«Пламя забвения», глава 8

Дверь в её покои захлопнулась с глухим, окончательным звуком, отсекая давящую тишину гостиной. Здесь, в покоях, воздух был неподвижным и вязким. Единственным движением были тени, пляшущие на стенах от огня в камине. 

Госпожа, не говоря ни слова, словно движимая невидимой нитью, прошла к прикроватному столику. Пальцы, всё еще холодные и чуть влажные, нащупали на нижней полке знакомый шероховатый изъян в лакированном дереве. Лёгкий нажим, тихий щелчок — и потайная панель отъехала, обнажив неглубокую нишу. Оттуда она извлекла стопку исписанных листов, перевязанную простой лентой. 

Она опустилась на край кровати, бумага легла на её колени тяжёлым, незримым грузом. Не развязывая ленты, Кэролайн вынула несколько верхних листов. Глаза её скользили по строчкам, но видели не странные знаки, а призрачные образы — солнечный зайчик на школьной парте, тёмные волосы в тугом хвосте, сгорбленные над учебником плечи. В горле встал комок, горестный и тёплый одновременно.

— Марта, — её голос прозвучал хрипло, будто она долго молчала. — Помоги мне их сжечь.

Служанка, застывшая у кресла и ловящая каждый вздох госпожи, молча подошла к камину. Кочерга в её руках мягко ворошила угли, поднимая снопы искр. Пламя ожило, запылало ярче, и жар волной покатился в комнату.

Кэролайн спустилась на ковёр перед огнём, поджав под себя ноги. Она взяла первый лист, тот был хрупкий, словно живой. Она задержала его на мгновение, ощущая его вес — вес целого мира, — а затем отпустила. Огонь лизнул край, бумага почернела, свернулась, и таинственные письмена вспыхнули на миг золотом, прежде чем обратиться в пепел. В груди у Кэролайн что-то сжалось, будто горела не бумага, а часть её самой.

Марта заметила странные, угловатые символы на письмах. — Простите, госпожа, но... что это за язык? — её голос был тише шелеста горящей бумаги. 

Кэролайн взяла следующее письмо. Её пальцы слегка дрожали, отчего тени букв казались подвижными. — Это язык, который существовал. Или существует. Но никто о нём не знает. Кроме меня. — Она говорила в пространство, глядя сквозь пламя в невидимую точку.

Марта, ободрённая тем, что госпожа не оборвала её, решилась задать вопрос, который жёг её изнутри. — А что... что было записано на этих листах? И откуда вы знаете этот язык, госпожа?

Госпожа медленно повернула к ней голову. В её глазах Марта увидела такую бездонную усталость и потерянность, что сердце в груди защемило. — Правда, Марта, настолько невероятна, что я сама себе не верю. Я не знаю, сможешь ли ты поверить. — Она глубоко вздохнула, будто готовясь к прыжку в бездну. — Это письма, адресованные Юнхи, но они никогда до неё не дойдут. Моё имя... не всегда было Кэролайн. В  другом мире, меня звали Мина.

И госпожа начала рассказ. Голос её сначала был тихим, неуверенным, но по мере погружения в воспоминания он обрёл плоть и кровь.

«Она вошла в класс в середине семестра. Всё в ней кричало о чужеродности: потрёпанный ранец, дешёвая, но чистая форма, и эта тишина, что исходила от неё, — не робкая, а сосредоточенная, как у старого учёного. Её представили как Юнхи, новую стипендиатку. Я смотрела на неё с равнодушием, но одновременно и с неким любопытством, с каким рассматривают зверюшек в зоопарках. "Бедняжка", — промелькнула мысль. "Надолго ли её хватит?" Она села за последнюю парту, и казалось, даже не дышит, чтобы не привлекать внимания. Но в её глазах... в них не было ни страха, ни подобострастия. Был спокойный, ясный свет, будто она смотрела на нас, на всю нашу показную важность, из какого-то другого, более реального места.»

Кэролайн сделала паузу, бросив в огонь ещё один лист.

«Интерес... он проснулся позже. На уроке литературы. Преподаватель задал каверзный вопрос по древнему эпосу, который мы не проходили. Я знала ответ — отец заставлял меня штудировать дополнительные материалы. Я уже готовилась блеснуть, почувствовать привычное удовлетворение от восхищённых взглядов. Но прежде, чем я открыла рот, с последней парты послышался тихий, но уверенный голос. Это была она. Юнхи. Она не просто дала правильный ответ. Она процитировала отрывок, о котором я не знала, и провела параллель с философским трактатом, который мы должны были проходить только в следующем году. В классе повисла тишина. Я сидела, чувствуя, как жар заполняет мои щёки. Но это был не стыд. Это было изумление. Как? Откуда она, с её задворок, могла это знать? В тот день я впервые подошла к ней после уроков не как благодетельница к нищенке, а как равная к равной. Спросила о том трактате. Мы просидели в библиотеке до самого вечера.»

Глаза Кэролайн смягчились, в них на мгновение блеснул тот самый, давний свет. 

«Она стала... моим единственным "настоящим". С ней я могла не быть идеальной Миной, дочкой чиновника. Я могла смеяться над глупостью учителей, делиться своими страхами перед экзаменами, просто молчать, когда было тяжело. Мы были как две половинки одного целого: я — её щит в этом мире жестоких условностей, она — мой проводник в мир настоящего знания, не ради оценок, а ради самого познания. Её присутствие было... тихой гаванью. Мы понимали друг друга без слов.»

Она замолчала, дав словам растаять в воздухе, смешаться с треском поленьев.

Марта сидела, не двигаясь. Внешне её лицо выражало лишь почтительное внимание, но мысли вихрем носились в голове. «Ересь. Солнечный удар. Одержимость... Это же невозможно! Другой мир? Школа? Но... но в её глазах нет безумия. Только боль. Такая настоящая боль...» 

Она сглотнула и прошептала вслух, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Это... миледи, это звучит как история из книги. Как волшебная сказка.

— Иногда мне самой кажется, что это сон, — Кэролайн смотрела на свои руки, будто впервые их видя. — Или, может, этот мир, мир Кэролайн, — и есть сон. А может, оба. И я застряла между ними, не в силах проснуться.

«А что, если это правда? — пронеслось в голове у Марты. — Нет, это не может быть правдой. Такого не бывает. Она...правда сошла с ума?...Но если это не фантазии и не бред, тогда...» Суеверный страх шевельнулся в ней, но его пересиливала жалость. Она покачала головой, пытаясь вернуть себя в реальность, и её взгляд упал на тающий в огне пергамент. 

— Но зачем уничтожать это? Это же ваши воспоминания, они так ценны...

— Чтобы понять ценность чего-то, посмотри, чем готов пожертвовать, лишь бы не потерять.

Она повернулась к служанке, и в её глазах Марта увидела не призрачные образы прошлого, а совершенно реальный, животный страх. — Если эти бумаги найдут, меня не просто объявят сумасшедшей. Меня объявят одержимой. Ведь кто, как не дьявол, мог научить меня никому не известной грамоте? Меня не будут лечить. Меня будут пытать, чтобы изгнать беса. А потом сожгут. И это будет только начало. Отца казнят за укрывательство нечистой силы, мать — за колдовство. Наш род сотрут с лица земли. А слуг, самых верных, казнят первых. Тебя, Марта, повели бы на плаху, заподозрив, что ты знала и молчала. Ты представляешь этот запах горящей плоти?

Марта побледнела так, что веснушки на её носу выступили тёмными пятнышками, а по спине прошёлся холодок. Она представляла. Слишком хорошо представляла. Картины костров и окровавленных плах, о которых она слышала с детства, вдруг стали пугающе осязаемыми. «Как же я сама не догадалась? Конечно... Конечно!»

— Я... я не подумала... — выдохнула она, и голос её сорвался. — Вы правы. Простите мою глупость.

Она замолчала, пытаясь перевести дух. Чтобы разорвать тягостную паузу, отвлечь госпожу от мрачных видений, она спросила о единственном светлом пятне в этом кошмаре: — А что... что случилось с той девушкой? С Юнхи?

Кэролайн напряглась. Тёплые нотки в её глазах окончательно погасли, сменившись пустотой и болью. Лицо её стало серым, безжизненным. — Это... не сейчас, Марта, — её голос прозвучал резко, сдавленно. — В другой раз. Я расскажу всё. В другой раз.

Она схватила последний оставшийся лист, скомкала его в тугой, бессильный комок и швырнула в самое сердце пламени. Огонь взревел, поглощая последний клочок её прошлого, и яркая вспышка осветила её застывшее, отрешённое лицо.

— Оставь меня, — тихо, но непререкаемо сказала Кэролайн. — Пожалуйста.

Сделав глубокий, смиренный поклон в спину госпоже, Марта осторожно вышла из комнаты, притворив за собой дверь с едва слышным щелчком.

Тишина, наконец, обрушилась на Кэролайн во всей своей полноте. Но на смену растерянности и тоске медленно, вероломно, приходило тяжёлое, неумолимое понимание. Она смотрела на пепел, бывший когда-то её письмами и одновременно дневником, её единственной нитью к прошлому. Сжигая его, Кэролайн не просто уничтожала воспоминания. Она хоронила часть себя. Ту часть, что чувствовала себя живой и понятой. Ей нужно было выбирать. Между памятью о тепле и необходимостью выжить, чтобы защитить тех, кто теперь от неё зависел.

И это осознание было горше любого пепла. Оно было холоднее льда и тяжелее камня. Будущее, ради которого она это делала, казалось серым и безрадостным, но это было единственное будущее, которое у неё оставалось.

Ценой стала её собственная душа, разорванная между двумя мирами, ни в одном из которых ей не было места целиком.