Глава 23

Библиотека пика Золотой Зари в была местом почти священным. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие арочные окна, золотили мириады пылинок, танцующих в неподвижном воздухе. Тишина нарушалась лишь поскрипыванием пера да отдалёнными шагами какого-нибудь прилежного ученика. Именно здесь мы с Цинь Цзи разыгрывали наш еженедельный спектакль.

Я сидела, сгорбившись над низким столиком из тёмного дерева, и чувствовала, как подушечки моих пальцев леденеют от предчувствия. Передо мной лежал конверт из плотной бумаги, и это было письмо от моего официального жениха, который, возможно, ещё сильнее ненавидит меня, после слов, сказанных старейшине Шиану.

Мой желудок сжался в болезненный узел. Вздохнув, я с ощущением, будто беру в руки раскалённый уголь, сломала печать. Воск треснул с удовлетворяющим щелчком, но это не принесло облегчения. Развернув лист, я принялась читать, и с каждой строчкой моё лицо искажала всё более откровенная гримаса брезгливости.

«Моя сияющая невеста, Мэй Хуа,

С трепетом, не утихающим в моём сердце с того дня, как наши семьи скрепили наши судьбы, берусь я за перо, дабы излить вам поток моих почтительных мыслей. С неземной ясностью мне являются воспоминания о вашей ускользающей красоте, что подобна первому инею на лепестках утреннего лотоса...»

«О, начинается», — мысленно простонала я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки, потому что прекрасно знала, что вся нежность это враньё. «С трепетом вспоминаю о вашей неземной красоте...» Да мы в жизни не виделись, идиот! Может, тебя так возбуждает мысль о «запятнанной» репутации? О, да, я же та, от которой отказался сам император! Какая пикантная деталь для коллекции! Наверное, он этим хвастается в своих курительных комнатах: «А мою-то император забраковал, но я, такой благородный, согласился взять некондицию!»

Я с силой сжала перо в руке, так что пальцы побелели. Воздух вокруг меня словно сгустился, наполнившись ядовитым смогом моих непроизнесённых проклятий. Я продолжила читать, и каждая фраза была хуже предыдущей.

«...Мне известно о ваших... неутомимых изысканиях в стенах Ордена моего великого Дядюшки. Позвольте выразить надежду, что в стенах нашего будущего дома вы найдёте занятия, более подобающие хрупкому аристократическому созданию, коим вы, несомненно, являетесь. Изысканность вашего происхождения должна сиять, подобно алмазу, а не теряться в пыли чуждых вам экспериментов...»

«Чуждых экспериментов!» — взвыла я внутри. «Ах ты, напыщенный... Идиот! Ты хоть представляешь, что такое «пыль моих экспериментов»? Это попытка собрать по кусочкам собственную душу, а ты мне лекции о «подобающих занятиях» пишешь. Сидел бы лучше со своей тётушкой, не отсвечивал».

Я откинулась на спинку стула, закрыв глаза, пытаясь отогнать накатившую волну чистой ярости. Она была такой чужой и едкой, что, несомненно исходила от Мэй Хуа, чей осколок сидел во мне и плевался ядом при любом упоминании семьи Ир. Но следом, как это всегда бывало, поднялась другая волна: горькая, ноющая тоска, словно эхо от давно зажившей раны, то была Рурет. Её часть во мне сжималась от боли. Этот диссонанс сводил с ума.

Открыв глаза, уставилась на противоположную сторону стола, там сидел Цзи, погруженый в написание ответа своей официальной невесте. Он выводил иероглифы с такой лёгкостью и точностью, будто не сочинял текст, а переписывал канонический трактат. Каждая линия это эталон каллиграфии, а слово это безупречная формула светской любезности, лишённая какого-либо намёка на подлинную эмоцию.

В этом был весь Цинь, он играл свою роль с таким совершенством, что это вызывало у меня одновременно зависть и лёгкую тошноту. Он был главным учеником Главы Ордена, и его переписка с невестой из знатной столичной семьи была такой же частью его обязанностей, как и распределение заданий. Которые этот прекраснейший человек исполнял безукоризненно.

А я... я сидела здесь, вся из себя колючая, обозлённая, с душой, разорванной на три враждующих лагеря, и не могла заставить себя написать даже банальное «здравствуйте, как ваше ничего?» без того, чтобы внутренне не содрогнуться от отвращения. Хотя нужно же более образно выразиться в письме, чтобы подчеркнуть свой высокий статус.

Этот контраст между его холодным совершенством и моим кипящим хаосом был невыносим. Мне нужно было нарушить это гнетущее молчание, выплеснуть хоть каплю того яда, что разъедал меня изнутри. Я опустила взгляд на раздражающе пафосное письмо Шаола, а после подняла глаза на друга.

— Цзи, — произнесла я, и мой голос прозвучал хрипло от сдерживаемых эмоций. — Вопрос из области высшей дипломатии. Как грамотно, в рамках светского этикета, намекнуть собеседнику, что его литературный стиль вызывает непреодолимые рвотные позывы, не спускаясь до уровня откровенного хамства?

— Рекомендую стандартную, проверенную временем формулу, — произнёс Цинь своим ровным голосом. — «Ваш уникальный слог неизменно поражает моё воображение», — он слегка склонил голову набок, и в уголках его губ появилась улыбка. — Это фраза-хамелеон. Она ничего не значит по своей сути, но в зависимости от интонации и контекста может быть воспринята и как комплимент, и как изощрённое оскорбление. Главное: произнести её с загадочной улыбкой.

Я уставилась на него, на секунду опешив. Затем фыркнула, и часть внутреннего напряжения ушла вместе с этим звуком.

— Поражает воображение... — протянула я, обдумывая. — Да, это точно, вплоть до галлюцинаций и желания немедленно промыть глаза и уши ядом. Спасибо, мастер, возьму себе на вооружение.

Он кивнул, как учтивый наставник, подтвердивший, что ученик усвоил урок, и с тем же бесстрастным видом вернулся к своему письму. На мгновение я закрыла глаза, пытаясь отдышаться и смыть с себя паутину фальшивых слов. Внутри всё ещё клокотала ярость, но передышка была недолгой. Мой взгляд, скользнув по столу, наткнулся на конверт от родителей. Если письмо Шаола было ядовитым цветком, то это похоронный звон. Я нехотя, потянулась к нему. Каждый сантиметр приближения к конверту давался с трудом, будто я тянула к себе не лист бумаги, а пудовую гирю. Сломав печать и развернув лист, принялась читать. И с первой же строчки мир вокруг поплыл, краски поблёкли, а звон в ушах заглушил тишину библиотеки.

«Дочь,

Настоящим письмом извещаем, что брачный договор с семьёй Ир окончательно утверждён и скреплён печатями. Всё решено. Твоё мнение по данному вопросу более не требуется и не будет запрашиваться.

До нас дошли тревожные слухи о твоём поведении в Ордене РР. Скандалы, нарушения устава, публичные конфликты со старейшинами, эксперименты, порочащие достоинство аристократки. Ты позоришь имя Мэй, которое мы веками несли с гордостью. Твои выходки ставят под удар не только твою репутацию, но и репутацию всей нашей семьи, и без того пошатнувшуюся после того, как император отказал тебе.»

Слова «император отказал тебе» были подчёркнуты с такой силой, что бумага протёрлась почти насквозь. Я представила, с каким остервенением мать выводила эти иероглифы, вкладывая в них всё своё разочарование.

«Пойми же, наконец, разумом, если не способна сердцем: единственная твоя ценность и твоё предназначение сейчас это брак. Брак, который хоть как-то исправит нашу репутацию и вернёт семье Мэй часть утраченного лица. Ты должна быть благодарна, что хотя бы Ир согласились взять тебя, такую испорченную и ничтожную...»

«Ничтожную...»

Я откинулась на спинку стула, и беззвучный смешок вырвался у меня из груди.

«В каком это вообще месте меня можно назвать ничтожной? Буквально в прошлом письме они писали о ничтожности семьи Ир, которая в прошлом поколении породнилась с императорским домом, а сегодня утверждают, что ничтожная я? Да и вообще, какой адекватный человек будет предлагать двенадцатилетнюю дочь императору? Перехватить жениха пытались? Император вполне адекватный у нас человек, раз от такого «выгодного» предложения отказался. Да и вообще, он у нас до сих пор холостым ходит, что-то никто Его Величество не охмурил».

После мыслей снова уставилась на письмо. Слова плясали перед глазами, сливаясь в чёрные пятна.

«...испорченную и ничтожную. Не уподобляйся дальней родственнице, опозорившей наш род своим бегством с простолюдином. Твой долг — подчиниться, выйти за Ир Шаола и родить ему наследников, забыть о своих глупых фантазиях и занять подобающее тебе место. Не заставляй нас принимать решительные меры.»

«Решительные меры». Это звучало как прямая угроза. Приехать и силой забрать? Заключить под домашний арест? Выдать замуж прямо завтра, не дожидаясь окончания учёбы?

Ком в горле стал таким большим, что с трудом можно было дышать. Резким, почти неконтролируемым движением я с силой отшвырнула от себя письмо родителей. Дрожащей рукой схватила кисть, мне нужно писать или что-то сделать, любое действие, лишь бы оттянуть момент, когда мне придётся взять чистый лист и начать писать ответ им.

Я потянулась к письму Шаола, внезапно оно показалось мне почти безобидным. Развернув его снова, сжала кисть так, что пальцы заболели, обмакнула её в чернила и, сжав зубы, вывела первые иероглифы:

«Мой досточтимый жених...»

Слова, которые выводила Шаолу, казались мне чужими, будто я вставляла в текст осколки разбитого зеркала: каждый кусочек резал изнутри, отражая нелепую гримасу светской марионетки.

«С нетерпением жду возможности лично засвидетельствовать своё почтение...»

Кисть дрогнула, оставив кляксу, похожую на паука. Я с силой выдохнула, откинувшись на спинку стула. Взгляд мой, блуждающий и тоскливый, упал на руки Цинь Цзи, который методично теперь рисовал защитные талисманы. Обычно, их нужно было много в ордене: защиты общежитий в сезон дождей, массового мероприятия или какого-то фестиваля. Это была рутинная работа, от того и нудная.

— И это поручили главному ученику Главы Ордена? — сорвалось у меня. — Обычно же это рисуют более мелкие ученики.

Цинь Цзи закончил закрашивать один из символов, аккуратно поставил кисть и лишь тогда поднял на меня взгляд.

— Рутинная работа тоже часть обязанностей, — ответил он мелодичным голосом. — Её важность не измеряется её сложностью. Глава Ордена лично попросил помочь Хэ Чао. Тот завален и не справляется с объёмом к сроку. На этот раз говорят, что праздник Яркой Луны будет более масштабным, что складывается ощущение, что мы заранее должны весь орден и всю близлижайшую территорию ими обклеить и менять каждый час.

— До него времени-то... — произнесла я, подразумевая, что ещё ещё существенно.

— И мы уже не успеваем.

Не говоря ни слова, я потянулась к стопке чистых бланков и запасной кисти, что лежала на столе.

— Давайте я, — бросила я коротко, не глядя на Цзи. — После моих экспериментов с печатями, где каждая линия может взорвать полпика, это как медитацией позаниматься.

Я обмакнула кисть в чернильницу, один символ — простой круг с тремя вложенными квадратами, вывела его его довольно быстро, поэтому взяла следующий листок, погружаясь в процесс. Это не требовало гениальности или сильного золотого ядра, а только простого порядка действий: наполнить кисть чернилами, провести линию, нарисовать квадратики, перевернуть бланк.

— Спасибо, — тихо произнёс Цзи, на что я просто кивнула, продолжая углубляться в рисование, символ за символом, талисман за талисманом.

Монотонное рисование талисманов стало своеобразным лекарством. Ритмичное движение кисти, повторяющиеся линии — всё это создавало защитный кокон, внутри которого можно было временно спрятаться от давящего груза реальности. Я погрузилась в это состояние почти что транса, где не существовало ни писем, ни обязательств, ни разорванной души, а было только простое действие, дающее иллюзию контроля.

Но иллюзии, как известно, рано или поздно рассеиваются.

Взгляд мой, скользя по стопке исписанных бланков, невольно упал на ненавистный свиток, отложенный в сторону. Письмо Шаола лежало, как невыполненное домашнее задание, которое всё равно придётся делать. Чёрные иероглифы, такие изящные и безжизненные, казалось, излучали тихое презрение.

Внутреннее спокойствие, с таким трудом найденное, начало таять, как лёд под утренним солнцем. Чувство долга Мэй Хуа начало тянуть меня обратно, к тому краю стола. Я сопротивлялась, пытаясь удержаться в этом коконе, сосредоточившись на проведении очередной линии, но она вышла кривой.

С проклятием, сорвавшимся с губ шепотом, пришлось отложить кисть для талисманов. Чернила брызнули на стол, оставив пятно. Не в силах больше терпеть это тягостное ожидание, я потянулась к письму Шаола. Мои глаза сразу же нашли то место, на котором остановились. И, как будто специально поджидая меня, следующий абзац оказался ещё более оскорбительным, чем предыдущие вирши о моей «неземной красоте».

«...Мне также передали из достоверных источников информацию о ваших... уникальных экспериментах в стенах Ордена. Позвольте выразить надежду, что с вступлением в брак, в стенах нашего родового поместья, в вашу жизнь наконец-то придёт столь необходимое благоразумие и душевный покой. Уверен, вы с радостью оставите эти сомнительные занятия и всецело посвятите себя делам, подобающим женщине вашего происхождения и статуса...»

Воздух в лёгких застыл, я перечитала этот абзац ещё раз, потом ещё. Каждое слово было отполированным камнем, брошенным в меня с снисходительной улыбкой. «Уникальные эксперименты». Он говорил о моих ночных бдениях над чертежами зеркала, поисках ответа, который, возможно, спасут мою жизнь. А это... «подобающие аристократке дела»... Сидеть сложа руки и ждать, пока моё сознание окончательно не распадётся? Или, может, смиренно принимать унижения и строить из себя счастливую невесту?

— Слушай, Цзи, — голос мой прозвучал резко, срываясь на фальцет от ярости. Я ткнула пальцем в письмо. — А «подобающие аристократке дела» это как, интересно? Расшифруй, пожалуйста, для меня, непросвещённой. Это что, сидеть в позолоченной клетке, вышивать крестиком и рожать наследников, пока мозг не атрофируется окончательно? — я почти задыхалась. — Или, может, под этим подразумевается нечто более... активное? Плести интриги, травить соперниц, устраивать сцены ревности и потихоньку травить мужа, чтобы поскорее стать богатой вдовой? Какая из этих ролей считается более «подобающей» в нашем просвещённом обществе?

Я выпалила это всё на одном дыхании, и в библиотеке повисла тишина, густая и неловкая. Мои слова прозвучали слишком громко, они были полы ненависти и отчаяния, которые я уже не могла сдержать. Цинь Цзи же не выглядел шокированным или осуждающим. На его губах появилась понимающая усмешка. Он сложил пальцы домиком и на несколько секунд погрузился в раздумье, будто действительно взвешивал варианты моего вопроса.

— В зависимости от ситуации, — наконец произнёс он своим спокойным голосом, который действовал как ушат холодной воды на моё разгорячённое сознание. — Официально — первое. Неофициально... второе не возбраняется, если это сделано достаточно изящно и не компрометирует фамилию.

Он сделал небольшую паузу, давая мне переварить эту циничную, но абсолютно правдивую информацию, потом его взгляд снова стал практичным.

— Однако, для ответа в твоём случае, — продолжил он. — Я бы рекомендовал нейтральную, но эффективную формулировку. Напиши, что ты «всегда стремишься к гармоничному сочетанию бережного сохранения традиций и здорового духа новаторства». Фраза ничего не значит конкретно, но звучит глубокомысленно. Она сбивает с толку оппонента и... что самое главное... позволяет на практике продолжать делать что угодно, подводя под это самую «гармонию».

Я уставилась на него, мой гнев понемногу сменяясь изумлением, а затем и горьким восхищением.

«Чёртов гений, я тоже так хочу. Только что в одной фразе упаковал весь дух лицемерного высшего общества, в котором мы вращаемся».

— «Гармония традиций и новаторства»... — протянула я, обдумывая. Уголки моих губ сами собой поползли вверх в саркастической ухмылке. — Да... Да, это сработает. Это как сказать: «Я буду рожать тебе наследников, но при этом могу в любой момент взорвать поместье, и это будет считаться «новаторством». Прекрасно. Как ты только такой прекрасный меня терпишь?

— С огромной нежностью и чистой любовью, — сказал он, а у меня от этого только плечи нервно дернулись.

Я снова взглянула на письмо Шаола. Теперь эти строки о «подобающих делах» вызывали нечто вроде презрительного вызова. «Хорошо, милый жених. Хочешь играть в слова? Поиграем, я возьму твоё снисходительное послание и отвечу ему такой же пустой, но куда более изощрённой ложью». И со смесью азарта я взяла кисть и стала писать ответ на письмо.

— Кстати, Ши Мэй передала тебе благодарность, — произнёс Цзи, не отрываясь от своего талисмана.

Я на секунду замерла, кисть застыла в воздухе. Мой мозг, всё ещё настроенный на волну сарказма и сопротивления, с трудом переключился. «Благодарность? От Ши Мэй? За что?» — мои мысли метнулись в прошлое, пытаясь найти событие, которое могло бы вызвать у неё подобную реакцию. В последнее время наши взаимодействия сводились к её язвительным комментариям по поводу моей неухоженности и моим столь же язвительным ответам. Благодарность была последним, чего я ожидала, хоть и обожала эту даму в глубине души.

— За что? — спросила я, насторожившись.

Цзи закончил закрашивать последний символ, аккуратно отложил кисть и посмотрел на меня.

— За ту медицинскую белиберду, что ты нашла, — пояснил он, и в его глазах плескалась откровенная усмешка.

«Медицинскую белиберду?» — мысленно переспросила я себя. Память, как всегда хаотичная, начала лихорадочно перебирать обрывки. Несколько дней назад, роясь в архивах в поисках хоть каких-то намёков на теорию зеркалах, я наткнулась на совершенно невразумительный свиток. Он был старым, потрёпанным, и его язык был настолько витиеватым и наполненным псевдонаучной терминологией, что напоминал бред сумасшедшего философа. Я тогда, измученная бесплодными поисками, просто от скуки и отчаяния скопировала один особенно заковыристый абзац. Тот, что больше всего напоминал заклинание, сочинённое после дюжины кубков рисового вина.

— А... это, — выдохнула я, и моё лицо расплылось в глупой ухмылке. — Ну, там же была какая-то абракадабра... — я махнула рукой, пытаясь воспроизвести эту чушь по памяти. — Что-то про «синергию энергий Инь в корнеплодных... или корневодных?.. культурах при лунном свете, способствующую активации латентных меридиан в селезёнке...» или вроде того, — я фыркнула. — Я подумала, это типичный бред какого-нибудь затворника, который двадцать лет просидел в пещере на диете из галлюциногенных грибов. Но раз уж Ши Мэй обожает такие головоломки и сложности... ну, подумала, пусть развлечётся.

Внутри же что-то ёкнуло. Абзац правда был полной бессмыслицей, набором красивых, но пустых слов, призванных произвести впечатление на профанов. Я скопировала его исключительно ради смеха, мысленно представив, как Ши Мэй скривится и отшвырнёт его как мусор. Это был жест скуки от отчаяния, а не попытка помочь. Цинь Цзи внимательно выслушал мою тираду, его улыбка не сходила с лица. Он покачал головой, и в его взгляде читалось нечто вроде мягкого укора.

— Она сказала, что это недостающий фрагмент в её исследовании по стабилизации духовной энергии при хронических ментальных повреждениях, — произнёс он, и каждое его слово падало в тишину библиотеки с весом свинцовой гири. — Была, по её словам, на седьмом небе от счастья. Нашла его в стопке своих заметок и чуть не расплакалась.

Я уставилась на него, не в силах вымолвить ни слова. Мой мозг отказывался воспринимать эту информацию.

«Недостающий фрагмент»? — пронеслось у меня в голове, и мысль эта была оглушительно громкой. «На седьмом небе от счастья»?

Мысленно снова перечитала тот бредовый отрывок. «Синергия Инь... корневодные культуры... лунный свет...» Это же была ахинея, стопроцентная ерунда. Как это могло быть «недостающим фрагментом» в чём-то серьёзном? В исследовании Ши Мэй, которая была блестящим лекарем, для которой каждый ингредиент, каждый символ имел значение и проверялся десятки раз?

Я чувствовала себя мошенницей, которая случайно дала бедняку фальшивую монету, а тот принял её за золотой слиток. Не было никакого подвига, лишь циничная шутка. А результат... результат был каким-то неправильным, не соответствующим вложенным усилиям. Настоящая помощь должна иметь желание помочь.

Опустила взгляд на свои руки, на заляпанные чёрными чернилами пальцы. Всё, что делала, всё, к чему прикасалась, превращалось в какую-то кривую пародию. Моя серьёзная работа над зеркалом не давала результатов. А мой жест от нечего делать... был воспринят как нечто важное.

— Она... она ошиблась, — пробормотала я, и голос мой прозвучал слабо и неуверенно. — Это же ерунда. Она должна это понять.

Цинь Цзи внимательно посмотрел на меня. Его взгляд был тёплым и, как всегда, понимающим.

— Ши Мэй редко ошибается в том, что касается её профессии, — мягко возразил он. — Если она сказала, что это важно, значит, это важно. Даже если источник... сомнительный. Иногда ответы приходят из самых неожиданных мест.

Его слова не принесли утешения. Они лишь усилили ту странную, сосущую пустоту внутри. Я хотела помочь по-настоящему. Принести что-то ценное, значимое. А вместо этого я невольно подкинула подруге какую-то псевдонаучную чушь, и та почему-то была этому рада.

Это не было помощью, а случайностью, нелепой, не заслуживающей внимания. И от этой мысли становилось как-то особенно горько и одиноко.

Я снова уткнулась в своё письмо Шаолу. Фраза о «гармонии традиций и новаторства» красовалась в его середине, как чужеродный, алмаз в куске бурого угля. Я пыталась продолжить, вывести следующие несколько вежливых строк, но слова не шли. Они застревали где-то в горле, превращаясь в ком горечи. Кисть в моих пальцах снова стала непослушной, каждый иероглиф давался с боем.

Мой взгляд, уставший от напряжения и внутренней борьбы, снова потянулся к Цзи. Он уже закончил с талисманами и теперь с тем же бесстрастным спокойствием дописывал своё письмо невесте. Луч солнца, сместившийся за время нашей работы, падал прямо на его лист, делая чернила яркими.

Я смотрела, заворожённая. Его рука двигалась плавно, без малейшей дрожи. И мои глаза, привыкшие выхватывать суть из хаоса, уловили несколько фраз. Он не пытался их скрывать, а просто писал, и я невольно прочла:

«...и с нетерпением жду момента, когда смогу лично сопроводить вас на приём в столице, дабы вы смогли воочию убедиться в процветании наших земель и благосклонности, которую оказывает нам Небесный Двор...»

Я замерла, эти слова были такими гладкими и правильными. В них не было ни капли подлинного чувства, только отполированная до зеркального блеска форма. Он не лгал в привычном понимании, а создавал идеальную словесную конструкцию, красивую и пустую, как расписная шкатулка с сокровищами, внутри которой только пыль.

«Боже...» — пронеслось в голове, и мысль эта была оглушительно горькой. «Мы оба занимаемся одним и тем же, творим одно и то же чудовищное лицемерие. Просто делает это виртуозно, а я...»

Я медленно опустила взгляд на свой собственный листок.

«...а я делаю это из-под палки. Он строчит свой идеальный, пустой текст, от которого не веет ни жаром, ни холодом. А я...»

Моё письмо Шаолу представляло собой жалкое зрелище. Формальные любезности, данные мне Цзи, перемежались с моими собственными, корявыми попытками продолжить мысль.

— Что-то не так? — голос Цзи, в котором я уловила нотку беспокойства, вывел меня из оцепенения. Он заметил мой пристальный, вероятно, совсем нездоровый взгляд.

Я резко отвела глаза, уставившись в окно, за которым медленно садилось солнце.

— Нет, — прошептала я. Потом, собравшись с духом, добавила, всё так же глядя в сторону. — Просто... завидуют твоему умению лгать красиво, — снова посмотрела на свой испещрённый каракулями лист. — У меня получается криво и с ненавистью, — произнесла это, как констатацию факта.

Цинь Цзи не ответил сразу. Он отложил кисть, сложил руки на столе и уставился на свою собственную работу. Пауза затянулась, наполняясь гулом моих собственных мыслей. Я уже ждала очередной утончённый совет.

— Это потому, — произнёс он, и каждое слово было отчеканено с необычной для него серьёзностью. — Что ты хотя бы пытаешься быть честной. Пусть даже только с самой собой. В нашем мире... — он сделал едва заметную паузу, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое, — ...в нашем мире это уже достижение.

Я не нашлась, что ответить, просто сидела, глядя на него, чувствуя, как что-то тяжёлое и твёрдое внутри начинает по крошечным кусочкам откалываться.

Слова Цзи повисли в воздухе, наполняя его значением. «...В нашем мире это уже достижение».

Я сидела, не в силах пошевелиться, ощущая, как эти слова прорастают сквозь все слои моего сознания: и яростное сопротивление Мэй Хуа, и горькое понимание Рурет, и растерянность Роксаны. Они принесли почти пугающее ощущение легитимности.

Цинь Цзи не стал ждать моей реакции. Возможно, понимал, что никакой адекватной реакции быть не может. Он совершил несколько: отточенных движений: аккуратно промыл кисть в фарфоровой чаше с водой, вытер её мягкой тканью, сложил свой законченный, безупречный лист и запечатал его фамильной печатью.

— Ты не ответила родителям, — произнёс он.

Его слова вернули меня в реальность, я вздрогнула, словно от толчка. Мой взгляд упал на смятый и отброшенный лист, что лежал на полу у моих ног. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок, который поднимался к горлу каждый раз, когда я думала о них.

— Знаю, — выдавила я, и голос мой прозвучал сипло и устало. Я потянулась к своему черновику, к тому уродливому гибриду для Шаола, и с силой сжала его в руке. — Ещё не придумала, как сказать «идите вы все...» в двадцати томах каллиграфического текста, не подписывая себе смертный приговор.

Я не смотрела на него, уставившись в смятый кляксами и каракулями лист. Любой мой ответ, любая попытка выразить хоть крупицу того, что бушевало у меня внутри, была бы расценена как окончательное безумие, как вызов. Молчание — самое вежливое, как я могла ответить.

Цинь Цзи медленно кивнул, поднялся, собрав свои вещи.

— До завтра, Сяо Мэй, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни капли пафоса или фальши.

Он развернулся и вышел из библиотеки. Дверь за ним закрылась беззвучно, оставив меня в полной, оглушающей тишине.

Я сидела одна. Солнце почти село, и длинные вечерние тени поползли из углов, цепляясь за стеллажи с книгами, обволакивая всё в мягкие очертания. Воздух, ещё недавно наполненный запахом туши и напряжёнными мыслями, теперь казался спёршим и тяжёлым. Я опустила голову на стол, лоб коснулся прохладной поверхности дерева. В ушах стоял оглушительный гул: отголоски ярости, обрывки фраз из писем, эхо слов Цзи. «...пытаешься быть честной...»

_______• Мой Telegram-канал: Mori-Mamoka||Автор, или ссылка в профиле в информации «Обо мне».• Люди добрые, оставьте мне, пожалуйста, нормальный комментарий, мне будет очень приятно. Без спама!• Донат на номер: Сбербанк – +79529407120