chapter five

— А ты уверена, что в этом месте безопасно спать?

— Нет, — честно ответила рыжая, проходя в дом. Голос её прозвучал устало и безжизненно. — Но другого выхода у меня нет.

Она подошла к отцовскому столу, смахнула с него остатки пыли и осторожно разложила свои находки: старый фотоаппарат и чёрную флешку. Предметы легли на дерево с глухим, значительным стуком.

— Но у меня нет другого выхода, — повторила она, больше для себя, глядя на эти вещи как на ключи от запертой двери в кромешной тьме.

— Может... — начала зелёноглазая, нерешительно переступив порог. Её голос прозвучал тихо, почти робко. — Мне остаться с тобой? Чтобы тебе не было так страшно?

Марго офигела от её слов. Она буквально замерла, медленно оборачиваясь к Нессе. То есть она, девушка в идеально чистой, дорогой одежде, с безупречным маникюром и запахом дорогого парфюма, которая только что рассказывала о палеонтологических исследованиях, сейчас всерьёз предлагает заночевать в этой разгромленной лачуге с заколоченными окнами? В месте, где пахнет пылью, страхом и безнадёгой?

— Оу, нет, — Марго почесала затылок, смущённо и почти виновато отвела взгляд. — Не стоит. Тебе наверняка будет... некомфортно.

— С чего ты взяла? — Несса нахмурила брови, и в её зелёных глазах промелькнула не обида, а скорее искреннее недоумение.

— Слушай... — Марго вздохнула, понимая, что нужно говорить прямо. Она повернулась к ней, оперлась о край стола. — Несс, у нас тут остров чётко делится на два сословия, понимаешь? Одни — богатые, как ты. Живут там, — она махнула рукой в сторону заоконной тьмы, где угадывались огни Манчеста. — В своих виллах, с бассейнами и охраной. А другие... — она развела руки, показывая на свою хижину, на голые стены, на следы взлома. — Другие — это мы. Вот такие. И между этими мирами... тут не просто пропасть. Тут линия фронта.

— И что?! — Несса выпалила, её глаза округлились от ошарашенности. — И поэтому ты хочешь сказать, что все богатые — ублюдки? Серьёзно?

— На этом острове — да, — жёстко, без колебаний ответила Марго. Годы унижений, злобы и бесправия прозвучали в этих трёх словах. Но потом её взгляд смягчился, когда она увидела искреннее потрясение на лице Нессы. — Но ты... ты мне кажешься не такой. Правда. Я просто понимаю, какого тебе будет здесь. Ты не для этого места. Тут грязь, тут страх, тут... опасность. Ты к такому не привыкла.

— Ничего ты не понимаешь! — вдруг выкрикнула Несса, и её голос впервые зазвучал не весёлым звоном, а обидой, настоящей и глубокой. Её щёки покраснели. — Я-то думала, что нашла наконец подругу! Настоящую! Которая будет со мной на одной волне, которой я могу довериться! А у тебя... — её голос дрогнул, — ...а у тебя стандартное, тупое мышление! "Богатая — значит стерва, значит не поймёт"! Ты даже не попробовала!

Она выпалила это и, резко развернувшись, выскочила из дома. Дверь хлопнула, заставив задрожать фанеру на окне.

Марго осталась сидеть в полной тишине, если не считать назойливого стрекота цикад снаружи. Она сидела и не двигалась, уставившись в пустоту перед собой, в полном недопонимании.

«А что я такого сказала? — вихрем проносилось в голове. — Всё же как есть. Правду. Ей никогда не понять, каково это — просыпаться от голода, бояться каждого шороха, драить унитазы в её отеле, пока она загорает у бассейна. Она никогда не поймёт меня».

Но где-то очень глубоко, под коркой цинизма и самозащиты, кольнуло что-то похожее на стыд. Или сожаление. Потому что в глазах Нессы не было высокомерия богачки. Там была боль отвергнутого человека.

С трясущимися от усталости и нервного напряжения руками, Марго смахнула навязчивые мысли и сосредоточилась на находках. Ящик с наркотиками, тот самый из домика на дереве, она, поборов мимолётное искушение, засунула поглубже в старую, пустую кадку для пальмы в углу комнаты. «Потом решу, что с этим делать. Не сейчас».

Затем она взяла в руки фотоаппарат. Он был тяжёлым, солидным в руках. Она нашла кнопку питания, устройство щёлкнуло и ожило. На маленьком экранчике загорелось меню. Дрожащим пальцем она открыла галерею.

И начала листать.

Первые кадры были невнятными: снимки густых джунглей, мангровых зарослей, прибрежных скал. Потом пошли фотографии карт — те самые, что висели на стенах тайника, но снятые крупно, с пометками. Какая-то системная, методичная работа. Её сердце начало биться чаще. Она листала дальше, жадно вглядываясь в каждый кадр, ища зацепку, знак, любую ниточку.

И вдруг...

Она замерла. Палец повис над кнопкой.

На экране был он.

Отец.

Сердце ёкнуло и упало куда-то в живот, а потом рванулось в бешеной скачке. Глаза Марго расширились.

«Папа?» — беззвучно прошептали её губы.

Она судорожно, почти срывая ноготь, стала листать дальше. Следующий кадр — снова лес. Ещё дальше — схема причала. Ничего. Больше отца не было. Только то одно, единственное фото.

Она вернулась назад, на тот роковой слайд. Сжала фотоаппарат так, что костяшки пальцев побелели.

На снимке её отец стоял в том самом домике на дереве. Он был живой. Не в плену, не избитый. Он стоял у стола, заваленного бумагами, и в его руках была развёрнута большая, старая карта острова. На карту был нацелен объектив — видимо, фотограф хотел запечатлеть именно её. Но в кадр попал и её отец. Его лицо было сосредоточенным, даже суровым. Он что-то указывал пальцем на пергаменте. И в том месте, куда он показывал, кто-то позже, уже от руки, нарисовал жирный красный крестик.

Мысли в голове Марго завертелись с бешеной скоростью, выстраиваясь в логическую цепь.

Фотоаппарат в тайнике. Фото отца в тайнике. Отец знал про этот тайник. Он там бывал. Он работал с тем, кто этот тайник построил. Карта с крестом...

— А что если... — выдохнула она вслух, и голос её прозвучал приглушённо в пустом доме, — ...что если карта... где-то здесь?

Она резко подняла взгляд и окинула им хаос на отцовском столе. Бумаги, карты, вырезки — всё было переворошено, многое выброшено на пол во время погрома. Но что, если...

Охваченная новой, лихорадочной энергией, Марго бросилась к столу. Она уже не разгребала, а исследовала. Каждый клочок бумаги, каждую потрёпанную папку, каждый свёрток. Она искала не просто карту, а ту самую. Ту, что была на фото. Ту, с красным крестом, который что-то означал. Возможно, место встречи? Схрон? А может... место, куда его могли отвезти?

Руки летали над столом, глаза выискивали знакомые очертания береговой линии, штриховку холмов. Шум в ушах нарастал, смешиваясь с бешеным стуком сердца. Она была близка. Она чувствовала это.

Пов:Пейтон Мурмаер

Очередная ссора с отцом прокатилась грохотом по кабинету, заставленному дорогими трофеями и макетами яхт. Воздух был густым от сигарного дыма и непробиваемого высокомерия Криса Мурмайера.

— Ты можешь только вести этот идиотский бизнес, — сквозь зубы процедил Пейтон, отвернувшись к панорамному окну, за которым темнел ночной океан, усеянный огоньками яхт его отца.

— Благодаря этому "идиотскому" бизнесу у тебя есть всё, сукин ты сын! — Отец всегда орал на него, когда они оставались наедине. В публике — холодная, расчётливая вежливость. Здесь — голый, ядовитый презрение. — Крыша над головой, которую ты сам никогда не заработаешь! Машины, которые ты только царапаешь! Твои дурацкие тусовки! Всё это — моё! И ты существуешь только потому, что я позволяю! Не забывай об этом.

Пейтон сжал кулаки в карманах шорт из тончайшего льна. Он не ответил. Ответы только разжигали пламя. Он просто резко развернулся и вышел, хлопнув тяжёлой дверью из красного дерева так, что задребезжали хрустальные безделушки на полках в коридоре.

На улице была ночь. Воздух, тёплый и влажный, пахнул морем и цветущим жасмином. Дорогу освещали не только звёзды — бесчисленные, яркие, будто насмехающиеся над ним — но и дорогие, стильные фонари, расставленные вдоль идеально ровных дорожек его же поместья.

Он шёл, не видя пути. Ноги сами несли его туда, в то единственное место на этом проклятом острове, где ему всегда были рады. Где никто и никогда не кричал. Место, которое он нашёл однажды в детстве, как тайный клад, и хранил в душе как оберег.

Воспоминания.

Ему семь лет. Новенький, сверкающий самокат, самый дорогой, какой можно было найти — очередной «подарок» вместо разговора. Он гонял по заднему двору виллы, стараясь выписывать виражи как можно резче, злее. Пусть увидит, какой я крутой. Пусть хоть посмотрит.

Колесо жёстко зацепилось за выступающий корень старого баньяна, прикрытый декоративной галькой. Пейтон кувыркнулся через руль, больно шлёпнулся на землю, ободрав в кровь ладони и колено. Боль была острой и унизительной. Из глаз брызнули слёзы — не только от боли, а от всей накопившейся, непонятной детской тоски. Он сидел на земле, всхлипывая, глядя на алую ссадину.

Отец как раз выходил из дома, чтобы сесть в ожидающий лимузин. Он бросил взгляд на плачущего сына. Всего один взгляд. Холодный, оценивающий, полный разочарования. Ни слова. Просто фыркнул, словно увидел что-то неприятное, и скрылся в глубине чёрного автомобиля. Стекло опустилось беззвучно, машина тронулась.

Обида, жгучая и всепоглощающая, сдавила горло. Почему? Почему он не подойдёт? Почему не скажет, что всё в порядке? Почему я никогда не получаю просто... тепла?

— Малыш, ты чего плачешь?

Голос был незнакомый, тихий, с лёгким хрипловатым акцентом. Пейтон поднял заплаканное лицо. Перед ним стоял пожилой мужчина в простой, поношенной рубахе и рабочих штанах. Не отец. Чужой. Но в его глазах Пейтон увидел то, чего ждал от собственного отца: участие.

Он молча показал на окровавленное колено.

— Так ты поранился? Ничего страшного, бывает, — сказал мужчина без тени сюсюканья. Он достал из потрёпанной сумки влажную салфетку в индивидуальной упаковке, вскрыл её. — Держи. Они антибактериальные. Сам протри, ты же уже большой.

Он протянул салфетку. И в этом простом жесте было столько незнакомого, искреннего тепла, что Пейтону снова захотелось плакать, но теперь по-другому. Он взял салфетку, аккуратно протёр ссадину. Боль чуть утихла.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что. Я Бэн. А тебя как звать?

— Пейтон.

С этой встречи всё и началось. Он стал приходить на ту опушку, где они встретились. Сначала случайно, потом — специально. Дядя Бэн (как стал его называть Пейтон) всегда был где-то рядом — то дрова колол, то что-то мастерил. Они разговаривали. О рыбе, о погоде, о том, как устроен мотор у лодки. Никогда — о деньгах, о бизнесе, о том, «как надо» жить.

Настоящее время.

Вот и сейчас ноги сами несли его по знакомой, почти невидимой тропе. Тропе, которая делила остров на две вселенные: ту, где он был наследником Мурмайера, и ту, где он был просто Пей, молодым парнем, которому всегда рады.

Хижина дяди Бэна стояла на самой окраине, там, где асфальт заканчивался и начинался настоящий остров — с колючими кустами, песчаными наносами и вечным шуршанием сухих пальмовых листьев. Дядя Бэн был мастером на все руки и собирателем. Всё, что море выбросит на берег, что люди выбросят как мусор — старые сети, обломки лодок, пустые бутылки, коряги причудливой формы — всё это находило у него применение или аккуратно складывалось для продажи на соседнем острове. У него была старенькая, но надёжная надувная лодка с моторчиком. Раз в пару недель он нагружал её своими «сокровищами» и отплывал, исчезая на несколько дней, чтобы вернуться с деньгами, едой и иногда с небольшими подарками для Пейтона.

Сама хижина была бедной. Сколочена из того, что нашлось. Но для Пейтона она была самым уютным и тёплым местом на свете. Здесь пахло деревом, смолой, сушёной рыбой и честным трудом. Здесь хранились только хорошие воспоминания.

Подходя ближе, Пейтон, как всегда, увидел, что дядя Бэн не сидит без дела. При свете старой, но яркой керосиновой лампы мужчина возился с автомобильным колесом. Рядом с хижиной стоял собранный из поддонов и досок верстак — импровизированная мастерская под открытым небом, потому что внутри хижины места хватало только на самое необходимое.

— Привет, дядя Бэн, — позвал Пейтон, подходя и без лишних слов берясь помочь перекатить тяжёлое колесо на верстак. Его голос, только что хриплый от сдержанной злости, теперь звучал спокойно и даже мягко. — Что вы, снова трудитесь так поздно?

Мужчина обернулся. Его лицо, изрезанное морщинами и загорелое дочерна, озарила широкая, искренняя улыбка, от которой глаза почти исчезли в щелочки.

— А, привет Пей! — сказал он, откладывая в сторону гаечный ключ. — Да, как видишь, не спится старику. А ты присаживайся, на пеньке там. Я как раз чайник на керосинке поставил, сейчас чаю наведём. Расскажешь, что ветер тебя ко мне занёс в такой час.

И в этих простых словах, в этой непритворной заботе, Пейтон чувствовал то самое, чего ему так не хватало в белоснежном, холодном замке на холме. Дом.

Дядя Бэн сделал чай и поднёс Пейтону. А также взял тарелку, на которой лежали креветки, зажаренные на костре до румяного хруста и щедро обсыпанные рубленой зеленью с острыми, кислыми листьями лайма. Он знал, что Пейтону они нравятся — простота и настоящий вкус, так непохожие на изысканные, но бездушные блюда с отцовской кухни.

— Держи, — проговорил он, ставя еду перед парнем на старый, заскорузлый пень, служивший столиком. — Ну давай, делись со мной своими тайнами. Вижу, на душе опять буря.

Для дяди Бэна Пейтон был не просто мальчиком со двора, а больше. Он считал его почти своим сыном. Он всегда ждал его, а тот приходил к нему каждый день. Он всегда отдавал ему самое последнее, что у него есть — будь то еда, время или совет. Пейтон тоже не промах, всегда делился с дядей Бэном всем, чем мог — приносил редкие инструменты, дорогие батарейки для фонаря, хороший растворитель для смолы. Но только не деньги. Он их не брал. Считал, что деньги — это зло, грязь, которая разъедает всё хорошее. А Пейтон не понимал почему. В его мире деньги были всем: силой, уважением, решением любой проблемы. Но он уважал принципы старика.

— Да снова отец, — выдохнул Пейтон, отламывая хвостик у креветки. Горячий сок обжёг пальцы, но это было приятно, по-настоящему. — Только и думает о бизнесе, понимаете? Ему насрать на всё и всех, кроме этих гребанных яхт, на которых работают... — он запнулся, вспомнив Марго и её подругу, их озлобленные, уставшие лица. — ...отшельники. Которым некуда деваться.

Он произнёс это слово с непривычной горечью, словно впервые осознав его полный смысл. Он всегда знал, что есть бедные и есть богатые. Но обычно он видел бедных как фон, как часть пейзажа — обслуживающий персонал, рыбаков, уборщиков. Но сегодня, после столкновения с Марго, это разделение предстало перед ним не как факт, а как несправедливость, в которой он, хочет он того или нет, участвует.

Дядя Бэн отхлебнул чаю, его мудрые, прищуренные глаза изучали Пейтона.

— А ты, сынок, про них-то что думаешь? Про этих... отшельников? — спросил он тихо, без осуждения, просто интересуясь.

— Думаю... — Пейтон нахмурился, разминая в пальцах панцирь креветки. — Думаю, они меня ненавидят. И правильно делают. — Он бросил панцирь в сторону кострища. — Я прихожу на яхту, а они вынуждены мне улыбаться, подавать напитки, убирать за мной. А я... — он замялся, — ...а я иногда веду себя как последний ублюдок. Потому что могу. Потому что мне скучно. Потому что отец считает, что так и должно быть. Что они — расходный материал.

— Сила — она не в том, чтобы унижать тех, кто слабее, — медленно проговорил дядя Бэн. — Сила — в том, чтобы понять их. А то и защитить.

— Защитить? От кого? От нас же самих? — Пейтон горько усмехнулся.

— Иногда и от себя, — кивнул старик. — Но я не про глобальные дела. Я про конкретных людей. Вот ты сказал про девчонку... она тебе глаза раскрыла, что ли?

Пейтон вздохнул. Он не собирался вдаваться в детали про Марго, про угрозы, про пропавшего отца. Это было слишком сложно и грязно. Но чувство, которое она в нём вызвала — смесь злости, раздражения и какого-то странного уважения к её ярости — никуда не делось.

— Она... не боится. Ну, боится, наверное, но не показывает. Может наорать, может послать. А у неё... у неё отец пропал. И дом разгромили.

Дядя Бэн замер с кружкой на полпути ко рту. Его лицо стало серьёзным.

— Пропал? Разгром? На нашей стороне острова?

— Да. Та самая рыжая, Савицкая. Её отец — бывший шериф.

Старик медленно поставил кружку. В его глазах промелькнуло что-то острое, быстрое, знающее.

— Бывший шериф... — повторил он задумчиво. — Он копался не в своём деле. Много копался. Такой человек не пропадает просто так.

— Вы о чём? — Пейтон насторожился.

— Ни о чём, сынок, ни о чём, — дядя Бэн отмахнулся, но его беззаботная маска не вернулась. — Просто старый человек бредит. Ты вот что мне скажи: ты хочешь быть таким, как твой отец? Таким, от которого все в страхе и ненависти разбегаются?

Вопрос ударил точно в цель. Пейтон смотрел на пламя в кострище. Он ненавидел отца в такие моменты. Но в то же время... отец был силой. Он добился всего. Все его боятся и уважают. Разве не этого хочет любой мужчина?

— Не знаю, — честно ответил он. — Иногда — да. Иногда — нет. А как иначе-то? Как быть сильным, не будучи таким?

— Сила бывает разная, — дядя Бэн ткнул пальцем в свою скрюченную от работы ладонь. — Вот моя сила — в этих руках. В том, что я могу починить то, что сломано. Могу построить то, что нужно. Твоя сила... — он посмотрел прямо на Пейтона, — ...твоя сила в том, что у тебя есть выбор. Ты не прикован к этой хижине, как я. У тебя есть возможности, о которых я даже не мечтал. Ты можешь пользоваться ими только для себя. А можешь... попробовать что-то изменить. Хотя бы для одного человека. Не для всех — для одного. Это уже будет не сила твоего отца. Это будет твоя собственная сила.

Пейтон слушал, и в его душе боролись два чувства. Одно — скептическое: «Что этот старик понимает в реальном мире? Власть, деньги, связи — вот что решает всё». Другое — тёплое, щемящее, тянувшее его сюда, в эту хижину: «Он понимает в людях. Он единственный, кто говорит со мной по-честному».

— Попробовать что-то изменить... — пробормотал он, глядя на огонь. Его мысли невольно вернулись к Марго, к её полному ненависти взгляду. Сможет ли он изменить её мнение? Стоит ли пытаться? Или проще продолжать быть тем «ублюдком», которого она в нём видит — предсказуемым и безопасным для его же собственного мира?

— Чай остывает, — мягко напомнил дядя Бэн, словно давая ему передышку от тяжёлых мыслей. — Ешь креветки. А ночью все вопросы кажутся страшнее, чем они есть. Утро вечера мудренее.

Пейтон кивнул, взял ещё одну креветку. Вкус дыма и лайма был таким же ярким и настоящим. И в этой простоте, под мерцающим звёздным небом, вдали от отцовского кабинета, ему на миг показалось, что выбор есть. Пусть он и не знал пока, какой именно.

— Ладно, дядя Бэн, — произнёс Пейтон, допивая последний глоток терпкого чая и ставя жестяную кружку на пень. Внутри всё ещё бушевали противоречия, но тяжёлый камень с души, казалось, сдвинулся с места, став чуть легче. — Спасибо за гостеприимство. И за... разговор. Я пошёл.

— Конечно, конечно, иди, Пей, — сказал старик, поднимаясь вместе с ним. Он был ниже Пейтона почти на голову, сухопарый и жилистый, но в его осанке была спокойная, корявая сила. Он проводил парня взглядом к началу тропинки, ведущей обратно в мир огней и асфальта. Потом, уже когда Пейтон сделал несколько шагов в темноту, окликнул его, и в голосе его прозвучала непривычная серьёзность, от которой по спине пробежал лёгкий холодок:

— Будь осторожен, сынок.

Фраза повисла в тёплом ночном воздухе. Это было не просто обычное «смотри под ноги». В этих двух словах было предостережение. Знание о чём-то, о чём старик не стал говорить прямо. О том, что тени в этом мире длиннее, а опасности — реальнее, чем кажется мальчику из богатого дома.

Пейтон на секунду замер, обернулся. В свете керосиновой лампы лицо дяди Бэна было нечитаемым, скрытым в глубоких тенях.

— И ты... не засиживайся допоздна, — бросил он в ответ, стараясь, чтобы голос звучал как обычно, и, развернувшись, зашагал прочь.

Тропа под ногами казалась уже не такой уютной. Слова «будь осторожен» эхом отдавались в его сознании, смешиваясь с воспоминаниями о разгромленном доме Марго, о её исчезнувшем отце, о твёрдом, злом взгляде дяди Бэна в тот миг, когда прозвучало «бывший шериф».

Он что-то знает. Что-то, чего не говорит.

Но идти назад и спрашивать смысла не было. У старика были свои правила, свои тайны. Пейтон ускорил шаг. Впереди замерцали огни его мира — ровные, искусственные, безопасные. Но теперь они казались ему не защитой, а просто другой стороной той же тёмной монеты, на ребре которой ему предстояло балансировать.

тгк финнки