Глава 6. Перл

     До сих пор мы ничего не говорили о девочке, об этом маленьком существе,чья  невинная  жизнь  -  прелестный  и  бессмертный  цветок  -  возникла  понеисповедимой воле провидения из  буйного порыва греховной страсти.  С какимнеослабным удивлением следила  скорбная  женщина за  ростом своей дочери, закрасотой, которая с каждым днем становилась все ярче, за разумом, озарявшим,словно трепетный солнечный луч,  тонкое детское личико! Ее Перл! Гестер далатакое имя девочке не потому, что оно подходило к внешнему  облику малютки, вкотором  не  было  ничего  от спокойного,  бледного,  бесстрастного  блеска,могущего  оправдать сравнение  с жемчужиной, а  потому,  что "Перл" означалонечто  бесконечно  дорогое,  купленное  ценой  всего  достояния  Гестер,  ееединственное сокровище! Поистине, как удивительно! Люди отметили прегрешениеэтой женщины алой буквой,  оказывавшей такое могучее и пагубное воздействие,что человеческую симпатию Гестер вызывала только у таких же грешных душ, какона  сама.  Бог  дал  ей  прелестного   ребенка  -  прямое  следствие  вины,заклейменной людьми,  - чье место было на той же опозоренной груди, ребенка,который должен  был  навеки  соединить  мать  со  всеми живыми  людьми  и ихпотомками, а потом занять место среди праведных на небесах! Однако эти мысливнушали  Гестер Прин скорее  страх, чем надежду.  Она  знала,  что совершиланечто дурное, и с трудом верила, что плод этого дурного будет хорош. День заднем  она боязливо всматривалась в подраставшую дочь, вечно боясь обнаружитькакую-нибудь страшную, чудовищную  особенность, порожденную грехом, которомуПерл была обязана жизнью.     Никаких физических изъянов Гестер в ней не  находила. Девочка была  такхорошо сложена, так здорова,  с такой естественной ловкостью владела  своимиеще не развитыми  членами, что  была  вполне достойна Эдема, достойна  того,чтобы  остаться там  после изгнания наших  прародителей и  служить  игрушкойангелам.  В ней таилось  прирожденное  изящество,  не всегда  сопровождающеебезупречную  красоту,  и  как  бы просто она ни была  одета, зрителю  всегдаказалось, что именно это платье ей особенно к лицу. К тому же одета она былаотнюдь не как замарашка. Ее мать, преследуя какую-то сумрачную цель, котораяв дальнейшем  станет понятнее, покупала  самые дорогие ткани и давала полнуюволю фантазии, обдумывая и украшая наряды Перл, предназначенные для  выходовв город. Так ослепительна была красота девочки,  так прекрасна  ее фигурка впышных платьях, от которых померкла бы менее яркая внешность, что, казалось,вокруг нее на темном полу домика ложится сверкающий круг. Но  и в коричневомплатьице, испачканном и разорванном в  пылу необузданных игр. Перл  была  неменее хороша собой. Ее очарование было бесконечно разнообразно: один ребеноквоплощал в себе множество детей, начиная от  прелестной,  похожей на полевойцветок крестьяночки,  и кончая  уменьшенным подобием  великолепной принцессыкрови. Но во всех обличьях  она сохраняла присущие  ей пылкость  и богатствокрасок. Если бы  хоть раз девочка предстала хрупкой или бледной, она  большене была бы собой, не была бы Перл!     Эта внешняя изменчивость  была  лишь свидетельством  и  довольно точнымвыражением  разносторонности ее  натуры. В характере Перл  она  сочеталась сглубиной,  но если только  страхи Гестер не были напрасны, ее дочь  не умелаприспособляться,  приноравливаться  к  миру,  в  котором  жила.  Девочка  неподчинялась никаким  правилам. Ее рождение нарушило великий закон,  и вот насвет появилось  создание, наделенное  качествами,  быть может выдающимися  ипрекрасными, но находившимися в полном беспорядке или же в совершенно особомпорядке, в котором трудно, почти  невозможно было отличить  многообразие  отхаоса. Для того чтобы хоть как-то, хоть  поверхностно понять своего ребенка,Гестер приходилось вспоминать,  какова  была она  сама  в тот знаменательныйпериод,  когда  душа Перл складывалась из нематериальных элементов, а тело -из праха земного. Прежде  чем проникнуть в душу еще не родившегося младенца,лучи  духовной жизни  должны были пройти  сквозь  грозовую  мглу  страстногоувлечения  матери,  и  как  бы  ни  были  они   вначале  белы  и  ясны,  этапромежуточная среда  окрасила  их  в золотисто-алые тона,  придала им жгучийблеск, черные тени и нестерпимую яркость. Более же  всего отразилась на Перлбуря,  сотрясавшая  тогда   душу  Гестер.  Мать  различала  в  дочери   своинеобузданные, безумные  чувства, бросавшие  вызов всему миру, неустойчивостьнрава,  и даже слезы отчаянья, омрачавшего, подобно  туче, ее сердце. Теперьвсе это было озарено утренним сиянием детской жизнерадостности, но  позднее,к полудню земного существования, сулило вихри и грозы.     Семейная  дисциплина  в те  временна  была  куда  строже  нашей. Хмурыйвзгляд,   сердитый   окрик,  частенько   розга,  подкрепленная   авторитетомсвященного писания,  применялись не только в виде  наказания  за совершенныепроступки,   но   и   в   качестве   средства,  полезного  для  развития   исовершенствования  всех ребячьих добродетелей. Но Гестер Прин, нежной материединственного  ребенка, не  грозила  опасность  оказаться  излишне  суровой.Памятуя  о  своих  заблуждениях  и  несчастьях,  она  рано  начала  думать онеобходимости мягкого,  но  неукоснительного  надзора за  бессмертной  душойдевочки,  вверенной ее попечению.  Эта  задача  оказалась  ей не  по  плечу.Испробовав улыбки и суровые взгляды,  убедившись, что  ни  то, ни  другое непроизводит впечатления, Гестер принуждена была отойти в сторону, предоставивПерл ее  собственным  порывам.  Конечно, физическое  принуждение  обуздывалодевочку, но только на то время, пока оно длилось. Что же касается увещаний идругих воспитательных мер, обращенных к уму или сердцу девочки, то маленькаяПерл поддавалась или не поддавалась им в зависимости от владевшего ею в этотмиг каприза.  Гестер  научилась  распознавать в  глазах Перл,  когда та быласовсем  еще  малюткой,  особенное выражение, которое  предупреждало  ее, чтопросить, убеждать или настаивать теперь  бесполезно.  Встречая этот  взгляд,умный  и  в  то  же   время  непонятный,  своенравный,   а   порою  и  злой,сопровождавшийся обычно  буйными выходками, Гестер спрашивала  себя, вправдули Перл  человеческое дитя.  Она скорее  была  похожа  на  воздушного эльфа,который поиграет  в неведомые игры на полу комнаты, а потом лукаво улыбнетсяи  улетит.  Стоило  такому  выражению  показаться  в  страстных,  блестящих,совершенно  черных   глазках  девочки,  как   вся  она  становилась  странноотчужденной   и  недосягаемой,  словно  парила  где-то  в  воздухе  и  моглаисчезнуть, подобно блуждающему огоньку, который появился бог весть  откуда иисчезнет бог весть куда.  В  эти минуты Гестер невольно бросалась  к дочери,ловила на бегу старавшуюся ускользнуть  шалунью и,  осыпая поцелуями, крепкоприжимала  к груди не столько от переполнявшей  ее любви, сколько из желанияувериться,  что Перл не  плод фантазии, а ребенок из  плоти и крови. Но смехпойманной девочки,  веселый и гармоничный,  все  же звучал так  странно, чтосомнения матери лишь усиливались.     Порою,   доведенная   до   отчаяния   этим   удивительным,   непонятнымнаваждением,  которое  так  часто  становилось  между ней и ее  единственнымсокровищем, купленным столь дорогой ценой и  заменявшим ей весь мир,  Гестерразражалась  бурными слезами.  В  ответ  иной раз  -  ибо  точно предсказатьповедение  Перл было невозможно -  девочка хмурила брови, сжимала кулачки, ина  ее насупившемся  личике появлялось суровое,  неодобрительное  выражение.Нередко она  начинала  смеяться  еще  громче,  чем  раньше,  словно ей  былоневедомо  и  чуждо  человеческое  горе. Или - но это  случалось  реже  -  ееначинали сотрясать горькие  рыдания, и она, всхлипывая,  запинаясь, изливаласвою любовь к матери, словно хотела доказать, что  раз ее сердцу так больно,значит оно у нее существует. Но  довериться этой  порывистой нежности Гестерникак не могла, потому что улетучивалась она так же быстро,  как появлялась.Размышляя  над характером дочери, Гестер чувствовала себя подобно  человеку,вызвавшему  духа, но,  из-за  какой-то ошибки в заклинаниях, не  находившемумагического слова,  которое должно  было  управлять  странным  и  непонятнымсуществом. Тревога покидала Гестер только когда девочка мирно спала  в своейкроватке.  Тогда,  успокоившись  за   нее,  мать  переживала   часы  тихого,грустного,  блаженного  счастья, пока  Перл снова не просыпалась, быть можетвсе с тем же недобрым взглядом, поблескивающим из-под приоткрытых век.     Как скоро, с какой непостижимой быстротой достигла Перл возраста, когдадети начинают нуждаться  не только  во всегда готовых  материнских улыбках ибессмысленных ласковых  словах,  но  и  в  общении  с другими  детьми! И каксчастлива была бы Гестер, если бы звонкий щебет дочери  смешивался с крикамидругих детей,  если  бы в  слитном  гомоне, играющих  ребятишек  можно  былоуслышать, распознать дорогой  ее  сердцу голосок! Но об  этом нечего  было идумать.  В детском мирке Перл была отщепенкой.  Отпрыск порока,  следствие ивоплощение  греха, она  не  имела  права находиться в обществе  христианскихдетей. С  помощью  какого-то необыкновенного чутья девочка, казалось, поняласвое  одиночество, свою судьбу, замкнувшую ее в неприступном кругу,  словом,всю особенность своего положения среди сверстников.  Со дня выхода из тюрьмыГестер ни  разу не появлялась в городе без дочери. Когда  Перл была крошкой,мать носила ее на руках, а когда подросла и превратилась в маленькую подругуматери, она бежала рядом с ней по улицам, ухватившись кулачком за ее палец иделая три-четыре шага, пока та успевала сделать один. На порогах  домов и напоросших  травою  обочинах  улиц  она  видела  детей,  которые  развлекалисьмрачными   играми,   подсказанными   пуританским   воспитанием:   ходили   ввоображаемую церковь,  наказывали  плетьми квакеров,  дрались с  индейцами иснимали с них скальпы или гримасничали, изображая ведьм и пугая друг  друга.Перл  видела, внимательно смотрела, но никогда не пыталась знакомиться. Еслис ней  заговаривали, она не отвечала.  Если иной раз дети  окружали  ее, онастановилась  просто  страшной  в  своей  детской  ярости,  хватала  камни  ибросалась ими с  такими пронзительными,  нечленораздельными возгласами,  чтоГестер пробирала дрожь: настолько они напоминали проклятия ведьм на каком-тоневедомом языке!     Надо  сказать, что маленькие пуритане, принадлежа к  самому нетерпимомуна свете  племени, смутно чувствовали в  матери и ребенке  что-то иноземное,чуждое,  не  схожее  с  другими  людьми,  и  поэтому  сердца их  были  полныпрезрения, а губы  нередко  произносили грубую  брань.  Перл  чувствовала ихотношение и  отвечала  на него такой острой  ненавистью,  какая только можетгнездиться  в  детской груди.  Гестер одобрительно  смотрела  на эти  бурныевзрывы  гнева и даже  находила  в них  какое-то  успокоение, потому что  онисвидетельствовали о понятной пылкости натуры, а не о прихотливом своенравии,так часто ее огорчавшем. И все-таки она приходила в  ужас, узнавая  и в этомсмутное отражение дурного начала, жившего в ней самой. По неоспоримому правуПерл унаследовала страстную враждебность,  наполнявшую сердце Гестер. Одна ита же черта отделяла  мать и дочь от человеческого  общества,  и в характереребенка словно запечатлелась неуравновешенность чувств  самой  Гестер  Прин,чувств, которые сбили ее с  пути до рождения Перл и начали утихать лишь  подсмягчающим влиянием материнства.     Внутри  и  вокруг  материнского  домика Перл не нуждалась  в широком  иразнообразном  детском обществе. Жизненная  сила,  излучаемая ее  неутомимымтворческим духом, сообщалась  тысяче вещей, как пламя факела охватывает все,к чему  оно ни прикасается. Самые неподходящие предметы - палка, свернутые вузелок  тряпки,  цветок  -  становились  куклами Перл  и,  оставаясь  внешненеизменными,  словно  по   волшебству   приспособлялись  к  драме,   котораяразыгрывалась  на  подмостках  внутреннего мира девочки. Ее детским  голосомразговаривало  между собой множество воображаемых существ, молодых и старых.Древние черные величавые сосны, печально вздыхавшие и охавшие  под  порывамиветра, без труда  превращались во взрослых пуритан, а уродливые сорные травы- в их детей, которых Перл ожесточенно топтала и старалась вырвать с корнем.Поразительно, в  какие  многообразные  формы отливалось ее  воображение,  непризнававшее  никакой  последовательности.   Девочка   прыгала  и   плясала,обуреваемая  сверхъестественной  жаждой  деятельности,  потом падала, словнообессилев под напором столь  быстрого и  лихорадочного потока  жизни,  вновьвскакивала и с такой же бурной энергией начинала воплощаться в новые образы.Более всего это было похоже на фантасмагорическую игру северного  сияния. Нотакую живость развившегося ума и работу воображения можно наблюдать у многиходаренных детей,  с  той лишь разницей, что,  не имея  товарищей  игр,  Перлвынуждена  была   ограничиваться  созданными  ею   призраками.   Особенностьзаключалась в  том,  что  ко  всем  этим отпрыскам своего сердца и  ума  онаотносилась с глубокой враждебностью. У нее не  было  ни одного  вымышленногодруга,  она  всегда  словно  сеяла  зубы  дракона,  дававшие  обильную жатвувооруженных  врагов,  с  которыми девочка  потом вступала в яростный бой. Нетолько  матери, чувствовавшей  себя  виновницей  этого,  но  даже стороннемунаблюдателю было бесконечно грустно видеть  в таком юном существе  пониманиенеприязненности окружающего мира и неустанное упражнение всех жизненных сил,которые понадобятся, чтобы одержать победу в предстоящей борьбе.     Глядя на Перл,  Гестер Прин часто роняла рукоделие на колени и начиналаплакать  от  горя,  которое,  как  ни  силилась  она  его  скрыть,  невольновырывалось  из ее  груди в словах, похожих на стон: "Отец небесный,  если тыпо-прежнему мой  отец, ответь мне, что за существо я  произвела на  свет!" АПерл, услышав  восклицание матери или почувствовав каким-то иным, неуловимымпутем  этот  взрыв муки, поднимала  к Гестер  оживленное  прелестное личико,улыбалась понимающей улыбкой эльфа и возобновляла игру.     Нельзя не рассказать  еще  об одной особенности  поведения девочки. Чтовпервые  в  жизни привлекло к  себе  внимание Перл?  Материнская  улыбка, накоторую  она  ответила,  подобно другим  детям, смутной улыбкой младенческихгуб, вызывающей потом исполненное нежности недоумение, - действительно ли тобыла  улыбка? О нет! Первым ее  сознательным впечатлением была - увы! - алаябуква на груди  у  Гестер. Однажды,  когда  мать склонилась  над  колыбелью,детский взгляд привлекло  мерцание золотой  вышивки  вокруг  буквы. Протянувручонку,  девочка  попыталась схватить ее,  улыбаясь  не  смутной,  а  самойнастоящей улыбкой, сразу  придавшей ее лицу недетское  выражение. Задыхаясь,Гестер сжала в горсти роковое украшение, непроизвольно стараясь сорвать его:так  мучительно было ей осмысленное  прикосновение детской руки. А маленькаяПерл посмотрела  в глаза  матери  и снова улыбнулась, словно этот  отчаянныйжест  позабавил  ее. С  той минуты Гестер забывалась и  спокойно  радоваласьматеринству только  когда  ребенок засыпал. Правда, случалось, что в течениенескольких  недель глаза Перл ни разу не  останавливались  на алой букве, нопотом неожиданно, словно удар грома  с ясного неба, все повторялось сызнова,с той же странной улыбкой и необыкновенным выражением во взгляде.     Однажды  этот  озорной  нечеловеческий взгляд появился  в  глазах Перл,когда  Гестер, по  излюбленному  обыкновению всех  матерей, смотрела на своеотражение  в  них.  И  так  как одиноких  и  смятенных  женщин часто  мучаютнепонятные  фантазии, Гестер показалось,  что она видит  в маленьких  черныхзеркалах детских глаз  не  свой уменьшенный  портрет, а чье-то  чужое  лицо.Черты этого дьявольски-злобного, насмешливого лица  были ей хорошо  знакомы,только  в  жизни  они  редко  светились  улыбкой  и  никогда  не  искажалисьглумлением.  Словно  нечистый  дух,  вселившись  в  девочку,   издевательскивыглядывал из ее глаз. Это  наваждение потом  не раз мучило Гестер, хотя ужене так остро.     Однажды  летом,  когда Перл уже научилась  бегать, она забавлялась тем,что, собрав охапку полевых  цветов,  кидала  их,  один  за  другим, на грудьматери, приплясывая, как настоящий эльф,  если ей  удавалось  попасть в алуюбукву. Сперва Гестер  невольно попыталась закрыть сплетенными руками  грудь.Потом,  то ли  из  гордости,  то ли  из  смирения,  то  ли считая,  что  этаневыразимая боль будет лучшим искуплением  греха, она подавила свой  порыв исидела  прямо, бледная  как смерть, горестно глядя в  исступленно блестевшиеглаза маленькой Перл. Цветы летели градом, почти неизменно попадая в букву инанося  сердцу  матери  раны,  которым  не  было  исцеления  в  этом мире  инеизвестно,  могло ли  быть,  - в  ином.  Наконец,  исчерпав весь свой запасснарядов, девочка  остановилась, глядя на Гестер, и  в бездонной пропасти еечерных глаз появилось,  - а  если  не  появилось,  то во  всяком  случае такпочудилось Гестер, - маленькое смеющееся изображение нечистого духа.     - Девочка моя, кто ты такая? - воскликнула мать.     - Я твоя маленькая Перл! - ответила девочка.     Но, говоря это, Перл смеялась и  подпрыгивала, забавно гримасничая, какмаленький эльф, который вот-вот улетит через трубу.     - Неужели ты моя дочь? - допытывалась Гестер.     Гестер задала этот вопрос не  для забавы, она была вполне искренна, иботакова была удивительная сметливость Перл, что матери иногда казалось, будторебенок знает тайну своей колдовской сущности и может рассказать о ней.     - Да,  я твоя маленькая Перл!  - повторила девочка,  не прекращая своихужнмок.     - Ты не  мой ребенок! Ты не моя Перл!  -  полушутливо возразила Пастор,ибо  в минуты  самых  тяжелых  страданий  ее  нередко  охватывало порывистоевеселье. - Скажи, кто ты такая и кто тебя послал сюда?     - Нет, ты мне окажи,  мама! -  серьезно отозвалась  девочка, подходя  кматери и прижимаясь к ее коленям. - Скажи мне!     - Тебя послал твой небесный отец, - ответила Гестер Прин.     Но голос ее дрогнул, и это не ускользнуло от  проницательности ребенка.Движимая  обычной своей проказливостью или, быть  может,  владевшим ею  злымдухом, она протянула пальчик и коснулась алой буквы.     - Он  не посылал меня, - уверенно заявила она. - Нет у  меня  небесногоотца!     - Замолчи,  Перл, замолчи!  Не  смей  так  говорить! -  ответила  мать,подавляя стон. - Он всех нас послал в этот мир, - даже меня, твою  мать. Темболее тебя.  А  если нет, то  ответь  мне, удивительный,  бесовский ребенок,откуда же ты взялась?     - Скажи  сама!  Скажи  сама! - повторила Перл,  но  уже не серьезно,  апрыгая и смеясь. - Это ты должна сказать!     Но Гестер, которая  блуждала в мрачном лабиринте сомнений,  не могла ейответить.  С улыбкой  и  одновременно  с содроганием  она вспомнила болтовнюсвоих  сограждан,  которые, потеряв  надежду узнать,  кто  был отцом Перл, изаметив некоторые ее странности, пришли  к выводу, что  бедняжка  -  отродьедьявола,  подобное  тем, которые,  как  издавна  утверждали  католики, пороюпоявляются на земле с  помощью своих  согрешивших  матерей  и  во исполнениенеких  нечистых и порочных  целей.  Лютер,  по вымыслу  враждебных  монахов,являлся   отпрыском  сатанинского  племени,  да  и   Перл   была  отнюдь  неединственным  ребенком,  которому  пуритане Новой Англии  приписывали это неслишком приятное происхождение.