Глава 4. Свидание

После возвращения в тюрьму Гестер Прин овладело такое возбуждение, чтоее ни на минуту нельзя было оставить без присмотра, иначе она могла быпокончить с собой или, в приступе безумия, сотворить что-нибудь с несчастныммладенцем. Когда тюремщик Брэкет увидел, что дело идет к ночи, а Гестерпо-прежнему не внемлет ни уговорам, ни угрозам, он счел самым разумнымпривести к ней врача. Врач этот, по его словам, был сведущ не только во всехизвестных добрым христианам лекарских науках, но знал также и то, чему могутнаучить индейцы по части дикорастущих трав и кореньев. Врачебная помощьдействительно была нужна, и не столько Гестер, сколько ее ребенку, который,казалось, вместе с молоком всосал смятение, ужас и отчаянье, потрясавшиедушу матери. Младенец корчился теперь от боли, словно его тельце приняло всебя страдания, пережитые в этот день Гестер Прин. Вслед за тюремщиком в мрачную камеру вошел тот самый человек снеобычной внешностью, чье присутствие в толпе так взволновало носительницуалой буквы. Городские власти поместили его в тюрьму не по подозрению вкаком-нибудь злоумышленном поступке, а потому, что такая мера весьмаоблегчала им переговоры с индейскими вождями о выкупе. Называл он себяРоджером Чиллингуорсом. Впустив его, Брэкет с минуту помедлил в камере,удивленный сравнительной тишиной, сразу же водворившейся там, ибо, хотямладенец и продолжал пищать, Гестер вдруг стала нема как смерть. - Прошу тебя, приятель, оставь меня наедине с больной, - сказал врач. -Поверь мне, почтеннейший, скоро в тюремный дом возвратится спокойствие, иручаюсь, что в дальнейшем миссис Прин будет исполнять разумные приказанияохотнее, чем до сих пор. - Что ж, - ответил Брэкет, - если вашей милости это удастся, я будусчитать, что вы обладаете немалым искусством. В эту женщину как будтовселился нечистый дух. Еще немного - и, клянусь, мне пришлось бы изгонятьего плетью. Незнакомец вошел в камеру с хладнокровием, присущим людям врачебнойпрофессии, к которым он, по его заявлению, принадлежал. Оно не изменило емуи после того, как тюремщик оставил его наедине с женщиной, связанной с нимтесными узами, если судить по пристальному и взволнованному взгляду, которыйона в то утро устремляла на него через головы толпившихся на площади людей.Прежде всего врач занялся ребенком, ибо лежавшая на кровати девочка такплакала, что сперва необходимо было ее успокоить, а потом уже думать обовсем остальном. Внимательно осмотрев ее, незнакомец достал из-под плаща ирасстегнул кожаную сумку. Там у него, по-видимому, хранились какие-толекарства. Одно из них он размешал в кружке с водой. - Прежние занятия алхимией, - заметил он, - и год жизни среди народа,хорошо осведомленного в целебных свойствах лекарственных трав, сделали меняболее знающим врачом, чем многие из тех, кто хвалится этим званием. Подисюда, женщина! Ребенок твой, а не мой, ни по виду, ни по голосу он непризнает во мне отца, поэтому ты сама должна дать ему лекарство. Не спуская с врача испуганного взгляда, Гестер оттолкнула протянутуюкружку. - Ты хочешь мстить невинному младенцу? - прошептала она. - Глупая женщина! - холодно и в то же время успокоительно ответил он. -Зачем я стану вредить этому жалкому незаконнорожденному младенцу? Лекарствоцелительно, и будь ребенок моим - да, моим, равно как и твоим! - я не мог быдать ему лучшего. И так как Гестер, потерявшая способность здраво рассуждать, все ещеколебалась, он сам взял ребенка на руки и влил ему в рот лекарство. Оновскоре подействовало, полностью оправдав слова врача. Маленькая больнаязамолчала, судорожные подергивания прекратились, и вскоре она погрузилась вглубокий, освежающий сон, каким спят выздоравливающие дети. После этого врач- он с полным правом мог так себя называть - занялся матерью. Спокойно ивнимательно сосчитал он ее пульс, заглянул в глаза, - и от этого хорошознакомого взгляда. теперь такого холодного и непроницаемого, ее сердценевольно сжалось. Наконец, удовлетворенный осмотром, он начал готовить новоелекарство. - Я не знаю панацеи от всех недугов и напастей, - промолвил он, - но удикарей я перенял множество новых средств, и вот одно из них. Меня научилготовить его индеец в благодарность за то, что я поделился с ним рецептами,известными еще со времен Парацельса. Выпей его! Чистая совесть успокоила бытебя лучше. Ее я не могу тебе дать. Но это лекарство смирит бушующие в тебечувства, подобно тому, как масло смиряет бурные морские волны. Он протянул Гестер кружку, и она взяла ее, глядя в глаза врача долгимпроникновенным взглядом, не столько боязливым, сколько недоуменным ивопрошающим об истинных его намерениях. Потом она посмотрела на задремавшуюдевочку. - Я думала о смерти, звала ее, я даже молилась бы о ней, если бы такой,как мне, пристало молиться. И все-таки, если в этой кружке - смерть, подумайхорошенько, прежде чем дать мне ее испить. Видишь - я поднесла ее к губам. - Что ж, пей! - по-прежнему невозмутимо ответил он. - Неужели ты такплохо знаешь меня, Гестер Прин? Разве могут руководить мною столь мелочныенамерения? Если бы даже я и вынашивал план мести, то не лучшей ли местьюбудет оставить тебя в живых и впредь давать тебе лекарства от всех жизненныхбед и опасностей, чтобы этот жгучий позор продолжал пылать у тебя на груди? Он дотронулся своим длинным пальцем до алой буквы, и она опалилаГестер, словно была докрасна раскалена. Заметив невольное движение женщины,он улыбнулся. - Живи же, и пусть твой приговор всегда будет написан на тебе, пустьего читают мужчины и женщины, пусть читает тот, кого ты называла своимсупругом, пусть читает вот этот ребенок! И, чтобы ты могла жить, прими моелекарство! Больше не возражая и не медля, Гестер выпила лекарство и, повинуясьжесту врача, села на край кровати, где спала ее девочка, между тем как онпридвинул себе единственный стул. При виде этих приготовлений она задрожала,ибо чувствовала, что, исполнив веления человеколюбия, или жизненных правил,или, быть может, утонченной жестокости и облегчив физические страдания, онсейчас обратится к ней как человек, которого она глубоко и непоправимооскорбила. - Гестер, - сказал он, - я не спрашиваю тебя, как и почему ты скатиласьв пропасть, вернее, взошла на позорный пьедестал, на котором я тебя увидел.Причину легко угадать. Она - в моем безумии и твоей слабости. Мне ли,книжному червю, завсегдатаю библиотек, человеку мысли, уже достигшемупреклонных лет и отдавшему лучшие свои годы ненасытной жажде познания, - мнели было притязать на твою молодость и красоту! Как мог я, калека отрождения, льстить себя надеждой, что духовные богатства скроют отвоображения юной девушки телесное уродство! Меня считают мудрым человеком.Если бы мудрецы были проницательны в своих собственных делах, я все этопредвидел бы с самого начала. Выходя из огромного, сумрачного леса и вступаяв этот населенный христианами поселок, я знал бы, что глаза мои сразу жеувидят тебя, Гестер Прин, выставленную, словно статуя бесчестья, напосмеяние толпы. Да, уже в ту минуту, когда мы, обвенчанные супруги,спускались по истертым церковным ступеням, я мог бы различить зловещий огоньалой буквы, пылающий в конце нашей тропы. - Ты знаешь, - сказала Гестер, ибо, несмотря на тупое отчаяние, онапочувствовала невыносимую боль от этого хладнокровного удара по символу еепозора, - ты знаешь, что я была честна с тобой. Я не любила тебя и непритворялась любящей. - Твоя правда, - ответил он. - Я был безумец! Я уже признал это. Но довстречи с тобой жизнь моя не имела цели. Мир был так безрадостен! В моемсердце хватило бы места для многих гостей, но в нем царили холод иодиночество и не горел огонь домашнего очага. Я жаждал разжечь его! И хотя ябыл стар, и угрюм, и уродлив, мне не казалось таким уж безумием мечтать отом, что и меня где-то ждет простое человеческое счастье, пригоршнямирассыпанное повсюду и для всех. И вот я принял тебя в свое сердце, Гестер, всамый сокровенный его тайник, и старался согреть тебя теплом, которое былопорождено в нем тобою. - Я причинила тебе много зла, - прошептала Гестер. - Мы оба причинили друг другу зло, - продолжал он. - И я первыйпричинил его, когда вовлек твою расцветающую юность в неподобающий,противоестественный союз с моим увяданием. Поэтому, как человек, который невпустую думал и размышлял, я не ищу мести, не строю против тебя никакихкозней. Мы с тобою квиты. Но, Гестер, на свете существует человек, которыйпричинил зло нам обоим. Кто он? - Не спрашивай! - твердо глядя ему в глаза, ответила Гестер Прин. -Этого ты никогда не узнаешь. - Говоришь - никогда? - повторил он, мрачно и самоуверенно улыбаясь. -Никогда не узнаю! Поверь, Гестер, в окружающем нас мире и, до известногопредела, в незримой области мысли почти нет вещей, непостижимых длячеловека, страстно и безраздельно отдавшегося их раскрытию. Ты можешьуберечь свою тайну от назойливого любопытства толпы. Ты можешь не выдать еесвященникам и судьям, как сделала сегодня, когда они пытались вырвать ее изтвоего сердца, чтобы поставить твоего сообщника рядом с тобой у позорногостолба. Но когда тебя допрашиваю я, мною владеют совсем иные чувства. Я будуискать этого человека, как искал истины в книгах, золота в алхимии. Япочувствую его присутствие, ибо мы с ним связаны. Я увижу, как онзатрепещет, и я сам внезапно и невольно содрогнусь. Рано или поздно, но онбудет в моих руках! Глаза на морщинистом лице ученого, устремленные на Гестер, пылали такимогнем, что она прижала руки к груди, боясь, как бы этот человек сразу же непрочитал ее тайны. - Ты не откроешь его имени? Все равно он будет в моих руках! - заключилон так уверенно, словно провидение было заодно с ним. - Он не носит, как ты,знака бесчестья на одежде, но я увижу этот знак в его сердце. И все же нестрашись за этого человека! Не думай, что я стану между ним и карой, которуюниспошлет ему небо, или же, в ущерб себе, предам его в руки человеческогоправосудия. Не воображай также, что я буду злоумышлять против его жизни иличести, если, как я полагаю, он человек с незапятнанным именем. Пусть онживет! Пусть, если может, прячется за внешними почестями! Все равно он будетв моих руках! - Твои поступки как будто милосердны, - проговорила испуганная ипотрясенная Гестер, - но, судя по словам, ты беспощаден. - Женщина, от тебя, которая некогда была моей женой, я требую лишьодного, - продолжал ученый. - Ты сохранила в тайне имя своего любовника.Сохрани же в тайне и мое! В этом краю никто меня не знает. Не проговорись жени единой душе, что ты называла меня мужем! На этой глухой окраине земли яраскину свой шатер; ибо в любом другом месте я - странник, отрешенный отвсего, что волнует человеческое сердце, а здесь живут женщина, мужчина,ребенок, с которыми я неразрывно связан. Неважно, хороша эта связь илиплоха, лежит в ее основе ненависть или любовь. Ты моя, Гестер Прин, и все,кто связан с тобой, связаны и со мной. Мой дом - там, где живешь ты и гдеживет он. Но не проговорись! - Зачем это тебе? - спросила Гестер, чувствуя непонятное отвращение ктакому тайному сговору. - Почему ты не хочешь открыто назвать свое имя исразу же отречься от меня? - Может быть, потому, - ответил он, - что не желаю обречь себябесчестью, пятнающему обманутых мужей. А может быть, и по другим причинам.Тебе достаточно знать, что я решил жить и умереть, не раскрывая своегоимени. Пусть же все считают, что твой муж умер и никакие вести от него ужене дойдут до тебя. Ни словом, ни знаком, ни взглядом не выдай того, что тызнакома со мной. А более всего бойся выдать эту тайну человеку, с которым тысогрешила. Берегись ослушаться меня в этом! Его честь, положение, жизньбудут в моей власти! Берегись! - Вместе с его тайной я сохраню и твою, - сказала Гестер. - Поклянись! - потребовал он. И она поклялась. - А теперь, миссис Прин, - сказал старый Роджер Чиллингуорс, как вдальнейшем мы будем его называть, - я оставляю тебя наедине с твоим ребенкоми алой буквой. Скажи, Гестер, разве ты приговорена носить знак и ночью? И тыне боишься страшных и отвратительных сновидений? - Зачем ты издеваешься надо мной? - спросила Гестер, устрашеннаявыражением его глаз. - Может быть, ты - тот самый Черный человек, которыйбродит по лесу вокруг наших жилищ? Неужели ты заставил меня заключитьдоговор, который погубит мою душу? - Не твою душу! - При этих словах он снова улыбнулся. - Нет, не твою!