ты - в моей голове

Эта пытка, вернее, свадьба закончилась ближе к полуночи, когда я и Малышенко были на последнем издыхании. Мы обе порядочно устали.

И больше всего — от фальшивых улыбок.От фальшивого смеха.От фальшивых слов.И от фальшивых самих себя.

Хотя мое притяжение к ней было настоящим.Искренним. Непреодолимым.

Это притяжение рождало противоречивые чувства — то вспышки любви, то всполохи ненависти.Но я старалась оставаться спокойной, разрешив себе не думать о том, что происходит между нами.

Окунувшись в последнюю волну поздравлений от гостей, также порядком уставших, но отыгравших на все сто, я и Виолетта направились к машине, которая приехала за нами по распоряжению Стаса.

И это была не просто машина, а лимузин. Элегантный алый «Экскалибур-фантом» — удивительное сочетание ретро-дизайна и комфорта салона, оснащенного по последнему слову техники.

Не помню, как я оказалась в этом красавце, за рулем которого сидел личный водитель.Не помню, как в салон впихнули домик с подарочными конвертами — кажется, это сделал кто-то из «подружек».Не помню, как на кожаном белоснежном угловом сиденье оказалась целая куча букетов, которые перетащили из автомобиля Малышенко.И не помню, как рядом со мной оказалась Виолетта.

Мы мчались по ночным улицам.В салоне играла тихая приятная музыка — что-то из шестидесятых, кажется Нэнси Синатра. За окнами проносились огни полусонного города — словно разбросанные в обволакивающей тьме драгоценные камни.

Но самые яркие камни, самые яркие блики и искры были на моем безымянном пальце.На обручальном кольце.

На блеск бриллиантов я смотрела отстрашим, и устало. И почему-то думала, что камни на кольце Виолетты не сверкают так ярко.Могут ли сверкать черные камни? Наверное, нет.

Мы ехали и молчали — каждая думала о своем.Я — о Виолетте.Она, наверное, о Каролине.

Едва я вспомнила ее, как мне стало невыносимо душно.Я открыла окно и высунулась в него, подставляя лицо ветру, приносящему прохладу и глотая ртом свежий воздух.

Однако почти сразу меня за тащили обратно в салон.

— Осторожнее. С ума сошла? — спросила Малышенко, нахмурив брови.— Да, — улыбнулась я и откинулась на спинку сиденья. — Наверное, так и есть. Сошла с ума. А вообще, иди в баню, Малышенко, — беззлобно посоветовала я ей и продолжила: — Как меня все достало. Свадьба. Люди. Даже это платье.— Какая ты злая, — отозвалась она, пытаясь внести в нашу беседу нотки шутливости.— Просто мне все труднее выносить чужую тупость и относиться к ней снисходительно, — отозвалась я.— То есть из машины едва не вывалилась ты, а тупая я? — поинтересовалась она. — Прелестно.— Какая обидчивая, — хмыкнула я. — Вообще-то это не про тебя. Про некоторых индивидов на свадьбе.— Про блондинчика? — мигом подхватила Малышенко. — Как его зовут? Игорек?— Скорее про девушек, которые пытались повиснуть на тебе, как сопли на носу, — рассмеялась я.— Твои метафоры все более чудны.— Я немного пьяна. Почему бы мне не чудить хотя бы в метафорах? — заметила я.

Виолетта не нашла что ответить.А может быть, она просто не захотела. Ее взгляд упал на мои руки — пальцы теребили кольцо.

— Дома снимешь, потерпи, — зачем-то сказала она. И я лишь кивнула.

Мы приближались к нашему временному пристанишу, однако не доехали до него — я попросила остановиться около того самого парка, в котором видела Малышенко и Серебрякову.

— Хочу немного подышать воздухом, — объяснила я, натягивая поверх свадебного платья куртку. — Можно?— Можно, — вздохнула Малышенко. — Только недолго. Прохладно.— Спасибо, мамочка, — улыбнулась ей я и первой выпорхнула из лимузина.

Да, было прохладно, однако я почти не замечала этого — все мое внимание было приковано к листьям, устилавшим дорожки, которые ярко освещали круглые уличные фонари.Их свет был мягким и теплым — сливочно-карамельным, и казалось, будто среди деревьев зависли маленькие луны.

Листьев было немерено: желтых, морковно-оранжевых, тыквенных, янтарных, алых, бордовых — они лежали по краям дорожек, у самых бордюров. А рядом с одной из лавочек высилась целая гора, в которой, судя по всему, успели поваляться дети.

Раньше во дворе мы тоже делали такие, чтобы прыгать на них с турников, разведя руки в стороны.

Мы медленно шли по парку в сторону дома.

— Начало октября для меня всегда пахнет будочками с корицей, которые пекла твоя мама, — сказала я, обхватив себя руками, все так же разглядывая пожелтевшие и поредевшие кроны деревьев. — Пахнет медовым чаем и прелыми листьями. Каждый октябрь, — повторила я. — И сейчас так пахнет. Хотя нет ни булочек, ни чая — только листья. И ты. Помнишь, нам было восемь, а может быть, девять. И мы в субботу сидели у вас на кухне — ты, я, наши мамы. А папы что-то делали в гостиной. Мы ели булочки с корицей, пили медовый чай и играли с тобой в прятки. Когда настал мой черед прятаться, я затаилась в ванне, за шторкой, а ты долго не могла меня найти. А потом ты тоже надолго спряталась — выбежала за дверь. И мы все искали тебя целый час. Потом все вместе пошли гулять, — продолжала я, видя перед собой не дорогу на одной из центральных улиц, а наш дар усыпанный листьями. — Листьев было так много, что мы с тобой собирали их. Собрали целую кучу — настовшую огромную гору. И стали пригать в нее с турника. Весело было, — улыбнулась я. — Помнишь?— Смутно, — задумчиво ответила Виолетта. — А не тот ли это день, когда ты запихала мне в булочку чеснок?Я рассмеялась:— Кажется, тот. А потом ты насыпала мне в чай соль. Только перепутала кружки, и соленый чай достался моеймаме.— Да, точно, — кивнула она и почему-то улыбнулась тоже. — И что? Почему ты вспоминаешь этот день?— Потому что он засел в моей памяти. Каждый октябрь я вспоминаю его. Запахи. Голоса. Вкусы. Я давно поняла, что общее прошлое — слишком тонкая связь. Она не удержит людей рядом. У воспоминаний нет такой силы. Но ты... Ты все время была в моей голове. В моей памяти. В моих мыслях. Я не могу избавиться от этого. Я не могу избавиться от тебя, Малышенко, — призналась я зачем-то, хотя совершенно точно не хотела говорить этих слов. — Даже осень пахнет воспоминаниями о нашем детстве.— Думаешь, я могу избавиться от этого? — вырвалось у нее.— Что? — удивленно подняла я на нее глаза.

И, как назло, запнулась о какую-то палку. Малышенко тотчас подхватила меня, не дав упасть.

Сколько раз она уже так делала? Мне вспомнилась наша зимняя прогулка в одиннадцатом классе, когда она пришла вместо Сергея.

— Осторожнее, Пипетка. Лоб расшибешь. А у нас завтра еще одна встреча с Люциферовыми, — заметила Вита, не отпуская меня.

Мы остановились, глядя друг другу в глаза.

— От чего ты не можешь избавиться? — спросила я тихо. — От воспоминаний?Виолетта убрала с моих волос листик и горько улыбнулась:— От тебя, Викуш. Сколько бы ни старалась избавиться от тебя, но ты всегда возвращаешься. И в сны, и в мысли. И в голову, и в сердце. И это абсолютно нелогично. Все, что связано с тобой, не подлежит рациональным объяснениям, — шутливо заметила она, но я слышала в ее голосе напряжение. — Ты мое наваждение, Виктория Сергеева.

Я вырвала руку и остановилась, не зная, злиться мне или радоваться.

Ни один человек в мире не вызывал во мне столько сложных, противоречивых чувств. От нежности до ярости.

— Ах, прости, милая, — язвительно произнесла я, почувствовав себя задетой за живое и одновременно почти счастливой: непередаваемые эмоции. — Не хотела доставлять тебе дискомфорт своим существованием.— Эй, не злись. Знаешь, что меня радует? — вдруг спросила Вита. — То, что и ты не можешь избавиться от меня. Что и я — в твоей голове.— Яд в моей голове, — перефразировала я, потирая замерзшие руки. — Все мысли о тебе токсичны, Клоунша. Переполнены ненавистью.— От ненависти до любви — один выдох, — невозмутимо отозвалась Виолетта, остановилась и зачем-то подула мне на волосы.— А от любви до ненависти — вдох. И свой ты уже сделала.— Так сильно теперь ненавидишь меня? — спросила она, чуть помедлив. — И при этом не можешь забыть?— Мне кажется, ты оттягиваешь обещанный разговор, — тут же сменила я тему.— Может быть. Неосознанно, — пожала Виолетта плечами и почему-то улыбнулась. — Спасибо, что сказала это, Вик. Мне стало легче. Правда.

Она вдруг опустилась на колено и подняла с пожелтевшей травы кленовый лист — большой, алый, с тоненькими оранжевыми прожилками, расходящимися от черенка, и протянула его мне.

Как когда-то давно, в детстве.В тот самый вечер, когла я запихала в ее булочку чеснок, а она посолила мой чай.

Я взяла лист — тонкий и невесомый. И с недоумением повертела в руке.

— Зачем? — только и спросила я, не понимая, что Малышенко делает.— Помнишь, в тот день — или уже был вечер? — я толкнула тебя, ты упала и поцарапала ладонь до крови. Потом я подарила тебе листочек и сказала, что больше не буду так делать.— Не помню, — растерянно отозвалась я.— Я помню, и этого достаточно, — отозвалась тихо она. — Каждый раз, когда из-за меня ты ударялась или ранилась, я слишком сильно переживала, чтобы забыть. Прости меня, Вика. — В ее голосе слышались отголоски потухшего огня. — Я виновата перед тобой. Но я всегда старалась защитить тебя. Тогда, когда мы возвращались домой и к тебе пристали мальчишки. Когда Серый поспорил на тебя за моей спиной. Когда закрутилось все это дерьмо с Владом.

Виолетта хотела коснуться моего лица, но отдернула руку. Ее взгляд вдруг устремился вперед, на появившихся откуда-то трех парней в спортивной одежде, которые шли в нашу сторону.

Малышенко напряглась.Выражение ее лица изменилось.

И она, вдруг закрыв меня спиной, шепнула:— Телефон держи при себе. Если что, убегай, поняла?

От изумления я на несколько мгновений разучилась разговаривать. И сердце кольнуло нехорошее предчувствие.

Неужели эти трое парней что-то нам сделают? Что происходит?

Однако ничего не случилось.Они прошли мимо, правда, несколько раз обернулись — наверное, не ожидали в столь поздний час встретить в парке женатых людей.

Внезатный страх тотчас отпустил меня.Напряженные плечи Виолетты расслабились. Она едва слышно выдохнула и на секунду прикрыла глаза.

— Что это было? — спросила я удивленно.— Да так. Перепутала.— Что перепутала? — нахмурилась я.— Думала, гопники местные. Надо было сразу ехать домой, не гулять так поздно, — отозвалась она и сказала, словно сама себе. — Идиотка. Не подумала...— О чем не подумала? Малышенко, давно ли ты паранойком стала? — невинно поинтересовалась я. — Это отличный район, к тому же и на дворе еще не глубокая ночь. Видишь, вон там даже люди есть, — кивнула я в сторону далеких домов.

В одном из них находилось кафе, и на крыльце стояли несколько человек. Наверное, курили.

— Идем домой, поговорим обо всем там, — решила Малышенко, взяла меня за руку и, ускорив шаг, повела к нашему временному дому.— Не так быстро! — возмутилась я. — Я себе сейчас шею точно сверну. Завтра перед Люциферовым одна плясять будешь.— Извини, — послушно сбавила шаг Виолетта.

Ее горячие пальцы грели мою замерзшую ладонь. Она не отпустила ее даже в лифте, когда мы стояли, касаясь друг друга предплечьями.

Кленовый лист я так и держала в другой руке, боясь отпустить его.Веселье еще кружило голову, заставляя мир плавно вертеться вокруг меня.

Нужно было думать о нашем предстоящем разговоре, а я думала о том, что Малышенко так и не поцеловала меня по-настоящему.И это в день нашей свадьбы, между прочим. А ведь я хотела этого. Очень. Только она даже губ не разомкнула. Дура. Оставила незакрытым очередной гештальт, связанный со своей персоной.

До квартиры мы добрались довольно быстро — цветы и домик уже ждали нас там.Первое, что я сделала, — сбросила туфли и прямо в платье упала на диван и вытянула гудящие ноги.

Пока мы были в парке, я не осознавала, как сильно устала. Но стоило мне расслабиться, как накатила усталость — и физическая, и эмоциональная.

— Держи, — поставила передо мной на столик бокал Виолетта. Точно такой же был у нее в руке.— Что это?— Кола одна, — ответила она, подмигнув, и залпом опрокинула бокал.— Я думала, на сегодня уже хватит, — задумчиво сказала я.— У нас сегодня свадьба, — криво улыбнулась она. — К тому же ты замерзла. Согрейся.

Я так и не поняла, что она мне дала. Действительно чувствовалась лишь кола.Я решила исправить этот момент и направилась к бару.

Зачем — я и сама не знаю.Может быть, назло Малышенко?..

Я сделала еще один глоток.Теперь напиток ужасно горчил, был вязким и пах сладковато-терпким дымком.Это был вкус моих ненависти и любви.

— Ты что? — раздался позади меня голос Виолетты.

Я вздрогнула — углубившись в свои мысли, не услышала, как она подошла ко мне.

Хотелось бы, чтобы и ей было так же горько, внезапно подумалось мне.

— Начнешь рассказывать? — тихо спросила я.— Да. Соберусь с мыслями. Хорошо?— Соберись, раз все растеряла, — отозвалась я, снова чувствуя легкое головокружение.

Виолетта стянула с себя пиджак и, засунув одну руку в карман, стояла перед панорамным окном, глядя на ночной город.А я смотрела на ее спину и думала то о том, что она мне сейчас скажет, то о ее губах.