Глава 3

Амалия

Сон накрыл меня тяжёлым покрывалом. Сначала — пустота. Густая, вязкая, как смола. Ни света, ни звука. Только собственное дыхание, гулкое, чужое.И вдруг — вспышка.Я стою в огромном зале. Потолка не видно, он теряется во мраке. По стенам — ряды свечей, огонь которых горит чёрным пламенем. В центре круга — мужчина. Раздетый по пояс, его руки связаны верёвками и прикреплены к столбу. Лицо его — живое, полное ужаса. Он бьётся, кричит, но крик глушится странным эхом, будто само пространство не позволяет его услышать.Вокруг него — шесть фигур в капюшонах. Их одежды напоминают монашеские рясы, но цвета тьмы. Каждая фигура держит в руках нож. Лезвия длинные, ритуальные, исписанные древними символами, которые будто пульсируют.Я чувствую, как меня тянет ближе, хотя ноги словно сами двигаются. Моё тело в этом сне не слушается меня, оно подчинено чужой воле.Одна из фигур снимает капюшон. Женщина. Лицо резкое, будто высеченное из мрамора. Её глаза сияют белым огнём, и в них нет ни капли человечности. Она поднимает нож к губам и целует клинок.— Сосуд должен быть наполнен, — её голос звучит в моей голове, а не в ушах.Первый удар. Лезвие вонзается в грудь мужчины. Его крик разрывает воздух, но в тот же миг вены начинают светиться красным, как будто кровь превращается в жидкое пламя.Второй удар. Третий. Четвёртый. Десятый. Каждый раз, когда нож входит в плоть, я чувствую боль — как будто клинок пронзает и меня тоже. Моё дыхание сбивается, в глазах темнеет. Я хочу закричать — но рот не открывается. Они колют его снова и снова, не убивая, а словно выкачивая жизнь, вынимая её по частям. Мужчина задыхается, его тело дёргается, из ран течёт не только кровь — вместе с ней вырываются клубы чёрного дыма, уходящие в символы на полу.А потом женщина с белыми глазами поднимает руки и смотрит прямо на меня.Мир замирает. Остальные фигуры исчезают, словно их и не было. Мужчина, изрезанный, обессиленный, падает к её ногам. И его мёртвые глаза открываются... и смотрят на меня.— Ты — следующая, — произносит он беззвучно.Я хочу отступить, но ноги не слушаются. Женщина шагает ко мне, и её глаза прожигают насквозь. Я вижу себя в их сиянии — маленькую, растерянную, беспомощную.Она тянет руку. Пальцы длинные, костлявые, в крови. Когда её ладонь почти касается моей щеки — я просыпаюсь.

Я вскрикнула так, что звук отозвался в комнате и тут же утих — будто кто-то выключил громкость мира. Простыня прилипла к коже спиной; холодный пот стекал по шее, волосы прилипли к лбу. Дыхание было беспорядочным, глотки — как после бега: я судорожно вдыхала и выдыхала, пытаясь вернуть контроль над своим телом. Комната ещё держала остатки тёмного сна: в уголках мебели мерцали тени, лунный свет разрезал пространство серебристыми полосами. Но запах — тот запах — не уходил. Он висел в горле, металлом и железом, и каждое моё вдох — как напоминание. Я инстинктивно прижала ладони к животу, будто могла остановить в нём эхо чужой расплаты. Руки дрожали. Казалось, что кожа на них всё ещё тянет от прикосновений цепей, в висках гудело, как будто кто-то ударил колокол рядом с ушами. Я провела пальцами по предплечью — по коже бежали мурашки. Где-то внутри что-то болело так реально, что казалось: мне вонзали ножи прямо в бок.Я подпрыгнула, плечи дрогнули, и по телу пробежал холодный озноб. Дрянное, неправдоподобное ощущение физической раны оставалось минуту — две — потом рассеялось, но оставило за собой след: страх, который заполнил всё. Я села на край кровати, опустив голову в ладони. Сердце билось так быстро и тяжело, что казалось: оно сейчас выпрыгнет наружу.— Это сон, — шептала я себе, но слова вязли, как в густом мёде. Сон, но с такой плотью, с таким звуком — ножи, тёплая кровь, и лицо женщины в капюшоне, смотревшей прямо на меня, как на вину. Я почувствовала, как в голове что-то щёлкнуло: не просто кошмар. Что-то, что называло меня свидетельницей.Я встала с кровати быстро, с трудом, ощутив слабость в ногах. Холод пола ударил по ступням, и это немного вернуло меня в реальность. Подошла к зеркалу, пряча от себя взгляд на секунду, будто боялась обнаружить там ещё и следы — кровь на губах, порезы на боках, шрамы, которых раньше не было. Стекло отразило бледное, взъерошенное лицо: тёмные круги под глазами, губы чуть посиневшие от дыхания, и глаза — большие, растерянные, с тенью какого-то нового знания. Я провела ладонью по шее — кулон холодил кожу, серебро означало, что я не выдумала украшение. Но внутри катилось беспокойство: что если я и правда не просто видела сон, а увидела нечто, что случилось когда-то? Или случится? Или происходит прямо сейчас?Мысли хлестали одна за другой. Я вспомнила лицо мужчины в центре круга, подумала о том, как лезвия входили и выходили, о женщинах и мужчинах в капюшонах с их ритуальной методикой. Чувство вины, что я увидела это без разрешения, смешивалось с отчаянной потребностью понять — понять, почему мне это показали. Или почему я это запомнила. Я повернула голову в сторону не желая больше смотреть на своё отражение.

Утро встретило меня бледным, едва прорезавшимся светом за окном. Лондон ещё спал, но город дышал — скрипели редкие машины, где-то гулко закрылся дверной замок, и только редкие вспышки фонарей разрезали серую ткань тумана.Я заставила себя подняться. Движения были почти механическими: босые ступни по холодному полу, на кухню, включить чайник, достать сковороду, нарезать хлеб. Масло медленно таяло на горячей поверхности, и этот запах простого завтрака вцепился в реальность, удерживая меня от новых провалов в ночной кошмар.Я смотрела, как поднимается пар, и думала о том, как мало знаю. Как будто вся моя жизнь до этого была пустым предисловием, а сейчас открылась книга, страницы которой обжигают руки. Что делать дальше? Где искать ответы? Поможет ли Кристофер или его семья слишком глубоко замешана? И как мне теперь смотреть ему в глаза — после того, что я увидела во сне, после того, что чувствую внутри?Я подошла к окну. Рассвет тянулся медленно, окрашивая дома и крыши в холодный серебряный свет. Лёгкий туман стелился над мостовой, и в нём было что-то тревожное, почти магическое. Я прижала пальцы к стеклу и ощутила, как к горлу подкатывает ком — беспомощность, усталость, тянущее чувство, что я утону в этом, если не начну действовать."Хватит", — сказала я себе.Первое, что я должна выяснить, — это правда ли я вижу призраков. Или всё, что со мной происходит, — лишь игра больного воображения. И единственный человек, который сейчас может пролить свет — Джоселин.Коробка с булочками, сказала я себе. Через час я зайду к ней. Пусть даже это будет подкуп, пусть даже мне придётся жертвовать куда большим ради истины — я должна начать с малого.Щёлкнул чайник. Звук выдернул меня из липких мыслей, как резкий толчок. Я быстро позавтракала и начала собираться.

Сегодня я выбрала одежду, которая будто бы отражала моё состояние: дерзкая и элегантная, полная решимости. Чёрная юбка, облегающий топ с длинными рукавами глубокого винного цвета, толстый ремень подчёркивающий талию и тонкие чёрные колготки. Высокие сапоги на каблуке, которые стучали по мостовой уверенно, будто у меня нет права на сомнения. Всё это я скрыла под длинным пальто тёмно шоколадного оттенка, которое мягко струилось вдоль ног.Осень встретила меня влажным воздухом и тонким слоем тумана, растянувшимся по улицам Лондона. Каменные дома выглядели как призраки — будто город сам смотрел на меня, наблюдал. Ветер гонял жёлтые листья вдоль тротуаров, редкие прохожие кутались в шарфы и шагали быстро, не желая задерживаться в утренней прохладе. Я шла по узким улочкам, направляясь на Smith Square, где в маленькой пекарне что возле кафе Линды всегда пахло корицей и свежим хлебом. Туман делал свет фонарей золотистым, почти сказочным, но в этой сказке было слишком много теней.Остановившись у окна кофейни, я заметила, что Линды нет. Сегодня там работала девочка, недавно устроившаяся к ней на подмену — милое лицо, светлый свитер. Прямо ангел какой то.  Я махнула ей рукой, и в ответ получила ту самую вежливую, занято-приветливую улыбку.Странное чувство обыденности скользнуло в воздухе, мимолётное, но такое приятное. Мне хотелось его удержать ещё хотя бы на минуту. Всего пара дней и в моей жизни уже простыл след былого спокойствия. Я с грусть улыбнулась и наконец вошла в пекарню по соседству. Внутри пахло так, что у меня на секунду закружилась голова. Я выбрала пышные булочки с корицей — свежие, ещё тёплые, сладкий пар от них окутал пальцы. С этой коробкой я двинулась обратно, мысленно готовясь к разговору, который мог всё изменить.

Перед дверью Джоселин я остановилась. Сжала коробку сильнее, почувствовала, как поднимается тревога. Страх узнать правду, которая уже жила во мне догадкой, был почти сильнее, чем желание получить подтверждение. Я сделала вдох, выдох, и всё же постучала. За дверью раздались шаги, шорохи. Замок щёлкнул. Джоселин открыла дверь. Её взгляд был настороженным, но усталым, будто она провела ночь без сна. Я выдавила улыбку и подняла коробку.— Доброе утро. Я подумала... может выпьем чаю вместе? Я принесла булочки, они только из пекарни.Говоря это, я ощущала мерзкий осадок внутри: булочки были лишь предлогом, сладкой обёрткой для моих намерений. Но отступать я не могла.— О, — голос Джоселин дрогнул, но она чуть улыбнулась. — Конечно, заходи.

Её квартира встретила теплом. Здесь пахло ванилью и сушёными травами. Светлые стены, мягкий ковёр, несколько книг на низком столике, тёплый плед на диване. Всё было по-домашнему уютно, будто специально, чтобы убаюкивать тревогу.Мы прошли на кухню. Джоселин засуетилась — закипятить воду, достать кружки, аккуратно разложить булочки на тарелке. Я смотрела, как она двигается, и мысленно готовила себя к разговору, искала слова, которые не прозвучат слишком прямолинейно.Когда мы сели за стол, первые минуты прошли в лёгком, почти непринуждённом разговоре. Я сделала глоток чая — крепкого, с терпкой ноткой.— У тебя очень уютно, — сказала я. — Здесь как-то... спокойно.— Я старалась, — тихо ответила Джоселин. Её руки чуть дрожали, когда она подносила кружку к губам.Мы говорили о пустяках. О том, что новая девочка в кофейне всё ещё привыкает к работе. О том, как туман держится над улицами дольше обычного. Я держала кружку обеими руками, будто в ней было моё равновесие. Но внутри я падала всё глубже.Я глубоко вдохнула и решилась:— Джоселин... можно спросить тебя кое-что личное? — я задержала на ней взгляд. — У тебя... был родственник? Очень похожий на тебя.Тишина на мгновение повисла между нами. Лицо Джоселин изменилось — словно в нём сразу поселилась тень. Она поставила кружку на стол, посмотрела мимо меня, в пустоту.— Да, — наконец сказала она. Голос был тихим, и в нём звучала скорбь. — У меня была сестра. Близнец. Она умерла... недавно.Её слова ударили в меня, как ледяная вода. Волна осознания захлестнула с головой, оставив только тревогу и гул в ушах. Всё, чего я боялась, всё, что пыталась отрицать, стало реальностью. Я сжала край своей кружки, пальцы побелели. Внутри поднимался холодный ужас — и вместе с ним неизбежное знание: пути назад больше нет.Напряжение резко начало расти, я не могла это контролировать. Потеря контроля меня напугало, сердцебиение гулом отдалось в ушах. В груди по шелохнулось что то. Край кружки который я сжимала, мой взгляд был прикован только к ней. Паника накатила, я не могу разжать руку. Не могу. Она сжимается всё сильнее, трещины на чашке выступают. Пространство словно напряжённая нить стянулось в одно мгновение. В груди жгло, невыносимо больно. Я не могла взглянуть на Джоселин, не могла по шелохнуться. В одно мгновение чашка разлетелась на мелкие кусочки. Фарфор маленькими частичками попадал на пол издавая неприятный звук. Мои глаза расширились и я громко втянула воздух. Взглянув на Джоселин, увидела лишь шок и полное не понимание как это произошло. — Я... мне нужно ехать на работу, — сказала я быстро, даже торопливо. — Спасибо за чай. И... за разговор.Я почти выскочила из квартиры, чувствуя на себе взгляд Джоселин, который тянулся до самой двери. Замок щёлкнул за моей спиной, и я наконец смогла вдохнуть — жадно, как после долгого пребывания под водой. Воздух казался сухим и тяжёлым, лёгкие будто отказывались его принимать. Быстро пересекла коридор, дверь в мою квартиру захлопнулась за мной с гулким ударом, который отозвался внутри. Я схватила сумку с тумбы, проверила ключи, телефон, словно всё происходящее требовало конкретных действий, за которые можно уцепиться, чтобы не сойти с ума.

Спуск по лестнице был стремительным. Каждый шаг отдавался в теле толчком. Я выбежала на улицу — влажный воздух Лондона, туман, утренний холод. Пальто я запахнула на груди, словно оно могло спрятать и сердце, и руки, и тот фарфор, что только что разлетелся в чужой квартире.Машина завелась с первого раза, и я выехала на дорогу. Внутри было одно горящее намерение: доехать до Кристофера и всё ему рассказать. Всё. Сон, кровь, женщину, чашку — то, что горело внутри и превращало меня в чужую себе.Его слова из машины вчера вечером: «держись подальше». Но я чувствовала — теперь поздно. Слишком поздно. Что-то во мне открылось, и если я не узнаю правду, то погибну под тяжестью этой тайны.Дорога мелькала мимо, но я её почти не видела. Мысли и страхи жгли сильнее, чем утренний свет. В голове стучало одно: прошлое, настоящее, будущее — всё сплетено, и я должна узнать, что именно держит меня в этих нитях.И вдруг — звонок. Резкий, как удар. В тишине салона он прозвучал оглушительно. Я вздрогнула, телефон вибрировал в подстаканнике. Незнакомый номер. Сердце подпрыгнуло в горло. На секунду в голове мелькнула нервная, дурацкая мысль: «Надеюсь, это не звонок с того света».Я взяла трубку.— Ты где? — голос Кристофера был резким, напряжённым, срывающимся на приказ.— Уже почти возле офиса, — слова сорвались автоматически, хотя руки дрожали.— Немедленно разворачивайся и поезжай на объект, — в его голосе звучала тревога, такая жёсткая, что я едва удержала руль. — Я приеду туда с командой через двадцать минут.Я не колебалась. Резко выкрутила руль, колёса визгнули, машина пошла в разворот. Я поехала туда, куда он сказал. Что-то в его голосе подсказало мне: лучше подчиниться этому приказному тону, чем оказаться в офисе сейчас. Там явно происходило что-то неладное.— В чём дело? — спросила я, стараясь удержать ровный голос.— Уильям здесь, — его слова прозвучали, как удар по стеклу. — Этот глупец посмел явиться ко мне без приглашения. Позже он за это поплатится.По моей коже пробежали мурашки.— Зачем он пришёл?— Отец приглашает тебя на семейную встречу, — в голосе Кристофера зазвенел сарказм. — Не верится. У него даже яиц не хватило явиться самому.И тут он рассмеялся. Коротко, зло. Я впервые слышала его смех — и в этом смехе было что-то невыносимо страшное и одновременно... спасительное.Я осознала: он встал между мной и собственной семьёй. Щит. Стена. Он отгораживал меня от них, рискуя собой. В груди поднялось тёплое, обжигающее чувство. Благодарность, которая смешалась со страхом. Ведь если он меня защищает — значит, есть от кого.— До встречи, — выдохнула я и сбросила звонок.

Туман густел, когда я подъехала. Здание вырастало из серости, словно тень прошлого. Кирпичи старого фасада влажно блестели, на них темнели пятна времени. Дверь, обитая железом, казалась слишком тяжёлой для утреннего мира.Я вышла из машины, шаги гулко отдавались в пустоте двора. Внутри всё сжималось — каждый шаг к этой двери был шагом в неизвестное. Я коснулась ручки: холод пробил пальцы.Скрип — тяжёлый, болезненный — и я вошла.Внутри пахло воском, пылью и старым деревом. Сводчатый потолок возвышался над головой, расписанный блеклыми созвездиями. Лучи сквозь узкие окна превращались в серебряные копья света, в которых танцевала пыль. Пол — мозаика. В центре — глаз, радужка из камня. Я ощутила, как он притягивает взгляд, тянет к себе. Под подошвами было тепло — будто символ жил.По бокам — лавки, изрезанные рунами и узорами. Некоторые свечи ещё тлели, огонь дрожал, будто ждал чужого дыхания.Здесь было слишком тихо. Но в этой тишине я слышала не только своё сердце. Казалось, стены хранили шёпот старых голосов, и если прислушаться — можно было бы услышать, что именно они хотят сказать.Я остановилась у самой мозаики, провела пальцами по холодному камню, и мне показалось: он дрожит под моей рукой. В груди снова вспыхнуло жжение — то самое, что я чувствовала у Джоселин, когда чашка разлетелась. Я сделала вдох, глубоко, и осталась стоять, вглядываясь в глаз из камня, в ожидании, что вот-вот что-то произойдёт.Сначала это был лёгкий звон в ушах, похожий на эхо в пустой церкви. Потом — шёпот. Невнятный, протяжный, словно кто-то говорил сразу за спиной и внутри головы одновременно. Я попыталась оглянуться — но стены храма расплылись, исчезли, и я осталась в бесконечной тьме, наполненной только этими голосами.

— Мы... те, кого забыли. Мы — начало и конец.

Три голоса, сплетённые в один, но каждый — отдельный. Один звучал как хрустящий лёд, другой — как мягкая песня, третий — как нож, разрезающий ткань.

— Когда-то мы ткали нити судеб. Мы знали каждую жизнь, каждый вздох, каждую смерть. — Голос певучий, женский, тянул слова, как струну.

— Мы были светом и тенью, равновесием. Но пришли те, кто захотели переписать ткань мира. — Голос холодный, как ветер над могилой.

— И нас связали, заковали, заставили молчать. — Голос резкий, сухой, как камень о камень.

Внутри у меня всё похолодело. Шёпоты не просто рассказывали историю — они вживляли её в меня. Картинки мелькали перед глазами: огромный станок, на котором ткались нити; руки женщин, переплетающих жизнь и смерть; а потом — цепи, чёрные как смоль, закручивающиеся вокруг их тел.

— Мы были тремя. Мы были всем. Но они отняли у нас силу, превратив в проклятие.

Я сжала кулаки, сердце билось глухо, как колокол.

— Нас боялись. Нас жгли в кострах памяти. Но мы не исчезли. Мы остались... в тебе.

Последние слова пронзили меня. Я не могла дышать. В груди всё сжалось, и в тот же миг внешний мир окончательно растворился. Был только голос — триединый, врезающийся прямо в сознание. Я чувствовала, что становлюсь проводником их памяти, их боли.

— Ты — та, кто должна вспомнить. Ты — та, кто должна завершить.

Тьма сомкнулась вокруг. Я опустилась на колени, ладони сами вцепились в холодный камень мозаики. Паника нарастала, я не могла пошевелиться.И вдруг — прикосновение. Настоящее, тёплое, живое. Сильные руки обхватили мою талию, подняли с пола. Голоса оборвались, как оборванные нити. Тьма рассыпалась. Я вдохнула резко, рвано, словно только что выплыла из глубины.Меня развернули — и я столкнулась взглядом с Кристофером. Его лицо было напряжённым, обеспокоенным. В его глазах не было холодного сарказма или привычной игры — только тревога.И тогда я ощутила его руки. Его пальцы на моей талии — крепкие, горячие, такие настоящие после того, что только что происходило. От тепла по коже побежали мурашки, будто меня коснулся ток. Тревога начала спадать, и вместе с ней пришло другое чувство — странное, новое, тянущее изнутри. Между нами будто замкнулась невидимая нить. Я смотрела на него, и всё вокруг снова исчезало, но уже иначе: не тьма и шёпот, а жар, сосредоточенный только здесь, только между мной и им. Моё дыхание сбилось, сердце в груди забилось ещё сильнее, но теперь не от страха.Я чувствовала, как его руки держат меня, не отпуская, как будто я могла снова провалиться — и он не допустит этого. Эта близость пьянела, сбивала мысли. Я впервые за долгое время не боялась — а позволила себе утонуть в ощущении чужого тепла, которое стало вдруг страшно нужным.