«Позолоченные прутья», глава 9

Марта ворочалась на своей кровати, простыни казались грубыми и сбились в жгут у неё в ногах. Майская ночь дышала в открытое окно её маленькой комнатки. Воздух был тёплым, наполненным сладким, почти дурманящим ароматом ночной фиалки из сада внизу. Но эта мирная красота лишь обостряла бурю в её голове.

Она закрывала глаза, но перед внутренним взором тут же вспыхивали картины: пламя в камине, пожирающее письма; лицо госпожи, искажённое болью и её рассказ. Рассказ, который бился в черепе служанки, как пойманная птица.

Безумие. Эта мысль пришла первой, как отчаянная попытка защититься от правды, слишком огромной, чтобы её постичь. «Она больна. Мой долг — заботиться о ней, а не верить в еретические бредни.» Она инстинктивно осенила себя крестным знамением, однако этот привычный жест сегодня не принёс утешения.

Щит отрицания был хрупок. Разум, ставший предателем, тут же начал подбрасывать доказательства. Она вспомнила, как госпожа, глядя на звёзды, говорила о созвездиях, которых не было ни на одной карте. Как она объяснила Марте принцип работы дагеротипа*, словно сама разработала эту диковинную технологию. А главное — её глаза. В них всегда жила тоска по чему-то, чего Марта не могла даже вообразить.

(прим. Дагеротип* - ранняя технология фотографии, при которой изображение фиксируется на металлической пластине, покрытой йодистым серебром)

Логика отступила, разбившись о берега невозможного. И тогда, тёмной весенней ночью, Марта сделала выбор — не разумом, а сердцем. Она перестала пытаться поверить в эту историю. Она решила просто верить своей госпоже.

«Неважно, откуда она», — тихая уверенность наполнила её душу.— «Неважно, кто она. Я видела её слезы. Я чувствовала её дрожь. Её боль — настоящая. А значит, и я должна быть для неё настоящей. Её единственным союзником в этом мире.» Страх не исчез, но теперь рядом с ним стояла твёрдая, непоколебимая решимость. Измученная этой внутренней борьбой, она наконец уснула.

И ей приснился сон.

Он был не похож ни на что, что она видела раньше. Всё здесь дышало чужой жизнью, отзывалось эхом незнакомых чувств.

Сначала пришел звук — резкий, пронзительный звон, заставивший Марту вздрогнуть. Потом — образ. Ряды одинаковых деревянных столов в большой светлой комнате. На стене — огромная доска зелёного цвета, испещрённая белыми, загадочными символами. Воздух был спёртым, пах пылью и чем-то сухим — мелом.

Марта не видела себя, она была лишь наблюдателем. Она чувствовала чужое напряжение, чужую панику, стучавшую в висках. Она смотрела на девушку за соседним столом.

Девушка сидела идеально прямо. Её темные волосы элегантно спадали на плечи. Она не отрывала взгляда от своего листа, её рука двигалась быстро и уверенно. Марта не видела лица, лишь сосредоточенный профиль и тонкую линию шеи. Но от этой фигуры исходило такое невероятное ощущение спокойствия и силы, что у служанки возникло странное, необъяснимое чувство. Чувство глубокой, пронзительной знакомости. Словно она знала эту девушку всю жизнь. Словно одно её присутствие рядом было якорем в бушующем море.

Девушка на мгновение замерла, словно почувствовав на себе взгляд, и начала поворачивать голову. Марта подалась вперёд, отчаянно желая увидеть её лицо...

И проснулась.

Она лежала в своей кровати, залитая предрассветными лучами. Сердце колотилось так сильно, будто хотело вырваться из груди. Сновидение было убаюкивающим, но оставляло осадок — глубокое, ноющее чувство утраты. Словно она только что прикоснулась к чему-то невероятно важному и тут же это потеряла.

...

Вызов пришел после завтрака. Дворецкий доставил юной госпоже сообщение с чопорным поклоном: «Маркиз просит леди Кэролайн явиться в его кабинет».

Кабинет маркиза словно был центром тщательно управляемого мира. Высокие окна от пола до потолка выходили в сад, освещая комнату утренним светом, который смягчал строгость тёмных книжных шкафов, заставленных фолиантами в кожаных переплётах. В стороне был устроен уголок для бесед: пара кресел и небольшой диванчик, обитый бархатом цвета мха. Перед ним на столике из красного дерева уже стоял дымящийся чайник, фарфоровые чашки и блюдо с миндальным печеньем.

Кэролайн стояла перед внушительным столом своего отца. Он не смотрел на неё, его внимание было приковано к стопке документов, которые он методично разбирал. Вскоре мужчина оторвался от бумаг. В отличие от обычного, он не заставил её долго ждать.

— Кэролайн, — его голос прозвучал ровно. — Прошу, присядь.

Он указал на диванчик. Девушка безмолвно подчинилась, опустившись на краешек. Её спина оставалась идеально прямой, а руки сложены на коленях — поза учтивости.

Запечатав письмо, маркиз отодвинул бумаги в сторону. В этом движении была окончательность, словно он закрывал одну главу дня, чтобы открыть другую. Отец присоединился к ней, сев в кресло напротив.

 Лорд Ганновер сам налил чай, аромат бергамота на мгновение заполнил пространство между ними.— Надеюсь, ваша беседа с леди Анной прошла хорошо — начал он, ставя свою чашку на блюдце с едва слышным стуком.

— Беседа была весьма интересной, — ответила Кэролайн, её собственный голос был тщательно выверенным монологом. Она приняла чашку, но к сладостям не притронулась.

Он сделал глоток своего чая, внимательно глядя на дочь поверх края чашки. — И только? Виконт Роган упоминал о благотворительном бале у герцогини в следующую субботу. Вы обсуждали это с Анной?

На её лице не дрогнул ни один мускул.— Нет, Ваша светлость. Мы с ней были так увлечены воспоминаниями, видимо леди запамятовала. Спасибо, что напомнили мне, — ровно ответила Кэролайн.

Мужчина на секунду замолчал, изучая её непроницаемое лицо.— ...Хорошо. Я полагаю, ты уже подумала о наряде? Что-нибудь подобающее случаю, разумеется.

— Я подумаю об этом. — её взгляд скользнул к окну, к свободе залитого солнцем сада.

Он воспринял это как маленькую победу и откинулся в кресле, сменив тон на великодушный.— Ты можешь выбрать любое платье из ателье Мадам Дюбуа. Я обо всём позабочусь, можешь не переживать о расходах.

— Благодарю Вас. — Кэролайн аккуратно поставила свою нетронутую чашку на столик и плавно поднялась, опережая его разрешение уйти. — В таком случае мне стоит подготовиться к выходу.

Его губы сжались в тонкую линию. Он потерпел поражение в этой маленькой, невысказанной битве. Её вежливость была стеной, которую он не мог пробить.

— Что ж, хорошо. Можешь идти, — сказал он, отставляя свою чашку и давая понять, что разговор окончен.

Тяжелая дверь щелкнула, закрывшись. Мгновение маркиз смотрел на неё, его поза была неподвижной. Затем бесшумно открылась дверь в смежную комнату, и вошла маркиза. Клео не произнесла ни слова, с тихой грацией подойдя к окну; её присутствие было мягким контрапунктом к строгой обстановке комнаты.

Атмосфера изменилась, утратив гнетущую тяжесть и став чем-то общим, интимным.

— Она ненавидит меня, — его голос, лишённый привычной стали, прозвучал глухо и бесконечно устало. Он не обернулся. 

— Она боится тебя, Винсент, — мягко ответила маркиза, глядя на сады внизу. — А ещё больше она боится мира, в котором ты так отчаянно пытаешься её запереть.

Рука маркиза, лежавшая на столе, сжалась в кулак. — Этот мир сожрет её, если она не выучит его правила! Её... припадки. Её отстраненность. Думаешь, я не вижу её страданий? Лучше моя суровость сейчас, чем целая жизнь презрения и одиночества потом.

Маркиза отвернулась от окна. Она пересекла комнату и положила руку ему на плечо. Её прикосновение было единственным, что могло пробить его броню.

— Ты видишь в ней хрупкую фарфоровую статуэтку, которую нужно запереть в шкафу, чтобы не разбилась, — прошептала она. — Но что, если она — дикая птица, Винсент? Чем крепче клетка, тем отчаяннее она будет биться о прутья.

Он не ответил, но под её рукой жесткая линия его плеч смягчилась. Медленно, нехотя, он разжал кулак. 

...

Дверь её покоев закрылась за ней, и маска спокойствия треснула, осыпавшись невидимыми осколками. Кэролайн прижалась спиной к резному дереву, на миг прикрыв глаза. Чай, печенье, великодушное предложение оплатить платье — всё это казалось ей не более чем позолоченными прутьями клетки, которую он строил вокруг неё.

Она сделала глубокий, дрожащий вдох, отталкиваясь от двери. Стоять на месте было нельзя. Это означало сдаться.

Она подошла к шнуру звонка и дернула его. Почти сразу в комнату скользнула её горничная, Марта.

— Приготовь мне дневное платье для выхода в город. Тёмно-красное, — распорядилась Кэролайн ровным тоном. — И перчатки.

Пока Марта хлопотала у гардероба, поглядывая на госпожу, Кэролайн сидела перед зеркалом, разглядывая своё отражение. Сегодня в глубине её глаз, казалось, горел крохотный, холодный огонёк.

Ей помогут затянуть корсет, наденут тяжёлое платье, уложат волосы под изящную шляпку. Каждый элемент её наряда был ещё одним правилом, которому она должна была подчиниться.

Карета ждала у входа.