Глава 3. Встреча

Острое ощущение всеобщего недоброжелательного внимания перестало мучитьносительницу  алой  буквы, как  только  она заметила  в  задних рядах  толпычеловека,  который  тотчас же  непреодолимо  овладел ее мыслями.  Там  стоялкакой-то  индеец  в национальной  одежде; однако  появление  краснокожего  ванглийской колонии  было не такой уж  редкостью, чтобы привлечь в эту минутувзгляд Гестер Прин, а тем более - заставить ее забыть обо всем остальном. Норядом с индейцем стоял белый, по-видимому его спутник, костюм которого являлсобой странную смесь цивилизованной и первобытной одежды.     Он  был невысок  ростом и, несмотря на изборожденный  морщинами лоб, неказался  стариком.  Одухотворенное   лицо  свидетельствовало  об  утонченномдолгими занятиями уме, который сказался и на физическом  облике, наложив  нанего   свою   печать.   Хотя  нарочитая   небрежность  смешанного   костюма,по-видимому,  служила ему,  чтобы скрыть или смягчить некоторые  особенностителосложения,  Гестер  Прин  сразу  заметила,  что  одно  плечо у  него вышедругого. Едва лишь увидев  это  худое лицо к слегка искривленную фигуру, онаснова  судорожно  прижала  ребенка  к груди с  такой силой,  что  несчастныймладенец  опять  запищал  от  боли. Но  мать  не  обратила  на это  никакоговнимания.     Сразу  же после своего  появления на  площади и незадолго до  того, какГестер Прин заметила  его, пришелец бегло взглянул на нее. То был рассеянныйвзгляд  человека, склонного  к самоуглублению и привыкшего придавать внешнимсобытиям значение лишь в той мере, в какой они были связаны с его внутреннейжизнью.  Но очень  скоро  этот  взгляд  стал  пристальным  и  пронизывающим.Судорога ужаса  исказила лицо  незнакомца и, задержавшись  на миг,  исчезла,словно  змея скользнула,  извиваясь,  между  разбросанных камней.  Внезапноедушевное волнение омрачило его черты, но усилием воли он подавил его с такойбыстротой,  что уже  в следующую минуту  они казались  почти  бесстрастными.Вскоре стерлись и последние следы  волнения, скрытого теперь  в глубине душипришельца.  Встретившись  с  устремленными  на него  глазами  Гестер Прин  иувидев, что она  как будто узнает его,  он медленно, спокойно поднял палец иприложил его к губам жестом, призывающим к молчанию.     Потом, тронув за плечо стоявшего рядом горожанина, пришелец обратился кнему с церемонной учтивостью:     - Не скажете ли вы мне, сударь, кто эта женщина и почему она выставленаздесь на всеобщее посмеяние?     -  Видать, приятель,  вы  чужой в  наших  краях,  - ответил  горожанин,удивленно разглядывая вопрошавшего  и его краснокожего спутника, - иначе вы,конечно,  знали бы о  миссис Гестер Прин и  о ее  безбожных делах. Из-за неебыло много шума в приходе преподобного мистера Димсдейла.     - Вы угадали, - подтвердил незнакомец, - я здесь впервые.  Помимо воли,мне пришлось много  скитаться.  Меня  постигли тяжкие бедствия на суше  и наморе,  и я долгое время пробыл в рабстве у язычников к югу  от здешних мест.Вот этот индеец привел меня сюда, чтобы получить выкуп. Поэтому не будете ливы так  любезны рассказать мне, кто эта Гестер Прин, - я, кажется, правильнорасслышал ее имя? - и какие прегрешения привели ее к позорному столбу.     - Поистине,  приятель, вы  должны радоваться  от всей души,  что  послетаких испытаний и жизни среди дикарей попали, наконец,  в страну, где  порокпреследуют   и  наказывают  в   присутствии  властей  и  народа,  -  в  нашублагочестивую  Новую Англию. Так  вот, сэр,  эта  женщина была  женой одногоученого,  который  родился в Англии, но  долго жил  в  Амстердаме,  а потом,несколько лет  назад, задумал  переплыть океан и попытать  счастья  у нас, вМассачусетсе.  Он  послал  жену  вперед, а сам  задержался, чтобы  закончитькакие-то важные дела. И подумайте,  сэр,  прожив два года  в Бостоне, она неполучила ни единой весточки от этого ученого джентльмена, мистера Прина. Ну,и тогда молодая женщина, за которой некому было присмотреть...     -  Так, так! Все понятно, - перебил его  незнакомец, горько улыбаясь. -Если человек, о котором вы мне рассказали,  действительно  был так  учен, ондолжен был все это заранее знать из своих книг. А не  скажете ли вы мне, ктоотец  ребенка, которого миссис Прин  держит на руках? Младенцу,  насколько ямогу судить, не больше трех-четырех месяцев...     - По правде говоря, приятель, это осталось тайной, и  не  нашлось  покамудреца,  который мог  бы разгадать ее,  - ответил горожанин. - Мадам Гестернаотрез  отказалась  говорить,  и  судьи напрасно  ломали себе голову.  Бытьможет, виновник стоит среди  нас и любуется этим печальным зрелищем, забыв отом, что бог его видит.     - Не мешало бы ученому самому пожаловать сюда и заняться этой тайной, -еще раз улыбнувшись, заметил незнакомец.     - Конечно,  это было бы  лучше  всего, если только он  жив,  -  ответилгорожанин. - Так вот, сударь, наши массачусетские судьи приняли во внимание,что такую молодую и красивую женщину,  вероятно, сильно искушали, прежде чемона  пала, и, в  особенности, что муж  ее, надо  думать, давно лежит на  днеморя, и не  решились поступить с ней по всей строгости  нашего справедливогозакона.  За  такое   преступление   положена  смерть.   Но   они,  по  своейснисходительности  и   милосердию,  постановили,  что  миссис  Прин   должнапростоять  всего-навсего три часа на помосте у позорного столба, а затем, доконца жизни, носить на груди знак бесчестья.     -  Мудрый приговор! - проронил незнакомец, задумчиво  склонив голову. -Таким образом, она будет ходячей проповедью о пагубности греха до  той поры,пока  постыдный знак  не отметит ее могилу.  А все же  меня  возмущает,  чтосоучастник греха не стоит рядом с нею на эшафоте! Но он будет найден! Будет!Будет!     Он   вежливо   поклонился  общительному   горожанину,  потом  прошепталнесколько слов своему спутнику  индейцу, и оба  они начали прокладывать себепуть сквозь толпу.     Все  это время Гестер  Прин стояла  на помосте, не спуская с незнакомцапристального взгляда - такого пристального и напряженного, что минутами весьостальное зримый мир исчезал из ее глаз и  она не видела ничего, кроме этогочеловека и себя. Но свидание с ним  наедине было бы, вероятно, еще страшнее,чем эта встреча, когда горячее полуденное солнце освещало и жгло ее пылавшиестыдом  щеки, когда  на  груди  ее  алел  постыдный знак, а  на руках  лежалрожденный в грехе  младенец, когда толпа, собравшаяся, словно  на  праздник,рассматривала  лицо, которое следовало бы видеть лишь в  церкви, полускрытымдобродетельной  вуалью,  да  при  спокойном  мерцании  очага,  в  счастливомполумраке  родного  дома.  Как  ни  ужасно  было  все,  что окружало ее,  ноприсутствие тысячи свидетелей она ощущала  как какую-то защиту. Лучше стоятьздесь, где их разделяет столько людей, чем встретиться с ним с глазу на глаз-  он, и она, и больше никого. Она видела  в  позорной церемонии некий якорьспасения и страшилась  минуты, когда он  исчезнет. Погруженная в свои мысли,она не сразу услышала позади себя голос,  повторявший ее имя, голос, которыйзвучал торжественно и так громко, что прокатился по всей площади.     - Внемли мне, Гестер Прин!     Как уже было сказано выше, прямо над помостом, на котором стояла ГестерПрин, был расположен балкон, вернее открытая галерея, украшавшая молитвенныйдом. С этой галереи,  в  присутствии всех высших должностных  лиц и со  всейторжественностью,  принятой  тогда  при   публичных  церемониях,  оглашалисьпостановления  властей. Отсюда,  восседая  в  кресле под  охраной  почетногокараула из четырех сержантов, вооруженных алебардами, смотрел на описываемуюнами  сцену  сам губернатор  Беллингхем  -  пожилой  джентльмен,  чье  лицо,изрезанное  морщинами, говорило о нелегком жизненном пути. Шляпа губернаторабыла  украшена темным  пером, а из-под  плаща, окаймленного узорным  шитьем,виднелся  черный   бархатный  камзол.  Мистер   Беллингхем   был   достойнымпредставителем и главой общины,  обязанной своим возникновением, развитием инынешним  процветанием не  порывам  юношей,  а  суровой,  закаленной энергиизрелых мужей и хмурой мудрости старцев.  Здесь достигли столь многого именнопотому,  что рассчитывали  и надеялись на столь малое.  Прочие важные особы,окружавшие  губернатора,  отличались полной достоинства осанкой, характернойдля  тех  времен,  когда  различные  формы  власти  считались  священными  иниспосланными  свыше.  Разумеется,  они  были   честными,  справедливыми   иумудренными опытом людьми. Однако во  всем мире едва ли удалось бы  отыскатьстолько же добродетельных  и разумных людей, которые  были бы менее способныразобраться в  заблудшей женской душе  и  распутать переплетенные в ней нитидобра  и  зла, чем эти непреклонные  мудрецы,  к  которым обернулась  теперьГестер Прин. По-видимому, она  понимала, что только в более  вместительном игорячем сердце народа можно было еще искать сочувствия; должно быть поэтому,обратив взор на галерею, несчастная женщина побледнела и затрепетала.     Голос,  который  привлек ее  внимание,  принадлежал  достопочтенному  ипрославленному   Джону  Уилсону,  старейшему   священнику  Бостона;  подобнобольшинству его  собратьев в те времена, он  был ученым богословом, а  сверхтого еще и добрым, отзывчивым  человеком. Последние  свойства, впрочем, былименее развиты,  чем интеллектуальные  дарования,  и  он  скорее стыдился их,нежели  ценил.  Он стоял  на балконе,  его седые  волосы  выбивались  из-подкруглой  черной  шапочки, а  серые  глаза,  привыкшие  к  полумраку  рабочейкомнаты,  щурились от ослепительного  солнца  совершенно  так же,  как глазаребенка Гестер. Он напоминал потемневший гравированный портрет из старинногосборника  проповедуй  и  имел   не  больше   права,  чем  подобный  портрет,вмешиваться в вопросы человеческих грехов, страстей и страданий.     - Гестер  Прин, -  сказал священник,  -  я  добивался  от  моего  юногособрата, чьим проповедям  ты  имела  счастье внимать,  - тут  мистер  Уилсонположил руку на плечо бледному молодому человеку, стоявшему рядом с ним, - япытался,  повторяю, внушить  этому  благочестивому  юноше, что  ему  следуетобратиться  к  тебе  здесь,  перед  лицом  небес,  перед  нашими  мудрыми  исправедливыми правителями, на глазах у  всего народа, и объяснить, насколькомерзостен и  черен твой грех. Зная  тебя лучше, чем знаю я,  он может  лучшесудить о  том, ласковые или суровые слова нужны  для того,  чтобы поколебатьтвою нераскаянность  и упрямство и заставить открыть имя того, кто соблазнилтебя  и  вверг  в эту  страшную  пропасть.  Однако  с чрезмерной  мягкостью,присущей его юному возрасту, брат Димсдейл, - хотя он и умудрен не по летам,- возражал мне, что было  бы насилием  над самой природой женщины принуждатьее, в присутствии множества людей и  среди  белого дня, раскрыть сокровенныетайны  сердца.  На  самом  же  деле,  как  я  пытался  ему  доказать,  позорзаключается в совершении греха, а отнюдь не в его оглашении. Что ты ответишьмне  на этот раз,  брат  Димсдейл?  Кто из нас двоих, ты  или я, обратится кбедной заблудшей душе?     Среди сановных зрителей  и  священников, занимавших места  на  галерее,послышался  ропот, смысл которого  выразил  губернатор Беллингхем,  возвысивголос, хотя и повелительный, но смягченный уважением к молодому пастору.     -  Почтенный  мистер Димсдейл, - сказал  он,  -  на  вас лежит  главнаяответственность за душу этой женщины. Ваш  прямой долг поэтому - склонить еек  признанию,  каковое  было  бы  следствием и  доказательством  искренностираскаяния.     После  этого  прямого   обращения  взоры   толпы   сосредоточились   напреподобном Димсдейле,  молодом священнике,  который, окончив один из лучшиханглийских университетов,  привез в  наш дикий  лесной  край последнее словоучености  того времени. Его  красноречие  и религиозный пыл уже снискали емувыдающееся положение в ряду других представителей церкви. Сама внешность егобыла  весьма  примечательна:  высокий  выпуклый  белый  лоб,  большие  кариепечальные глаза и то  крепко сжатые,  то  слегка вздрагивающие губы, которыесвидетельствовали  о  болезненной  чувствительности, соединенной  с  большимсамообладанием.  Несмотря  на природную  одаренность  и глубокие  знания,  умолодого пастора был  такой  настороженный  вид, такой  растерянный, немногоиспуганный  взгляд,  какой  бывает  у  человека  заблудившегося, утратившегонаправление в  жизненных дебрях и способного обрести покои лишь в  уединениисвоей комнаты.  Он  старался,  поскольку  это  не противоречило  его  долгу,держаться в тени,  был скромен и прост в обращении, а когда  ему приходилосьпроизносить  проповеди,  слова  его  дышали  такой благоуханной свежестью  инезапятнанной  чистотой  помыслов, что  многим  чудилось, будто  они  слышатангела.     Таков был юноша, к которому  преподобный Уилсон  и губернатор привлекливсеобщее внимание,  понуждая его здесь, перед собравшейся толпой, обратитьсяк таинственной  женской  душе,  священной, даже когда она  себя  осквернила.Положение, в котором он очутился, было  для него  так  мучительно, что кровьотхлынула от его щек, а губы задрожали.     - Обратись к грешнице, брат мой, - сказал мистер Уилсон. - Это важно нетолько для ее души,  но, как сказал губернатор, и для твоей собственной, иботы был пастырем этой женщины. Пусть, побуждаемая тобою, она поведает правду!     Преподобный мистер  Димсдейл склонил  голову,  словно  творя  про  себямолитву, и выступил вперед.     -  Гестер Прин, -  сказал  он, перегнувшись через  перила и  пристальноглядя ей в  глаза, -  ты  слышала слова этою мудрого  человека и  понимаешь,какая на мне лежит ответственность. Я заклинаю  тебя открыть нам  имя твоегосообщника по греху и страданию, если только это облегчит твою душу и поможетей,  претерпев земную кару, приблизиться  к вечному  спасению. Пусть  ложнаяжалость и нежность не смыкают твои уста, ибо, поверь мне, Гестер, лучше  емусойти  с почетного места и стать рядом с  тобой на постыдном пьедестале, чемвлачиться  всю жизнь, скрывая глубоко в сердце  свою вину.  Что принесет емутвое молчание, кроме соблазна,  и  не побудит ли  оно добавить к греху еще илицемерие?   Небо   послало   тебе   открытое  бесчестье,   дабы  ты   моглавосторжествовать  над  злом, угнездившимся  в  душе твоей,  и над житейскимискорбями.  Подумай, какой  ущерб ты  наносишь  тому, у кого,  быть может, нехватает смелости по собственной воле  испить горькую,  но спасительную чашу,поднесенную ныне к твоим устам!     Глубокий,  звучный голос  молодого священника задрожал  и прервался. Нестолько прямой смысл его слов, сколько звучавшее в них неподдельное волнениеотозвалось в сердцах всех слушателей и вызвало единый порыв сочувствия. Дажебедный младенец на руках у Гестер  словно поддался этому порыву: устремив намистера Димсдейла  блуждавший до  этого взгляд, он с жалобным и одновременнодовольным криком протянул к нему ручонки. В призыве священника таилась сила,которая  заставила  всех  поверить,  что  вот  сейчас  Гестер  Прин  назоветвиновного или  же виновный сам,  какое  бы место  он ни занимал  в обществе,выйдет вперед, подчиняясь неодолимой внутренней потребности, и поднимется напомост.     Гестер покачала головой.     -  Женщина, не испытывай милосердия  божьего! - воскликнул  преподобныймистер Уилсон, на  этот раз уже более  сурово. - Даже устам твоего  младенцабыл ниспослан голос, дабы он повторил и  подтвердил совет, который ты сейчасуслышала. Открой  нам имя! Чистосердечная исповедь и  раскаянье помогут тебеосвободиться от алой буквы на груди.     -  Никогда!  -  ответила  Гестер,  глядя не  на  мистера  Уилсона,  а вглубокие, полные  смятения глаза молодого  священника. - Она слишком глубоковыжжена в  моем сердце. Вам не вырвать ее  оттуда! Я готова страдать одна занас обоих!     - Скажи правду,  женщина! - раздался строгий и холодный голос из толпы,стоявшей вокруг эшафота. - Скажи правду и дай твоему ребенку отца.     - Не скажу! - смертельно побледнев, ответила Гестер тому, чей голос онаслишком хорошо узнала. - У моей крошки будет только небесный отец, а земногоона никогда не узнает!     - Она  не скажет!  - прошептал мистер Димсдейл,  который,  перегнувшисьчерез перила  и  прижав  руку  к  сердцу,  ждал ответа  на свой  призыв;  онвыпрямился  и  перевел  дыхание.  -  Сколько  силы  и благородства  в сердцеженщины! Она не скажет!     Убедившись,  что  сломить упорство несчастной  преступницы  невозможно,старый священник,  который тщательно приготовился к этому  дню,  обратился ктолпе с проповедью о пагубности греха во всех его видах и особенно настаивална  постыдном значении  алой  буквы.  Вновь и  вновь  возвращался он к этомусимволу,  и  больше  часа торжественные фразы  перекатывались  через  головыслушателей, населяя их воображение такими ужасными картинами,  что вскоре имначало казаться,  будто само  адское пламя окрасило букву в алый  цвет.  Темвременем  Гестер  Прин  продолжала устало и безразлично  стоять  у позорногостолба, глядя в пространство  невидящими глазами.  В  это утро она вытерпелавсе, что в силах вытерпеть человек, а так как  не в ее характере было бежатьот слишком острой боли в спасительный обморок, ей оставалось только укрытьсяпод окаменевшей коркой бесчувственности, продолжая при этом  жить и  дышать.Это   душевное   состояние  позволило  ей  не  слышать   громоподобного,  нобесполезного  красноречия  священника.  Под конец  испытания  ребенок  началпронзительно кричать. Она машинально старалась успокоить его, но, видимо, неиспытывала особой жалости к  его страданиям. С таким же глубоким равнодушиемона  позволила  отвести себя  обратно в  тюрьму  и скрылась из глаз толпы заокованной железом  дверью.  И те, кто смотрел  ей вслед, шепотом  передавалипотом, что видели в темном тюремном коридоре зловещий отблеск алой буквы.