ложащиеся сами собой.

Последний узел был затянут. Игла и нить упали на землю. Он смотрел на нее. Потом медленно, с видимым усилием, сжал пальцы в кулак. Сухожилия на тыльной стороне кисти напряглись. Кулак сжался крепко, уверенно.

- Теперь я готов, - произнес он, и в его голосе впервые за вечер прозвучало чистое, безудержное удовлетворение.

Именно в этот момент Уэнсдей резко наступила мне на ногу и рванулась вперед, выскальзывая из ослабшей на мгновение хватки. Она сделала шаг к Найту, но он даже не взглянул на нее. Он просто поднял свою новую, только что пришитую правую руку и сжал воздух перед собой.

Уэнсдей замерла на полпути, ее собственные руки взметнулись к горлу. Невидимые тиски сжали ее. Ее оторвали от земли. Она зависла в воздухе, беспомощно дергаясь, лицо начало синеть от нехватки воздуха.

- Семье Аддамс, - произнес кудрявый четко, глядя на нее, - сегодня конец.

- Конец, - тихо, но внятно повторила я, все еще чувствуя боль в ноге и след ее ногтей на своей руке.

Айзек повернул голову и посмотрел на меня. И улыбнулся. Настоящей, широкой улыбкой, в которой было все: и тридцать лет боли, и торжество, и обещание. Он протянул свою левую руку и положил ее мне на плечо. Его пальцы сжались, и это прикосновение было тяжелым, властным и бесконечно родным. Он утверждал нашу связь, нашу победу, наше соучастие.

Затем он повернулся обратно к Уэнсдей. Он поднял ее выше и перенес по воздуху туда, где под старым дубом зияла темная яма - его старая могила, место, откуда он восстал.

- Ты первая, - сказал он, и в его голосе не было ни злобы, ни сожаления. Только констатация.

И он опустил руку.

Уэнсдей, все еще сдавленная невидимой силой, плавно, как марионетка на невидимых нитях, понеслась вниз, в черную пасть могилы. И как только ее ноги коснулись дна, земля вокруг зашевелилась. Не руками, не лопатами. Корни старого дуба, толстые, как удавы, и тонкие, как проволока, ожили. Они поползли из стенок ямы, обвивая ее ноги, талию, руки. Они затягивали ее в земной объятья с тихой, неумолимой силой природы, повинующейся его воле. Это было не похоже на магию в привычном смысле. Это было управление самой сутью места, его памятью, его местью.

Уэнсдей не кричала. Она только широко раскрыла глаза, полные того же ужаса и непонимания, что были у Пагсли. И затем земля и корни сомкнулись над ее головой. Поляна снова затихла. От могилы не осталось и следа, лишь слегка взрыхленная земля под дубом, которая через мгновение осела, став неотличимой от окружающего грунта.

Она исчезла. Бесследно. Первая ласточка нашей мести была поглощена самой землей, которая тридцать лет хранила его тело.

Айзек опустил руку. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Пагсли и далеким уханьем совы. Он повернулся от могилы, его лицо было спокойным, почти отрешенным.

- Есть дела поважнее, - произнес он, и его голос прозвучал в ночной тишине звонко и четко. - В башне Яго.

Он подошел к Пагсли. Юноша забился, пытаясь отодвинуться, но цепи не давали ему пошевелиться. Найт наклонился, его глаза холодно сверкнули в лунном свете.

- Наконец-то твоя жалкая жизнь обретет смысл, - сказал он.

Аддамс попытался что-то выкрикнуть, но из его горла вырвался лишь бессвязный хрип. Айзек уже отвернулся, не удостоив его дальнейшего внимания.

Мы двинулись к краю поляны, к старому памятнику, за которым пряталась Франсуаза. Она вышла из тени, ее лицо было бледным, но глаза горели лихорадочным блеском.

- Ну как? - тихо спросила она, и ее взгляд сразу же упал на брата.

В ответ он просто поднял правую руку, сжатую в кулак, и медленно разжал пальцы, демонстрируя полную, живую кисть. Он пошевелил пальцами - плавно, уверенно.

Франсуаза ахнула, прикрыв рот ладонью. Потом радостный, срывающийся крик вырвался у нее наружу, и она бросилась к брату, обхватывая его за шею. Они стояли в обнимку посреди ночного кладбища - сестра, прижимающаяся к груди воскресшего брата, а он, чуть склонив голову, разглядывал свою воссоединенную руку поверх ее плеча. Это была картина странной, болезненной семейной близости, оплаченной кровью и предательством.

Я наблюдала за этим, и что-то холодное и тяжелое шевельнулось у меня внутри. Я перевела взгляд на лицо Айзека. На нем не было той мягкости, которую я иногда ловила, когда он смотрел на меня. Было.. принятие. Спокойное признание этой связи, этого долга.

Когда я взглянула на Тайлера, я увидела его.. Странный довольно таки взгляд. Возможно, ему не дано было понять такую простую, братскую любовь.

- Пора, - прервал объятие Айзек, мягко, но твердо высвобождаясь из рук сестры.

Мы направились к задней стене. Айзек провел рукой по грубой кладке, нашел невидимую глазу защелку, и часть стены с тихим скрипом отъехала. Старый потайной ход, ведущий прямо в башню Яго.

Внутри пахло сыростью и плесенью. Мы шли по узкому коридору, освещаемые лишь холодным сиянием.

Наконец мы вышли к маленькому, ржавому лифту, чудом еще работавшему. Он взвизгнул и с дрожью повез нас наверх.

Когда дверь лифта открылась, мы вышли не в темницу, а в самую настоящую лабораторию. Огромную, круглую залу под стеклянным куполом. Но все здесь было покрыто толстым слоем пыли и гигантскими, призрачными покрывалами, скрывавшими очертания машин. Казалось, время здесь остановилось три десятилетия назад и замерло в ожидании.

Айзек замер на пороге, его взгляд скользил по знакомым контурам.

- Все сохранилось, - произнес он, и в его голосе прозвучало легкое удивление. - Чудно.

- И как мы починим эту рухлядь? - мрачно поинтересовался Тайлер, оглядывая замерший хаос.

Айзек медленно повернул к нему голову, и в его глазах вспыхнул тот самый, дикий, одержимый огонек, который я так любила.

- Не мы, - поправил он, и его голос обрел металлический отзвук. - Я сам.

Он поднял левую руку. И лаборатория ожила. Покрывало с огромного, старинного проигрывателя в углу сорвалось само собой, и игла опустилась на пластинку. Из раструбов динамиков грянули мощные, торжественные, зловещие первые аккорды «Токкаты и фуги ре минор» Баха. Музыка заполнила пространство, став саундтреком к пробуждению монстра.

Айзек не останавливался. Он двигался по кругу, его рука описывала в воздухе широкие, властные жесты. Покрывала срывались с огромных генераторов, со стеклянных колб, со столов, заваленных инструментами. Пыль взметалась клубами. Детали, валявшиеся на полу, сами поднимались в воздух и занимали свои места на схемах и креплениях. Это был танец. Танец абсолютного контроля, безумного гения, повелевающего материей силой мысли и воли. Он был в своей стихии. Он был богом в этом храме забытой науки.

Я наблюдала, затаив дыхание, и сердце мое колотилось не от страха, а от восхищения. Таким я любила его всегда - не сломленным, не зомби, а этим: могучим, неумолимым, трансцендентным. Он творил чудо на моих глазах, и в этом чуде не было места сомнению или жалости. Была только совершенная, ледяная красота разрушения и созидания, слитых воедино. Я могла смотреть на него вечно.

Когда круг был завершен, Айзек остановился в центре залы и поднял руку вверх, к огромному, сложному агрегату под самым куполом - систему лазеров излучателей. По его воле механизмы пришли в движение. Раздался нарастающий гул. Лампы, спрятанные в аппаратуре, загорелись, залив комнату пульсирующим, фиолетовым сиянием. Башня Яго пробудилась.

Айзек резко опустил руку и слегка пошатнулся, сделав шаг назад. На его лбу выступили капельки пота - первый признак настоящей физической усталости, который я видела у него с момента его «воскрешения». Я мгновенно оказалась рядом, коснувшись его плеча.

- Все в порядке?

- Да, - он кивнул, отдышавшись. Его взгляд был ясным, переполненным энергией. Он повернулся к Франсуазе и Тайлеру.

- Займитесь источником питания.

- Он кивнул в сторону Пагсли, которого Тайлер все еще держал на цепи.

Затем он посмотрел на меня.

- Вперед.

Мы поднялись по узкой винтовой лестнице на антресольный этаж. Отсюда открывался вид на всю залу внизу. Посередине площадки стояла кушетка, над которой были нацелены несколько меньших, но не менее сложных лазерных излучателей. Напротив неё массивный, металлический стул с кожаными ремнями и шлемом, опутанным проводами. Это был трон для Пагсли - место, где из него будут выкачивать жизнь. А на против всего этого, вместе взятого, располагался пульт управления, сложная консоль с мигающими лампочками, рычагами и экранами.

Именно к нему мы с Айзеком и направились. Он сразу же погрузился в работу, его пальцы затанцевали по клавишам и регуляторам с лихорадочной скоростью. Его лицо было сосредоточено, губы плотно сжаты.

- Я ждал этого тридцать лет, - прошептал он, и в его голосе не было ностальгии. Был голод. Нетерпение хищника, наконец-то загнавшего добычу в угол.

Я смотрела на него, и внутри все замирало и пело от этого безумия. Оно было частью его, как и механическое сердце. И я любила и то, и другое. Я была готова принять и его геняя, и его монстра. Ради этого момента.

Француаза подошла к кушетке, проводя рукой по холодной коже, будто проверяя готовность инструмента. Тайлер подвел Пагсли к стулу и начал пристегивать его ремнями с жестокой, методичной эффективностью. Пагсли уже не сопротивлялся. Он был в ступоре, его глаза остекленели от ужаса.

И тогда я услышала голос Франсуазы. Она говорила тихо, но в странной тишине, наступившей после установки оборудования, ее слова прозвучали отчетливо. Она смотрела на Айзека.

- Айзек.. Пора.

Я нахмурилась. О чем она?

- Ну же, - продолжила Франсуаза, и в ее голосе прозвучала какая-то... нетерпеливая, почти хитрая нота. - Ты же обещал.

Я украдкой взглянула на Айзека. Он на долю секунды оторвался от консоли. Его лицо было пустым. Абсолютно пустым, как чистый лист. В его глазах не было ни расчетов, ни страсти, ни даже обычной ледяной ясности.

- В чем дело? - спросила я, чувствуя, как по спине пробегает ледяная мурашка.

Айзек рванулся с места так резко, что я отпрянула.

- Мы здесь не ради Франсуазы. - бросил он.

И в тот же миг его рука дернулась в сторону Тайлера, который как раз закончил возиться с Пагсли. Невидимая сила схватила парня и потащила по воздуху, прямо к кушетке. Тайлер вскрикнул от неожиданности, замахал руками, но был бессилен. Он шлепнулся на кушетку, и прежде чем он смог сообразить, что происходит, ремни на запястьях и лодыжках сами защелкнулись, приковывая его намертво. Айзек сделал это одним плавным, безжалостным движением.

Я застыла с расширенными глазами, не в силах осознать картину.

Франсуаза подошла к голове прикованного сына. Ее лицо было бледным, но спокойным. Нежным.

- Тише, сынок, - прошептала она, гладя его по волосам, пока он вырывался, уставившись на нее полными ужаса глазами. - Меня уже не спасти. Я это знаю. А ты.. У тебя ещё есть второй шанс. На настоящую жизнь. Без этой тени, без этого проклятия.

Тайлер что-то кричал, умолял, отрицал, но ее лицо оставалось непроницаемым. Она смотрела на Айзека с безоговорочной верой. Она была готова отдать сына вместо себя.

Я смотрела на этот трагический, безумный семейный сговор, и меня охватил холод. Несмотря на всю неприязнь между Айзеком и Тайлером, он согласился. Помогал сестре в этом.

Найт уже вернулся к пульту. Его пальцы летали по кнопкам с лихорадочной скоростью безумного пианиста. Его глаза горели нечеловеческим светом.

Крики Тайлера, смешанные с хрипами Пагсли, заполнили лабораторию. Я не могла оторвать глаз от Айзека. От этого красивого профиля, от сосредоточенности на его лице. Он был в экстазе. В аду своего собственного творения.

И вдруг он замер. Его взгляд оторвался от экранов и устремился к Франсуазе. Она смотрела не на сына, а на вход на антресоль, откуда мы пришли. Ее лицо стало напряженным.

- Похоже, у нас гости, - тихо сказала она.

Айзек медленно облизнул губы, но его руки не остановились. Он дотянулся до главного, большого, красного тумблера.

- Неважно, - прошептал он. И нажал.

Раздался оглушительный гул, втрое громче прежнего. Лазеры над Тайлером ожили, и между их наконечниками ударила ослепительная, бело-голубая молния. Она била прямо в его грудь, заставляя его тело выгибаться в немой гримасе агонии. Одновременно с этим шлем на голове Пагсли засветился изнутри тем же ядовитым светом. Юноша забился в конвульсиях, его крик превратился в нечеловеческий визг. Две жизни, два потока энергии - один яркий и живой, другой темный и выжатый - столкнулись в эпицентре сложной аппаратуры Айзека.

Он стоял у пульта, залитый фиолетовым светом своих машин, и смотрел на это. На своё творение в действии. Он впитывал его. Казалось, он сам был частью цепи, проводником этой чудовищной энергии. Его новая правая рука слегка дрожала.

Он отошёл от прибора и побежал к перилам, чтобы глянуть вниз на сестру, которая предварительно уже спустилась, для проверки «гостей». Я осталась стоять там же.

И тут все пошло не по плану. Я услышала со стороны лестницы лёгкий, металлический стук. Найт стоял ко мне спиной и не слышал этого. Я и в принципе в шоке, как этот краткий звук донёсся до меня сквозь крики.

Возможно, это была уловка, чтобы отвлечь. А возможно, кто-то неаккуратен. И этот кто-то..

Из темного проема лестницы, словно черный призрак, выплыла фигура.

Уэнсдей.

С топором. Мило.

Она была потрёпанной, но живой. Как? Скорее всего я упустила одну важную персону. Агнес, которая, наверное и вскрыла все наши планы.

- Останови это. Или в следующую секунду прекратит существование твоя жизнь.

- Чёрт с два. Наслаждайся зрелищем. - Я натянула ухмылку, внутри чувствуя огонь. Аддамс смогла выбраться, порушить первую часть плана. Каков шанс, что она сможет сделать это со второй?

Словно услышав мои мысли, девчонка начала идти к кушетке с Тайлером, чьи глаза бегали то с меня, то на неё. Я быстрым шагом рванула к ней, заметив боковым зрением, что Айзек обернулся на нас. Уэнсдей было уже, замахнулась топором под крик Галпина о мольбе убить его, как Айзек перехватил её телекинезом. Снова. Он поднял её одной лишь рукой вверх, металлическое оружие с грохотом рухнуло на пол.

- Не лежалось в могиле? Тогда, попробуй полетать с высоты. - Хмыкнул Айзек, собираясь уже навести руку в сторону окна, как раздался крик Француазы внизу, и сердце, хоть и не настоящее, но полное братской любви среагировало в ту же секунду. Он опустил Уэнсдей, которая теперь рухнула на пол, а сам метнулся к перилам. Я обернулась к нему, замечая на нём нахмуренный взгляд, который быстро сменился спешкой, и спуском вниз по лестнице.

Я слышу странный звук сзади и поворачиваюсь назад к Аддамс, ещё не зная, что ждёт впереди. Обернувшись, мне хватает долю секунды, чтобы успеть отойти как можно дальше от летящего на меня топара.

Он не попал в меня, лишь прошёл прямиком лезвием по плечу, создавая там теперь открытую, кровоточащую рану. Я машинально накрываю её другой рукой, чувствуя одновременно и острую, и взбудораживающую меня боль. Дыхание участилось.

Я вижу, что Уэнсдей уже успела отстегнуть руку Тайлера, а сама начала бежать к своему брату. Момент, и мои глаза наполняются отражением хайда, в которого благодаря своей бывшей любви, теперь смог превратиться Тайлер.

Он был ужасен. И одновременно.. Забавным. Но больше всего в нём сейчас было злости. Я не думала что могу быть причастна к ней, пока он не замахнулся на меня своей.. Лапой? Или рукой? Было уже без разницы, ведь перелетев антресоль, последнее что я запомнила - это то, как рухнула на пол первого этажа, а голос Айзека, кричащего моё имя, раздался где-то далеко. Слишком далеко.

***

- Лина, очнись, ну же! Лина!

Я чувствовала как меня трясут за руки. Как веки приподнимаются и пытаются разглядеть в размытие что-то родное. Что там так громко кричало и так вкусно пахло. Я смогла разглядеть его. Айзека. Он был так взволнован, и явно ему не нравился тот факт, что я провожу время в небытие. Поэтому ради него я должна очнуться.

Поддавшись вперёд сразу же хватаюсь за голову. Почувствовала резкую боль где-то в лобной части. А помимо неё и в области плеча. Должно быть потеряла не мало крови, но хотя бы очнулась.

- Очарование, ты меня слышишь?

Слабо киваю, но не уверена в своих же жестах.

- Пошли. Уходим через спуск вниз, пока Аддамсы бегают где-то вместе.

- Хорошо, - чуть с хрипотцой говорю, но хотя бы что-то.

Найт помогает подняться мне на ноги и вместе, под его опорой он приводит нас действительно к спуску.

- Лезь, давай. Ты первая.

Отказываться, несомненно, бесполезно. Он бы всё равно заставил, да и времени нет. Но я, готова в любом случае, жертвовать собой, ради его. Даже если это состоит в обычном таком действии, как кто первый спустится. Потому что никто не знает, успеет ли второй.

Я уже догадалась, что сейчас произойдёт. В точности как 30 лет назад. Хоть и тогда я не была здесь. Я видела со стороны. Аддамсы отвлекли меня тогда, они задержали меня и не дали вовремя прийти к нему. К моему Айзеку. Не дали даже и шанса спасти его. Оставили лишь мне воспоминание ввиде взрыва башни. Теперь я всё ощущаю прямо сейчас, будто кто-то отмотал плёнку назад, чтобы я смогла что-то изменить.

Стоит парню только залезть прямиком под люк, как тут же происходит жданное.

Раздался звук, от которого лопнули стекла на всех сторонах башни. От которого заложило уши, но не надолго. От которого хотелось одновременно и улыбнутся, и заплакать. Тишина. Это был конец.

- Надеюсь, взрыв был достаточным, чтобы они все там подохли. - Без какого смущения или эмоций, тихо говорю Айзеку, поднимая на него взгляд. Он продолжал стоять на лестнице, чуть ли не упираясь потрёпанными кудряшками в люк. Было слышно как он сглотнул и взглянув на меня, я увидела в его карих глазах блеск. Счастья? Радости? Или.. Грусти?

- Надеюсь, - Кинул он, открывая люк, но не выходя из прикрытия. - Лежат.

- Думаешь.. Без сознания или.. Замертво? - Я стояла на нижних ступеньках, разглядывая его потрёпанное пальто сегодняшним вечером.

- Думаю второе. Или..

- Что?

Найт закрыл люк и спустился на пару ступень ко мне вниз.

- Как ты себя чувствуешь?

Я нахмурилась, не дождавшись ответа.

- Я в порядке, Айзек, что с ними?

- Пагсли ещё дышит. Остальные не знаю.

- Может оставим так?

Айзек замер. Он посмотрел в темноту наверху, и по его профилю, резкому в свете, пробивавшемуся сквозь щели, было видно, как идет внутренняя борьба. Не сомнение, а скорее, пересчет вариантов. Его мозг, всегда работавший с невероятной скоростью, анализировал новые данные: взрыв, возможные последствия, состояние целей, наши ресурсы. Я видела, как его челюсть сжимается, как глаза сужаются.

- Айзек? - тихо позвала я. - Что с тобой?

Он медленно обернулся, и в его взгляде, обычно таком ясном и бездонном, я увидела нечто совершенно новое. Не холодный расчет, а трещину. Глубокую, болезненную трещину, из которой сочилось что-то темное и тяжелое.

- Франсуаза, - произнес он, и его голос был хриплым, лишенным всякой интонации. - Она мертва.

Словно ледяная вода хлынула мне в грудь. Я застыла, вцепившись в холодные перила лестницы. Не Франсуаза. Его сестра. Последний живой родственник. Та самая, ради которой он начал этот адский путь тридцать лет назад. Та, которую он, в конечном счете, не смог спасти. Даже тем ужасным способом, который задумал.

Я не думала. Я поднялась на одну шаткую ступеньку, обхватила его за плечи и прижалась к нему, к его холодному, пропахшему дымом и озоном пальто. Он не ответил на объятие сразу. Он стоял неподвижно, как статуя. Но через мгновение его голова опустилась, и лоб уперся в мою шею. Он не плакал. Он просто стоял так, отдавая тяжесть этой потери, этой последней, сокрушительной неудачи.

- Нам нужно уходить, - прошептала я ему в ухо, гладя его по спине. - Прямо сейчас. Здесь больше ничего нет. Ничего, кроме воспоминаний и боли. Все пошло не по плану. Дальше может быть только хуже.

Он глубоко вдохнул, и его дыхание было неровным. Потом он отстранился. Его лицо снова стало каменным, но в глазах оставалась та самая, зияющая трещина. Он кивнул. Один раз. Коротко и резко.

- Согласен.

Мы спустились в самый низ, в сырое подземелье башни. Он вел меня, крепко держа за руку, его шаги были твердыми, но я чувствовала легкую дрожь в его пальцах. Мы шли по давно забытым тоннелям, пахнущим плесенью и сырой землей, и каждый шаг уносил нас дальше от ада, который мы сами разожгли. Мы вышли на поверхность далеко за пределами школы, на старом, заброшенном участке кладбища. Там, где несколько часов назад Франсуаза стояла в тени памятника, ожидая нас.

Теперь памятник был пуст. Луна, вынырнув из-за туч, освещала его холодным, безразличным светом. Мы подошли ближе. Парень тяжело опустился на каменное основание памятника. Я села рядом, плечом к плечу, чувствуя, как холод камня проникает сквозь ткань. Он молча положил руку мне на шею, его пальцы, все еще холодные, медленно, почти машинально начали перебирать пряди моих волос. Это был нежный жест, но в нем не было страсти. Была потребность в контакте, в подтверждении того, что не все потеряно. Что кто-то остался.

Я опустила голову ему на плечо, закрыв глаза. Усталость накрыла меня волной - физическая, душевная, абсолютная.

- Я так устала от всего этого, Айзек, - прошептала я в тишину кладбища. - Мы были слишком одержимы. Местью, прошлым, этой.. Чертовой идеей все исправить. И вот к чему это привело.

Я говорила не со злостью, не с упреком. Просто констатируя факт, как когда-то делал он. И в моем голосе слышалась не грусть, а пустота. Пустота после бури.

Он помолчал, его пальцы на секунду замерли в моих волосах.

- Да, - тихо согласился он. Его голос был низким, уставшим, лишенным привычной стальной уверенности. - Одержимость.. Это единственный двигатель, который у меня был. Без нее я был бы ничем. Но она же и сожгла все вокруг. Включая.. Её.

Он не назвал имени. Не нужно было.

- Я потерял одного из двух самых любимых людей на свете, - добавил он еще тише, и в этих словах прозвучала вся глубина его нечеловеческой, странной, но от этого не менее реальной боли.

Я приподняла голову с его плеча и встретилась с ним взглядом. Луна освещала его лицо, подчеркивая бледность, тени под глазами, жесткую линию губ. Но в его глазах, в этих бесконечно глубоких карих глазах, я увидела не только потерю. Увидела отражение. Мое.

- Да-да, ты второй человек, - произнес он, словно отвечая на мой немой вопрос. Я и так знала ответ, но никогда не плохо знать, что это всё ещё так. Его губы тронула слабая, уставшая, но настоящая улыбка. Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Его губы были прохладными и мягкими. Этот поцелуй был печатью. Признанием. Причастием.

Я слабо улыбнулась в ответ и снова опустила лоб на его плечо, на этот раз чувствуя не только усталость, но и странное, хрупкое облегчение. Груз все что перед нами предстояло снят. Жаль, что всё произошло именно так. Не по той тропе, которую мы мысленно все вытаптывали и старались придерживаться.

Почему-то, именно этот момент мне показался необычайно особенным.

- Я люблю тебя, Айзек, - прошептала я в ткань его пальто. Слова вышли сами, легко и просто, как будто ждали этого момента все тридцать лет.

Его пальцы на моей шее снова замерли. Потом его рука, сильная и уверенная, обхватила мою шею и мягко, но настойчиво приподняла мою голову, заставив снова посмотреть ему в глаза. В них не было ни насмешки, ни смущения, ни расчетов. Была лишь абсолютная, оголенная правда.

- Я тоже люблю тебя, Лина Каллен. - сказал он тихо, четко, глядя прямо в душу. - Всегда. Даже когда забывал, кто я. Что-то во мне.. Помнило. Это щелкало. Для тебя.

И затем он поцеловал меня. Не властно, не страстно, как в порыве одержимости. А глубоко, нежно, с той самой нежностью, на какую только был способен. Этот поцелуй был не началом чего-то. Он был концом. Концом долгой дороги, концом войны, концом ожидания. Он был тихим, темным, совершенным «да» в мире, полном «нет». В нем была горечь потерь и сладость обретенного, пусть и окровавленного, настоящего.

Когда мы разомкнули губы, мы просто сидели, прижавшись лбами друг к другу, дыша одним воздухом на холодном кладбище, под призрачным светом луны. Позади нас догорала башня его мечты и его безумия. Впереди была только непроглядная тьма неизвестного будущего.

Но мы были вместе. Не идеальные, не герои, не даже хорошие люди. Два сломанных механизма, два выживших монстра, нашедших друг в друге и якорь, и оправдание, и ту самую, странную, неправильную, но единственно возможную форму любви.

Он поднялся и протянул мне руку. Его новая, целая рука.

- Идем, - сказал он. - Куда-нибудь. Просто идем.

Я взяла его руку. Она была теплее, чем раньше.

Мы шагнули в ночь. Без планов, без целей, без прошлого. Только вперед. Вместе.

Повёрнутые спинойк дыму на горизонте, ко всему что произошло, а самое главное к Невермору. Который стал настоящим наследием.

Наследием Искры Айзека Найта.