Тайна

Джессика проснулась от мягкого покачивания своего гамака. Сквозь щели в стенах хижины пробивался бледный рассветный свет — ещё не золотой, не тёплый, а тот самый сероватый, который бывает, когда солнце только-только касается верхушек деревьев. В Глейде стояла тишина — та особенная, вязкая тишина, когда лагерь словно затаил дыхание перед началом нового дня.

Она потянулась, чувствуя, как мышцы приятно тянет после сна, и тихо выдохнула. На душе было спокойно — удивительно спокойно. Всё казалось простым, почти нормальным. Даже эти стены, пахнущие сыростью и деревом, даже гул лабиринта за каменными стенами где-то вдали — всё казалось частью чего-то знакомого, почти домашнего.

В голове невольно всплыли вчерашние слова Минхо:

«Рад, что ты осталась»

Они эхом прокатились по памяти, тёплым воспоминанием. Странно, как много могут значить всего четыре слова. Она улыбнулась, чувствуя, как по коже пробежала лёгкая дрожь — не от холода, а от чего-то другого, почти приятного.

Выбравшись из гамака, Джессика натянула ботинки, поправила волосы, заплела их в небрежную косу и направилась к картохранилищу. Под ногами тихо шуршала утренняя трава, прохладная роса впитывалась в ткань штанов. Воздух был свежий, густой, как после дождя.

Картохранилище встретило её знакомым запахом земли, пыли и металла. Внутри царил полумрак, лишь тонкие полосы света пробивались через стены, падая на деревянные ящики и наваленные в углу мешки с припасами. Она присела на корточки, достала блокнот и карандаш — привычный ритуал перед забегом. Несколько быстрых записей: маршруты, повороты, какие-то свои пометки, которые понимала только она.

Потом Джессика начала надевать снаряжение бегуна — лёгкий пояс с креплениями, перчатки. Движения были отточены, почти машинальные. В голове мелькала привычная собранность: сегодня — как всегда, новый день, новый путь, новые повороты.

Она уже собиралась пристегнуть ремень, когда услышала, как дверь позади скрипнула.

– Джесс? — донёсся мужской голос.

Джессика обернулась. В проёме стоял Бен. Он замер, будто не ожидал увидеть её здесь. В его взгляде промелькнуло что-то странное — удивление, растерянность, даже, может быть, испуг.

– Доброе утро, — сказала она, стараясь улыбнуться. Голос прозвучал спокойно. Она аккуратно закрыла блокнот и положила карандаш поверх.

Бен не ответил сразу. Он словно пытался подобрать слова. Его взгляд метнулся от её лица к снаряжению, потом обратно.

– Что-то не так? — спросила Джессика, нахмурившись.– Эм... Алби тебе ничего не сказал? — он моргнул, будто очнулся.– А что он должен был сказать? — она выпрямилась.

На лице Бена появилось то самое выражение, которое она не любила — когда человек что-то знает, но не хочет говорить. Словно тень пробежала по его глазам.

– Просто... — он почесал затылок, отвёл взгляд, — У тебя сегодня выходной. Алби так решил. Сказал, тебе нужен отдых.– Отдых? — переспросила она, удивленно замерев на месте.– Ну да. После вчерашнего, знаешь... подумали, что тебе стоит день пропустить, — Бен кивнул, всё ещё не глядя ей в глаза.

Её брови чуть сдвинулись. Внутри мелькнуло лёгкое раздражение — не из-за отдыха, а из-за его странного тона. Что-то в его голосе было не так, слишком натянуто.

Но потом она выдохнула. Может, и правда, просто усталость. Может, Бен сам только что проснулся и ещё не пришёл в себя.

– Ладно, — тихо сказала она, снимая ремень и аккуратно кладя снаряжение обратно на крючок, — Наверное, это и правда к лучшему, — она снова посмотрела на Бена, — Хорошего тебе дня, — добавила с лёгкой улыбкой.

Он чуть кивнул, но его взгляд остался настороженным.

Джессика почувствовала, как в груди лёгкая тень тревоги попыталась пробиться сквозь спокойствие, но она не позволила ей. Сегодня не день для подозрений. Сегодня можно просто дышать, просто быть.

Она вышла из картохранилища. За дверью её встретил утренний свет — теперь уже золотой, тёплый. Глейд постепенно оживал: где-то раздался смех, кто-то позвал с кухни, а над всем этим — тихий шелест листвы.

Она вдохнула полной грудью и пошла прочь, оставляя за спиной и снаряжение, и странный взгляд Бена, и всё, что могло испортить это утро.

***

Солнце уже стояло высоко, когда Джессика решила прогуляться до стройки. День был по-настоящему хороший — тёплый, тихий, наполненный запахом свежей древесины и звуками Глейда, который жил своей привычной суетой. Где-то смеялись повара, кто-то ругался возле сада, а где-то за стенами гремел лабиринт — далеко, почти неразличимо.

Она шла лёгкой походкой, чувствуя, как солнечные лучи скользят по коже. После утреннего разговора с Беном тревога будто растаяла. Всё, что оставалось, — просто день, просто покой.

Увидев Галли, она улыбнулась. Он стоял, как всегда, в центре площадки, рубашка засучена до локтей, на висках — пыль и пот, руки крепко держат молоток. Его сосредоточенность всегда вызывала у неё что-то между уважением и лёгкой насмешкой — он мог быть раздражающе серьёзным, но в этом и была его суть.

– Привет, Галли, — поздоровалась Джессика, подходя ближе.– О, глянь-ка, кто пришёл. Какая-то шанковка сегодня слишком счастливая, — Он поднял взгляд от балки, прищурился.– Просто хороший день, — ответила она, — И, между прочим, у меня выходной. Алби сам сказал, — Джессика усмехнулась, покачав головой.

На секунду Галли будто застыл. Его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем обычно. В лице промелькнула тень — странное выражение, почти такое же, как у Бена утром. Словно он тоже знал что-то, чего не знал никто другой.

–Эй, — она нахмурилась, — Че это у тебя с лицом?

Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но не успел.

– Галли, я вернулся! — раздался позади звонкий голос.

Они оба обернулись. К ним подошёл Даниэль, неся охапку досок. Он поставил их у стены и, выпрямившись, улыбнулся Джессике.

– Привет, Джесс! Не думал, что сегодня тебя тут увижу.– Привет, — ответила она, махнув ему рукой, — Просто решила проведать вас, раз у меня день отдыха.– Просто проведать? — уточнил он, всё ещё улыбаясь, — А я думал, ты опять за молоток возьмёшься.– Думаю, Галли будет против. Он говорит, что я всё делаю не по-людски, — Джессика хмыкнула, взглянув на Галли.– Ага, конечно, — фыркнул Даниэль, — ты всё делаешь отлично. Не слушай его, он просто зануда.– Скажи это ему, не мне, — Джессика усмехнулась.– Уже сказал, — подмигнул Даниэль, — Просто он не признается.– Вы закончили? Или мне напомнить, что у нас тут работа, а не чаепитие? — Галли шумно выдохнул, бросив взгляд на них обоих.– Чего ты такой угрюмый сегодня? — Джессика повернулась к нему, приподняв бровь.

Он на мгновение отвёл взгляд, сжал губы. И снова — то же самое странное выражение. На этот раз в нём было не раздражение, а растерянность... и что-то почти похожее на печаль.

– Всё нормально, — коротко ответил он, — Просто много работы.

Джессика посмотрела на него внимательнее. Что-то определённо было не так. Все сегодня — и Бен, и теперь Галли — вели себя так, будто вокруг витает какая-то невидимая тайна.

Она всё же решила не копать. Может, действительно просто день выдался тяжёлый. Ей-то легко рассуждать — у неё выходной.

– Ладно, — сказала она, тихо улыбнувшись. — Тогда я пошла. Не буду мешать вам работать.– Увидимся на обеде, — коротко кивнул Галли, уже отворачиваясь к доскам.

Она помахала им рукой и пошла прочь, чувствуя, как где-то глубоко внутри зарождается лёгкое беспокойство. Оно было неясным, неоформленным — просто ощущением, будто что-то в Глейде сегодня тихо сместилось. Всё те же лица, тот же свет, те же звуки — но что-то под ними было другим.

Джессика какое-то время просто бродила по Глейду.Она не могла найти себе места — словно сама тишина, ещё недавно казавшаяся умиротворяющей, теперь давила изнутри. Всё вокруг кипело жизнью: кто-то чинил забор, ребята таскали воду, слышались знакомые голоса, смех, стук молотков. Но ей всё это вдруг показалось чужим, будто она смотрит на лагерь со стороны.

Она прошла мимо сада, потом вдоль ограды, потом снова вернулась к центру. И только когда сама себе уже призналась, что просто не знает, куда податься, за спиной послышался знакомый голос:

– Эй, Джесс!

Она обернулась. По тропинке к ней шёл Фрай, таща два огромных мешка с овощами. Пот блестел на его лбу, рубашка прилипла к спине, а в глазах — как всегда, привычное доброе раздражение.

– Поможешь, а? — выдохнул он, останавливаясь перед ней, — А то эти шанки опять шляются где-то, помощи от них не дождёшься.

Джессика улыбнулась, чувствуя, как внутреннее напряжение немного спадает. Фрай одним своим присутствием мог поднять настроение. Кажется, что он был единственным в Глейде, кто ни о чем не парился.

– Конечно, помогу, — сказала она и взяла один из мешков. Тяжёлый, но терпимо.– Вот и славно, — кивнул он, облегчённо выпрямляясь, — Знал, что на тебя можно рассчитывать.

Они пошли вместе к кухне. Под ногами хрустел песок, в воздухе висел запах зелени и дыма от костра, где уже, кажется, кто-то пытался разжечь огонь для обеда.

– Ты, я слышал, сегодня без забега? — спросил Фрай, поднимаясь по ступенькам к кухне.– Ага, — ответила Джессика, ставя мешок у входа,— Алби сказал, что у меня выходной.– Ну хоть кто-то подумал о твоих ногах, — усмехнулся он, — Бегаете вы там как безумные.– Без этого никак, — усмехнувшись, сказала она, — А то бы уже давно свихнулась от скуки.

Фрай хмыкнул, доставая из мешка морковь.

– Ну, если хочешь, можешь помочь мне нарезать. Обед никто сам себе не приготовит, — сказал он, нарочито строго.– Ладно, шеф. Только не ругайся, если я порежу не по твоим поварским правилам, — Джессика вздохнула, но с улыбкой закатала рукава.– Да хоть зубами грызи, если получится вкусно, — рассмеялся он.

Они вместе взялись за работу. Джессика стояла у деревянного стола, резала овощи, а Фрай что-то помешивал в огромном котле. Из кастрюли поднимался аромат — густой, сытный, домашний. Вокруг гремела посуда, шипело масло, трещали дрова в очаге.

– Вот так, — сказал Фрай, пробуя суп и довольно кивнув, — Знаешь, Джесс, с тобой как-то спокойнее. Остальные то шутят, то спорят, а ты просто работаешь.– Может, потому что я сегодня не знаю, куда себя деть, — на её лице появилась легкая, растерянная улыбка– А что, скучно без лабиринта? — он взглянул на неё, чуть прищурившись.– Наверное, — призналась она после паузы. — Просто... странный день. Все ведут себя как-то не так.– Может, тебе просто кажется, — Фрай пожал плечами, — У всех свои заботы, — сказал он спокойно.

Джессика кивнула, хотя внутри понимала — нет, не кажется. Но всё же, стоя здесь, рядом с ним, среди запахов еды и звона ножей, это чувство неуверенности стало не таким острым. Кухня Глейда всегда умела возвращать ощущение нормальности, хоть и временной.

– Эй, Джесс, — сказал Фрай, ставя перед ней миску, — Попробуй-ка. Как тебе?

Она взяла ложку, зачерпнула немного и улыбнулась:– Отлично. Как всегда.– Ну вот, — довольно сказал он. — Значит, обед у нас сегодня будет на славу.

И пока Фрай снова взялся за кастрюлю, Джессика на мгновение замерла, глядя на то, как солнечные лучи пробиваются через щели в стенах кухни, играют в парах от супа и ложатся золотыми пятнами на стол.Мир будто на секунду стал совсем простым. Без лабиринта, без тайн, без странных взглядов. Только она, Фрай и запах готовящейся еды.

***

Джессика села за один из длинных столов, рядом с ней — Галли. На кухне шумно переговаривались ребята, кто-то смеялся, кто-то спорил из-за последней порции хлеба. Всё было как всегда — привычно, обыденно. И всё же внутри Джессики тянулось это ощущение... чего-то неуловимо не того.

– Ну, что скажешь? — спросила она, с хитрым видом глядя на Галли.– Что именно? — Он поднял на неё глаза, держа ложку.– Про обед! — улыбнулась Джессика, гордо выпрямившись, — Это я помогала Фраю готовить.– А-а, вот почему сегодня несъедобно, — Галли приподнял бровь, но уголки его губ дрогнули.– Эй! — возмутилась она, хлопнув его по плечу. — Между прочим, я спасла Фрая от гибели под мешками с овощами.– Ха, теперь понятно, почему он сегодня такой довольный, — усмехнулся Галли, делая вид, что обдумывает, — Хотя, может, ты просто перепутала соль с сахаром, и мы ещё не поняли, насколько плохо всё будет.– Очень смешно. Признайся, тебе вкусно, — Джессика закатила глаза, смеясь.– Ладно, — сдался он, — Вкусно. Даже слишком. Может, тебе и правда стоит бросить свои забеги и перейти на кухню, — на мгновенье его голос и взгляд стали серьезнее.– Только если ты будешь помогать мыть котлы, — парировала она.

Он усмехнулся, и на мгновение всё было легко, по-настоящему. Галли, когда хотел, умел быть не только ворчливым строителем — за этим упрямством всегда пряталась простая, тёплая человечность.

Но потом Джессика, не задумываясь, спросила:– А где Ньют? Что-то его не видно сегодня. Он обычно первый за столом.

Улыбка мгновенно сошла с лица Галли.Он словно окаменел. Ложка застыла в его руке, взгляд на секунду стал пустым.

– Не знаю, — ответил он слишком резко.– Эм... ну, может, занят чем-то? — Джессика замерла.– Сказал же, не знаю, — Он пожал плечами — быстро, как будто хотел поскорее закрыть тему.

Голос стал грубым, даже хриплым. Он отвёл взгляд, словно боялся, что она заметит что-то в его глазах.

Джессика нахмурилась, растерянно глядя на него.Что с ним? Снова это выражение — то же самое, как утром у Бена. Та же растерянность, та же тихая печаль, будто все вокруг знали о чём-то, чего не знала она.

– Всё нормально? — спросила она тихо.– Да, — коротко бросил он и поднялся со скамьи, — Мне надо идти.

Она не успела ничего сказать — он просто развернулся и ушёл, растворяясь среди людей.Джессика осталась сидеть одна.Звук голосов вокруг словно притих, отдалился. Ложки стучали о тарелки, кто-то смеялся, кто-то спорил — но всё это доносилось до неё будто сквозь воду.

Она смотрела на спину Галли, пока тот не скрылся из виду, и чувствовала, как внутри нарастает тяжёлое, липкое беспокойство. Мысли путались, цеплялись друг за друга, словно отказываясь складываться во что-то внятное.Почему они все сегодня такие? Бен, Галли... теперь ещё и Ньют куда-то пропал.Что происходит?

Джессика провела рукой по лицу, глубоко вздохнула.

— Перестань, — тихо прошептала она себе. — Просто глупости. Ты загоняешься.

Но даже эти слова не помогли.Где-то внутри всё равно шевелилось — то самое чувство, будто за ней тянется невидимая тень, будто Глейд живёт своей жизнью, от которой её вдруг отстранили.

Она подняла взгляд на солнце, ослепительно яркое, и ощутила, что этот день, каким бы тихим он ни был, становится всё тревожнее.

После обеда Джессика долго сидела на месте, уставившись в стол, будто надеясь, что мысли сами уложатся в порядок.Но они не укладывались.Они роились, крутились, мешались — словно внутри неё гудел тихий, но неумолимый звон тревоги.

Она встала.Если кто-то и мог расставить всё по местам, то это Ньют.Он всегда умел слушать, всегда говорил спокойно, без осуждения. И если что-то происходит, он точно знает.

Решив не тянуть, Джессика направилась к огороду. Там обычно был Ньют — среди грядок, аккуратно поливая растения, проверяя ростки, ругаясь на тех, кто ленился. Это место всегда ассоциировалось у неё с покоем — с чем-то простым, честным, настоящим.

Пахло влажной землёй, солнце пригревало спину, воздух дрожал от тепла.Она заметила его сразу: светлая голова, опущенная вниз, медленные движения, привычная сосредоточенность. На секунду у неё вырвался облегчённый выдох — вот он, тот самый Ньют, у которого всегда есть ответы.

– Ньют! — позвала она, подходя ближе.

Он поднял голову, но не сразу улыбнулся.Его глаза... в них было что-то не то. То же самое странное, что она видела утром у Бена и потом — у Галли.Взгляд — будто извиняющийся. Немного отстранённый, усталый.

– Привет, Джесс, — тихо сказал он. Голос был мягкий, но будто потухший.

Внутри у неё всё похолодело.Она сделала пару шагов вперёд, стараясь держать голос спокойным.

– Я искала тебя. Думала, хоть ты не будешь таким же... странным, как все сегодня.– Странным? — он нахмурился, будто не понял.– Да, — выдохнула она, садясь рядом на край грядки, — Бен утром вёл себя как будто... не знаю, будто боится мне что-то сказать. Потом Галли... точно так же. И теперь ты, — она посмотрела прямо в его глаза, — Что происходит, Ньют?– Ничего не происходит, Джесс. Просто... день тяжёлый, — парень отвёл взгляд, проводя рукой по земле, будто ища, чем занять пальцы.– Не ври, — сказала она резко, — Я вижу. Все сегодня ходят с лицами, как будто умер кто-то. Я не дура.– Никто не умер, — тихо ответил он, но даже в этой фразе что-то дрогнуло.

Он на секунду опустил взгляд.И в этот момент его лицо стало таким — болезненно мягким, полным сожаления. Он будто боролся с самим собой.

– Джесс, — тихо сказал он, — Просто... поверь, сейчас не время.– Не время?! — её голос стал выше, — Не время сказать мне, почему все ведут себя как сумасшедшие?!

Ньют шагнул к ней ближе.

– Пожалуйста, — попросил он спокойно, но с дрожью в голосе, — Не начинай, ладно? Всё уладится.– Не начинай? — переспросила, и глаза её вспыхнули, — Ты тоже так? Ты тоже решил от меня всё прятать?– Никто ничего не прячет, — ответил он, но в голосе прозвучала неуверенность, которую она тут же почувствовала.– Ньют, не лги мне, — прищурившись, сказала она тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше боли, чем в крике,— Ты же всегда говорил, что доверие главное.

Он поднял взгляд.И она увидела — да, он страдает. Его губы дрогнули, пальцы нервно сжались.Он хотел что-то сказать. Слова будто застряли в горле.

– Прости, — выдохнул он наконец. — Просто... я не могу.

Эти три слова, сказанные так тихо, будто от боли, прорезали её изнутри.

– Не можешь? — голос Джессики дрогнул, — Почему? Потому что я последняя, кто должен знать?– Всё не так просто, Джесс, — прошептал он. — Если бы я мог... — он закрыл глаза и провёл рукой по лицу, будто не выдерживая.– Но ты не можешь! — перебила она, — Никто из вас ничего не может! Вы все сегодня как тени!

Она почувствовала, как внутри наконец лопнула та самая пружина.

– Да что, чёрт возьми, с вами происходит?! — выкрикнула она, сделав шаг к нему, — Почему все ходят с этими лицами?! Что случилось?!

Ньют шагнул вперёд и схватил её за плечи.

— Эй, эй! — его голос сорвался, но он старался говорить мягко, — Послушай меня. Успокойся. Всё нормально. Просто... доверься мне, ладно?

Его пальцы сжали её плечи крепче, чем он, наверное, хотел. В его глазах было столько беспокойства, что на секунду ей стало больно.Он не был злым. Он не хотел её обидеть. Он просто... не мог.

Но в тот момент ей было уже всё равно.Она оттолкнула его.

– Не трогай меня! — выдохнула она, — Я не ребёнок, Ньют! Я имею право знать, что происходит!– Я просто не хочу, чтобы тебе было больно, — сказал он едва слышно. Парень отступил на шаг, опустил руки. Взгляд его потемнел, стал каким-то потерянным.

Эти слова ударили сильнее всего по ней.

– Поздно, — ответила она, глядя прямо ему в глаза, — Уже больно.

Ньют отвёл взгляд. На лице — напряжение, горечь, бессилие. Он хотел шагнуть к ней, но не решился. Только тихо выдохнул, глядя на землю.

– Прости.

Джессика стояла неподвижно. Слёзы защипали глаза, но она не позволила им вырваться. Просто развернулась и пошла прочь.Каждый шаг отдавался тяжестью в груди.

Она чувствовала на себе его взгляд — тёплый, виноватый, почти отчаянный.Он не хотел её терять. Он хотел рассказать. Но не мог.

А она больше не могла терпеть.

Солнце ослепляло, воздух казался слишком густым. Всё вокруг — тот же Глейд, те же голоса, тот же ветер — но теперь казалось, что всё изменилось.

Джессика шла долго, почти не разбирая дороги.Шаги были тяжёлые, будто земля под ногами вязла, удерживая.Она не знала, куда идёт, пока не поняла — ноги сами привели её к хижине.Её собственное убежище. Единственное место, где можно не притворяться.

Деревянная дверь заскрипела, когда она вошла. Внутри было прохладно и тихо.Тишина — не утренняя, а другая, густая, как перед бурей.Солнце пробивалось сквозь щели в стенах тонкими полосами, пересекающими пол и стол.Пылинки в воздухе мерцали в этом свете, словно время здесь замерло.

Джессика закрыла дверь, прислонилась к ней и глубоко вдохнула.Плечи дрожали. Её словно трясло изнутри — не от злости, не от страха, а от той самой безысходной обиды, когда всё рушится, а сделать ничего нельзя.

Она подошла к полке.На ней, под аккуратно сложенной одеждой, лежал старый блокнот — знакомый, потёртый, с чуть облупившейся обложкой.Она взяла его, как что-то живое, что могло понять её без слов.

Сев за стол, Джессика открыла чистую страницу.Белый лист встретил её без упрёка, без вопросов.Она провела пальцем по его краю — чуть дрожащим, замедленным движением.Потом взяла карандаш.

Сначала были хаотичные линии.Острые, рваные, будто она выплёскивала боль прямо через руку.Линии шли в разные стороны — без смысла, без формы, просто движение, просто дыхание.Щелчки грифеля по бумаге становились всё быстрее, резче.

Потом, вдруг, штрихи начали складываться во что-то осмысленное.Неосознанно, сама собой рука вырисовывала очертания.Сначала — стены. Высокие, замкнутые, будто небо упёрлось в камень.Потом — силуэт человека. Маленький, у самой границы, стоящий спиной к свету.И над ним — огромная тень, словно падающая сверху, неясная, размытая, но ощутимая.

Она остановилась, глядя на рисунок.Карандаш всё ещё был в руке, но рука больше не двигалась.В груди что-то защемило — узнавание.Этот человек на бумаге — не просто фигура. Это она.Зажатая между стенами, в мире, где даже те, кому она верила, теперь молчат.

Она обвела тень ещё раз, нажимая сильнее.Грифель сломался.Тонкий звук — и на секунду стало совсем тихо.

Джессика отложила карандаш, провела ладонью по лицу.Глаза жгло, но слёз не было — будто всё выжгло внутри.Она посмотрела на рисунок ещё раз.Там, где должна была быть дверь или проход, — ничего. Только стена.

Она закрыла блокнот, прижала его к груди и медленно выдохнула.Воздух был густой, тяжёлый, но с каждым вдохом казалось, что боль немного отпускает.Рисование не решало ничего — но помогало дышать.Потом она аккуратно вернула блокнот на полку, под одежду. Как будто, спрятав его, могла спрятать и то, что чувствует.

Она села на гамак, обхватила колени руками и уткнулась лбом в них.Тишина снова заполнила хижину, но теперь в ней было что-то иное — не просто покой, а ожидание. Что-то должно было произойти.Она чувствовала это каждой клеткой.

Джессика сидела в гамаке, раскачиваясь едва заметно вперёд-назад. Блокнот лежал на коленях, но она уже давно не смотрела на него. Мысли текли хаотично, как линии, что только что оставались на бумаге. Каждая — о Ньюте, о Галли, о Бене...И вдруг — именно Бен.Его лицо всплыло в памяти отчётливо, будто он стоял перед ней сейчас: растерянный, сжатые губы, взгляд, который избегает её глаз.

«Алби сказал, у тебя выходной», — вспомнились его слова.

Тогда она не придала значения — утро, сонное, странное, казалось, он просто не выспался. Но теперь... Теперь всё складывалось иначе.

Он говорил неуверенно. Слишком неуверенно. Как будто сам не верил в то, что говорит. Как будто выдумал это на ходу.

Её ладони медленно сжались в кулаки.Внутри поднималась тяжёлая волна — не злость даже, а тревога, переходящая в холодное понимание. Если Бен соврал... значит, соврал не только он.Значит, соврали все.

Джессика резко поднялась с гамака. Ткань скрипнула, качнувшись, и вернулась на место, когда она уже стояла посреди хижины. Дышать стало трудно. Она знала, к кому должна пойти.Алби. Если кто-то и знает правду, то он.Он всегда знал всё. Всегда решал. И если все вокруг вдруг начали играть в молчанку — значит, это идёт от него.

Воздух снаружи был тёплый, но густой, тяжёлый.Солнце клонилось к закату, окрашивая лагерь в медный свет. Глейд жил своей жизнью: кто-то таскал воду, кто-то смеялся, кто-то ругался из-за инструментов. Но ей казалось, будто все эти звуки отдалённые, глухие — как будто мир стал пленкой, натянутой между ней и остальными.

Она шла быстрым шагом — к центру, потом вдоль стен, потом к огороду, где обычно можно было найти Алби.Но его там не было. Не было нигде.

Пустые взгляды, пожатые плечи.Кто-то отводил глаза, кто-то делал вид, что не замечает. Каждый раз внутри неё росло ощущение, что она идёт против чего-то невидимого, но плотного — как будто сам Глейд пытался не дать ей узнать правду.

И вдруг — знакомый голос:– Джесс!

Она обернулась.По тропинке к ней шёл Даниэль, тот самый, что недавно шутил у стройки. На плече — ведро с инструментами, на лице — лёгкая улыбка, но при виде её эта улыбка чуть дрогнула.

– Привет, — сказала она, останавливаясь, — Не видел Алби?– Алби? — он моргнул, опуская ведро, — Эм... вроде да. Он минут десять назад прошёл мимо. С Ньютом. И, кажется, с Галли.– С ними? — переспросила Джессика, чувствуя, как что-то неприятно кольнуло под рёбрами.– Ага. Шли в сторону хижины совета, — ответил он, понизив голос, будто говорил о чём-то нежелательном, — Не знаю, зачем. Но выглядели они... серьёзно.

Джессика на секунду замерла. Всё внутри будто сжалось в одну точку — тревогу, решимость, страх. Хижина совета. Конечно. Там всегда решались вопросы, о которых потом «лучше не спрашивать».

– Спасибо, — коротко сказала она.

Даниэль хотел что-то добавить, но она уже двинулась вперёд.Шла быстро, почти бежала, не глядя по сторонам. Сердце билось где-то в горле.Она не знала, что именно собирается сказать Алби. Не знала, как начнёт разговор.Знала только одно — больше молчать нельзя.

На краю Глейда, где деревья становились гуще, стояла та самая хижина совета. Джессика остановилась у двери. Рука тянулась к холодной деревянной клямке, но что-то заставило её замереть.

– Я больше не могу так! — раздался крик, — Мы не должны обманывать её!

Она мгновенно узнала голос.Это был Галли.Возмущённый, злой, почти кричащий.Сердце Джессики подпрыгнуло в груди. Она застыла, словно вросла в землю. Речь шла о ней. Она не ошиблась. Они действительно что-то скрывают.

– Никто её не обманывает, — услышала она другой голос, более спокойный, но твёрдый, — Я расскажу ей всё сам сегодня вечером!

Её ладони сжались в кулаки.Но тут раздался третий голос. Это был Ньют.

– Она задушит тебя своими же руками, Алби, когда узнает, что ты решил запретить ей входить в лабиринт и что она больше не бегун!

Она стояла, не двигаясь, как каменная статуя.Мир вокруг словно рассыпался на тысячи осколков, каждый ударяя прямо в грудь.

– Это... обо мне... — прошептала она, едва дыша.

И тут раздался голос Алби:

– Это было и твоё решение тоже! Напомнить, что ты был за?

Ньют был за? — пронеслось в голове Джессики.

Словно пулей вонзили ей прямо в сердце.Внутри всё лопнуло, обрушилось. Боль растеклась по груди и горлу, сжимая их, делая каждый вдох тяжёлым. Не было слёз, только горькое, плотное ощущение предательства и утраты.

Она шагнула.Руку опустила, резко открыла дверь. Сделала всего два шага внутрь.

Их взгляды мгновенно встретились с её. На её лице не было слёз.Но боль была видна, будто кожа и кости кричали без слов.

Галли, Ньют и Алби замерли.Джессика остановилась, взглянув сначала на Галли.

– Ты всё знал? И молчал? — дрожащим голосом спросила она.

Галли ощутил, как внутри всё сжалось. Он считал Джессику своей подругой. Он всегда её защищал. Он всегда старался быть рядом. И вот сейчас — он не только скрывал правду, но и оказался частью того, что причиняет ей боль. Сердце сжалось от стыда и сожаления. Его горло пересохло, а руки чуть дрожали. Он хотел что-то сказать, но слова застряли, словно кто-то вынул их из горла. Вместо этого он просто замер, и взгляд его был полон горечи и вины.

Джессика перевела взгляд на Ньюта.

– А ты был за?

Ньюту стало стыдно. Так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. В груди жгло, горло сжималось, а глаза обжигало чувство вины. Она была для него не просто другом —  как сестра. И он предал это доверие. Каждое слово Алби, каждый крик Галли, каждая несказанная правда — всё это отравляло его сознание. Боль Джессики отражалась в нём так же остро, как будто он переживал её на себе.

Слова застряли в горле, дыхание стало тяжёлым.Он опустил глаза, чувствуя, как предательство резким ножом разрезает всё, что связывало их.

Джессика стояла, неподвижная и холодная, но внутри неё бушевал шторм. Каждый взгляд на них, каждое молчание — как удар. И впервые она поняла, что её доверие было сломано, и никто не сможет просто вернуть его словами.

Джесс отошла чуть в сторону, прислонилась спиной к холодной стене хижины. Голос её не был привычно громким и резким — обычно она кричала, выражала недовольство мгновенно и остро. Теперь она тихо, сквозь боль, произнесла:

– Ты говорил... обещал, что будешь поддерживать меня, — пауза. Её взгляд упал на пол, руки слегка сжались в кулаки, —  Почему, Алби...? — продолжила она, дрожащим шёпотом, — За что ты так со мной?

Каждый его взгляд пробивал её насквозь, словно ножи. Боль внутри разрасталась, колола грудь, делала дыхание тяжёлым.

– Так... для тебя будет лучше, безопаснее. Я, как и обещал... забочусь о тебе, — Алби старался говорить спокойно, ровно, как мог, хотя в груди у него бурлило.

Джессика подняла на него глаза. В них — не ярость, не крик, а раненая, сломанная душа.

– Но... — выдохнула она сквозь зубы, — Ты знал, что это самое важное для меня.

В хижине воцарилась тишина. Молчание Джессики было громче любых слов. Словно сама боль заполнила пространство, осела тяжким облаком, которое нельзя было развеять. Все понимали: она сломалась. Это конец — не конец жизни, но конец того, что было между ними.

Джессика обвела взглядом Галли и Ньюта.

– А вы... вы мне больше никто, — сказала она тихо, но каждый звук был острым, как лезвие, — можете скрывать всё от кого-нибудь другого.

Ньют застыл. Сердце сжималось, дыхание неровное. Он только что потерял самого близкого человека, ту, с кем делил доверие и смех, ту, кого считал сестрой. В груди зияла пустота — нестерпимая, жгучая.

Галли почувствовал такую же пустоту. Его руки дрожали, а глаза жгло от того, что он не смог защитить её от боли. Он потерял её доверие, и это было сильнее любых ударов или ранений.

Джессика собиралась уйти, медленно, почти беззвучно.Но вдруг раздался крик:

– Какого хрена, Алби! — голос прорезал тишину, громкий и резкий, — Я же сказал, что она под моей ответственностью! Какого черта я последний узнаю, что ты отстранил её?!

Минхо ворвался в хижину, лицо красное от гнева. Он был зол, когда узнал все от Бена ещё в лабиринте. И сначала не заметил, что Джессика стоит здесь.

Джессика удивленно моргнула.Она была уверена, что Минхо уже в курсе, но видела, что его гнев не меньше её собственного.

Она тихо произнесла, почти себе:– А они любят всё скрывать... Даже от меня скрыли. Да, Ньют?

Ньют сделал шаг вперёд. Он хотел объясниться, попытаться вернуть доверие, хоть чуть-чуть смягчить ситуацию. Но взгляд Джессики, полон боли и отчуждения, заставил его остановиться. От одного только осознания, что он тоже был «за», её предательство стало ещё острее, ещё глубже.

Она развернулась и пошла прочь. Шаги были быстрыми, напряжёнными, глаза жгло, но она не позволила себе разреветься. Не здесь, не сейчас.

Ньют бежал за ней, крича её имя, пытаясь остановить:– Джесс! Подожди!

Но она не оборачивалась.

В конце концов он догнал её, схватил за руку и повернул к себе:– Джесс, просто выслушай меня!

От боли, обиды и ярости Джессика резко вскинула руку и влепила ему сильную пощечину.

– Хватит! — выдохнула она сквозь зубы.

Он отпустил её, и она пошла дальше, ускоряя темп, а сердце жгло так сильно, что казалось, оно вот-вот разорвётся.

Ньют стоял на улице, наблюдая, как Джессика уходит. Её спина, худенькая, но собранная, казалась ему одновременно хрупкой и невероятно сильной. С каждой секундой, с каждым её шагом, его сердце сжималось всё туже. Он видел, как она держит плечи прямо, как пытается не дать слезам вырваться, и понимал, что это его вина.

Парень понимал. Всё, что происходило здесь, каждый тайный разговор, каждая "защита" от неё — это он позволил, это он согласился, и теперь Джессика идёт, тяжело дыша, а в глазах — боль, которую он сам создал. Сердце ныло от вины, горело от стыда. Ему казалось, что каждый её шаг по земле оставляет в его груди шрам. Она был близка, как сестра, но теперь она уходит, и он понимает: доверие, которое было между ними, треснуло, а он сам — главный виновник.

Не выдержав, Ньют медленно повернулся и вернулся в хижину совета. Там уже вовсю шла бурная ссора.

– Алби! Как ты мог?! — голос Минхо резал воздух, дрожал от ярости, —  Мы же с тобой договорились! У меня все было под контролем, какого черта ты её отстранил?– А когда она нажала кнопку? Тогда ты тоже все контролировал? Когда Бен остался там один, да вы сами чудом еле выжили, — спокойно, но твёрдо ответил Алби, — Я обещал заботиться о ней, и я забочусь. К тому же она рисковала не только своей жизнью, но и поставила под угрозу ваши!

Минхо выдохнул резко, кулаки сжались. Его сердце билось так сильно, что казалось, будто оно вот-вот разорвётся. Слова Алби о «безопасности» отравляли его, потому что Минхо видел, как боль Джессики разливается по её взгляду, по её шагам, по всему её существу. Он видел, как она держит себя прямо, пытается не дать слезам вырваться, и эта сила только делала боль ещё острее.

– Ты понимаешь, как ей больно?! — кричал он, но в голосе слышалась не только злость, но и страх, — Она доверяет нам! И ты... ты это сломаешь!

Каждое слово отзывалось эхом в груди Минхо. Он представлял, как Джессика идёт одна, глаза полны разочарования и боли, как её маленькое сердце сжимается от того, что её предали те, кому она доверяла больше всего. Каждая фраза Алби была как удар по этому сердцу, а Минхо чувствовал себя беспомощным, разрываемым между гневом и отчаянием.

– Ты хоть думаешь о том, что она чувствует?! — кричал Минхо снова, голос сорвался на хрип, — Это сломает её!

Он видел её перед собой, слышал её внутренние крики, ощущал каждый её вздох. Боль, которую она скрывала, прожигала его насквозь. Минхо хотел крикнуть ещё громче, прорваться сквозь стены и обнять её, защитить от всего, но понимал, что сейчас он здесь бесполезен.

Сердце Минхо разрывалось, а в голове звучала только мысль:

Я должен быть с ней. Я не могу позволить, чтобы она была одна.

Он посмотрел на Алби, почувствовал всю беспомощность ситуации, потом — короткий, пронизывающий взгляд на Ньюта, который стоял рядом, молчал и не вмешивался. Минхо осознал: здесь он никого не защитит.

Без слова он развернулся и вышел из хижины. Каждое движение было наполнено болью, злостью и беспокойством. Его мысли были только о Джессике — о том, что она нуждается в нём сейчас, больше чем кто-либо другой.

Он шёл быстрым шагом по Глейду, дыхание учащалось, сердце сжималось от тревоги. Минхо знал, что должен найти её, быть рядом, даже если она не захочет разговаривать. Он должен убедиться, что она не одна.

И с этой мыслью он ускорил шаг, оставляя позади споры и тишину хижины, оставляя за собой только решимость и безудержную заботу о ней.

***

Солнце уже скрылось за горизонтом, и небо постепенно темнело, окрашиваясь в глубокие сине‑фиолетовые тона. Ветер затих, оставив лес в вязкой, почти звенящей тишине. Только где‑то вдалеке лениво стрекотала одинокая цикада.

Джессика сидела у самой стены лабиринта, спрятавшись среди деревьев. Она обняла колени и уронила подбородок на руки, глядя в сторону каменных створок, что темнели в нескольких метрах от неё. Сейчас она просто смотрела на холодный серый камень, который больше не откроется для неё.

Сердце болело тяжело, медленно, словно каждая мысль отзывалась внутри глухим ударом.Всё, ради чего она жила, ради чего просыпалась, бежала, сражалась, — всё оказалось бессмысленным.

Она вспомнила, как впервые вошла в лабиринт. Как пульс бился в ушах, как холодный воздух обжигал лёгкие, как она тогда поняла: вот оно. Там, среди теней и стен, она чувствовала себя живой. Каждый день — как вызов, как борьба, как шанс доказать, что она не просто случайная девчонка, попавшая в Глейд.

А теперь всё кончено.

Её дыхание стало неровным. Мысли путались, но всё сводилось к одному: она больше никому не нужна. Не бегун. Не часть команды. Просто ещё один житель Глейда, который будет слоняться между хижинами, помогать Фраю на кухне, таскать ведра с водой, делать всё, лишь бы не думать.

Но она знала — не получится.Не получится не думать.

Она потянулась рукой к стене и коснулась холодного камня. Он был шершавым, влажным от вечерней росы. Этот камень знал её лучше, чем кто‑либо. Он помнил каждый её шаг, каждый забег, каждый испуганный вдох. Теперь же казался чужим.

В темноте леса Джесс прижалась к холодной стене лабиринта, пытаясь собраться, но мысли вдруг всплыли сами собой. Они текли как река, быстрая и беспорядочная, заставляя сердце колотиться ещё сильнее.

Она вспомнила, как Бен кидал свои шутки, когда картохранилище было завалено работой, когда все были усталые и напряжённые. И как вдруг всё напряжение растворялось — заливался смехом не только он, но и она сама, звонким, искренним, таким, что казалось, весь мир светлеет. Она слышала этот смех снова, как будто он жил где-то внутри, тихо дрожал рядом.

Всплыли моменты, когда она плечом к плечу с Беном впервые шла по коридорам лабиринта, когда каждый шаг был вызовом, а каждый поворот — испытанием. Он рядом, поддержка и радость в одном лице, и в этих мгновениях она чувствовала, что принадлежит к чему-то большему, чем просто бегу по стенам.

Минхо. Его строгие наставления, он исправлял её ошибки, показывал, где нужно быть внимательнее, сильнее, быстрее. Он верил в неё, и она сама начала верить в себя. Каждый удар сердца, каждый шаг по лабиринту — как часть бесконечных тренировок, бесконечных попыток стать лучшей версией самой себя.

И вдруг память захлестнула её с новой силой. Все эти моменты — смех, наставления, победы, поражения — теперь казались светлой вехой, которой больше не будет. Вдруг стало ясно, что этот мир, полный борьбы, надежды и доверия, остался позади.

И тогда, наконец, из глубины души прорвались слёзы. Горькие, обжигающие, катились по щекам, беззвучные в ночной тьме. Слёзы не от боли тела — от боли сердца, от осознания того, что всё, ради чего она жила, вдруг оказалось недостижимым.

Она сжала колени, ощущая, как с каждой слезой внутри что-то ломается и одновременно — очищается. Каждый смех, каждая тренировка, каждый шаг по лабиринту теперь казались ей хрупкой, прекрасной памятью, за которую ей так больно держаться.

Мысли о Ньюте и Галли не давали покоя. Самые близкие, самые родные люди в этом месте, а теперь... будто чужие.

Ньют.Она всегда видела в нём что-то большее, чем просто товарища по Глейду.Он был тем, кто умел слышать — не просто слушать, а по-настоящему слышать. Он всегда знал, когда ей плохо, даже если она молчала. Его спокойствие и мягкость уравновешивали её вспыльчивость, его уверенность — давала ей силы.Он стал для неё чем-то вроде старшего брата — человеком, на которого можно опереться. Она доверяла ему всё. А теперь... теперь именно его слова звучали в голове громче всех. Он был за. Он знал. И всё равно позволил Алби сделать это.

Джессика закрыла глаза, чувствуя, как сердце сжимается. Она не могла понять, почему. Почему он, из всех, кто мог её защитить, промолчал.Он всегда говорил, что доверие — это главное. А теперь он сам разрушил то, что строилось так долго, день за днём, между ними.

А Галли...Галли был другим.Он — буря. Резкий, вспыльчивый, упрямый. Но под всей этой жёсткостью был человек, который действительно заботился о ней. Он ворчал, когда она шла на риск, злился, если она возвращалась с ранеными руками, спорил до хрипоты, но всё это — из-за страха. Из-за желания уберечь.Он был рядом, когда ей хотелось сдаться.

Тогда она верила, что у неё есть друзья, настоящие.

И вот теперь...Эти же друзья молчали.Знали, что Алби отстранил её, и не сказали.Они — двое, которых она считала самыми близкими, которые знали её лучше всех, — позволили ей жить в лжи, позволили чувствовать себя частью чего-то, чего уже не существовало.

И больше всех больно было думать об Алби.Она верила ему, как отцу, слушала каждое его слово, верила, что он на её стороне. А теперь... Он сам лишил её того, ради чего она жила.Лишил не просто звания бегуна — смысла.

Все эти воспоминания сейчас будто жгли изнутри. Её жизнь всегда была борьбой. Ради этого она дышала, старалась, жила. А теперь — тишина. Пустота.

Она смотрела на неподвижные каменные створки и не могла понять, зачем всё это теперь. Для кого. Ради чего. Словно внутри неё кто-то потушил свет, оставив лишь слабое, дрожащее послевкусие былой силы.Она чувствовала себя прозрачной. Как будто весь Глейд жил где-то там, по ту сторону огней, а она — лишь тень, застрявшая в лесу, рядом с мёртвыми стенами, которые когда-то были смыслом её жизни.

Но теперь у неё не было смысла жизни. Джесс лишь задавалась одним вопросом.

Зачем тогда вообще жить?

Она просто сидела, не двигаясь, глядя в темноту.В какой-то момент ей показалось, что мир вокруг остановился. И от этой неподвижности становилось особенно страшно.

И вдруг кто-то появился в тени. Лёгкие, уверенные шаги раздались за спиной.Минхо подошёл без слов. Шаги его были почти неслышны на влажной земле, и лишь когда он остановился рядом, Джессика заметила, как тень легла на камни рядом с её плечом. Он молча присел рядом, скрестив руки на коленях.Некоторое время они просто сидели — тишина между ними была плотной, тяжелой, но не чужой. Только где-то далеко, в темноте, глухо шумел ветер, цепляясь за ветви деревьев и стены лабиринта.

Минхо перевёл взгляд на неё — глаза красные, уставшие, но не плачущие.Он выдохнул, будто собираясь с силами, и сказал тихо, почти шёпотом:

— Я понимаю, что тебе больно... но, Джесси...

Она повернула голову, посмотрела на него — без злости, без упрёка, просто устало, будто слова не имеют больше смысла.Голос её прозвучал глухо, спокойно:

— Как ты можешь понять меня, Минхо?— Что? — он нахмурился.— Тебя не лишили смысла твоего существования, — сказала она, глядя прямо перед собой, — Ты всё ещё бегун. Всё ещё нужен. А я?.. — она усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли радости, — Я теперь никто.

Он не сразу нашёл, что ответить.

— Меня пугает лишь одно, — наконец произнёс он, тихо, — Ты даже не кричишь. Это не похоже на тебя.— А что толку кричать? Никто же не слушает, — она вновь усмехнулась — коротко, горько.

Минхо сжал ладони в кулаки. Его сердце сжималось при виде того, как её голос стал пустым.

— Послушай, — сказал он мягко, но в голосе дрожал страх, — Я переживаю за тебя. И если нужно, я сделаю всё, что угодно, слышишь? Всё. Но я верну тебя. Я сделаю всё, чтобы ты снова стала бегуном.

Слова сорвались у него, будто обещание, которое он не мог не дать.

Джессика закрыла глаза. И вдруг — будто кто-то внутри сорвал последнюю преграду. Слёзы полились сами собой — горячие, тяжелые, бесконечные. Она зажала рот рукой, но сдержать рыдания не смогла.

— Минхо...я больше не могу, — выдохнула она между всхлипами, — Я теперь никто. Понимаешь? Никто. Всё, ради чего я жила — забрали. Я... осталась одна, — голос сорвался — Те, кого я считала близкими, — она едва говорила, — Никого из них больше нет.

Минхо тихо двинулся ближе и обнял её за плечи.Он не говорил ничего сразу — просто держал. Его рука на её плече была тёплой, крепкой, будто не дающей упасть.

— Эй... — наконец сказал он, наклоняясь ближе, — Всё, что ты сейчас сказала неправда.

Она всхлипнула, но не ответила.

— Ты не одна, Джесси. Никогда. Я рядом.

Он говорил тихо, но твёрдо, словно боялся, что если замолчит — она снова потеряет опору.

— Знаешь... у нас с тобой сначала всё было не очень. Мы ругались, спорили, я тебя злил... — на его лице появилась тень улыбки, — Может, тебе и не нужен я рядом. Может, ты вообще не хочешь видеть меня после всего этого. Но я всё равно рядом, ясно?

Он обнял её крепче, притянул ближе, и Джессика, не сопротивляясь, позволила себе опереться на него. Слёзы текли по щекам, впитывались в ткань его рубашки, а Минхо только тихо гладил её по волосам, не находя слов, которые могли бы снять боль, но зная — сейчас ей нужно просто, чтобы кто-то был.

Ветер донёс глухой звук из лабиринта — как эхо прошлого, что ещё жило за этими стенами.Минхо посмотрел на тьму впереди и сжал Джессику чуть сильнее.

— Я верну тебя туда, — прошептал он. — Обещаю.

Он протянул ей мизинец — тот самый мизинец, который когда-то он всегда тянул ей, чтобы помириться после ссор, чтобы показать, что они вместе. Но сейчас жест имел совсем другой смысл: не просто маленький знак дружбы или примирения, а обещание. Настоящее, крепкое, несокрушимое.

Джессика замерла. Она смотрела на его руку, на его мизинец, и почувствовала, как внутри медленно, почти осторожно, зарождается маленькая искра надежды. Этот жест был тихим, но он говорил всё: «Я не оставлю тебя. Я буду рядом. Я верну тебе то, что забрали».

Она не спешила тянуться, не сразу сомкнула свои пальцы с его. Но сердце её немного сжалось, и где-то глубоко внутри она поняла, что хоть сейчас весь мир рушится, хоть ей больно, хоть кажется, что всё потеряно — рядом есть кто-то, кто готов бороться за неё. И этот мизинец, протянутый тихо, но решительно, стал символом этого обещания.

Минхо не отпускал взгляд, не торопил её. Он просто ждал, позволяя Джессике самой решить, готова ли она снова довериться. А тьма вокруг постепенно становилась чуть мягче — потому что он был рядом.

Джесс медленно, почти робко, сомкнула свой мизинец с его. Лёгкое касание было как искра — маленькая, но ощутимая.

— Мизинец даёт обещание. И я его сдержу. Ты увидишь, Джесси, ты ещё вернёшься туда, где тебе место, — тихо дополнил Минхо.

Джессика молчала, но впервые за долгие часы её сердце чуть успокоилось. Она не знала, что будет завтра, не знала, как вернуть то, что потеряно. Но сейчас она знала одно: рядом есть человек, который готов бороться за неё, и это дало ей силу хотя бы дышать.