Глава 16. Похоронное агентство «Тринадцать гномов»

Тишина, рухнувшая на сад после крика Кили давила на барабанные перепонки, тяжелая и натянутая, словно тетива гигантского лука. Я замерла на крыльце, боясь даже вздохнуть: казалось, малейший звук заставит эту тетиву лопнуть, и невидимая стрела снесет голову любому, кто окажется на её пути.

Воздух после дождя сделался густым, кисельным. В него вплелся запах, который я теперь, казалось, не забуду до конца жизни: вонь сырой разрытой земли, гнилого мяса и чего-то едкого, химического, будто кто-то жег покрышки прямо за моим забором.

Вдруг кусты сирени, которые я так заботливо подрезала весной, просто взорвались звуками стали.

В кино, злодеи выходят пафосно, под мрачную мелодию. Здесь не было музыки и не было угрожающих речей. Только утробный звериный рык и свист рассекаемого воздуха. Три тени вылетели из темноты, и на мгновение мне показалось, что это сами сгустки ночи обрели плоть - приземистые, неестественно широкоплечие, с руками, достающими почти до щиколоток. Когда на них упал свет из окна, я увидела серую, бугристую кожу, лоснящуюся от влаги, и желтые, немигающие глаза на мордах, застывших в жутком оскале.

— БА-РУК КХАЗАД! (кхузд. «Гномы, к оружию!»)

Клич Торина ударил в спину, выбивая меня из оцепенения. Он не оборачивался, но я знала, что в этот миг он перестал быть тем угрюмым гостем моего дома, который вечно всем недоволен. Гном двигался со скоростью, недоступной человеку. Кожаный плащ на меху взметнулся, как крыло огромного ворона, когда он бросился наперерез первому орку.

В его руке блеснул Херуг. В лунном свете, лезвие меча гномьих королей не сияло серебром - оно было матово-черным, словно выкованным из самой тьмы, чтобы эту тьму пожирать.

Первый орк, массивный зверь в шлеме, грубо сваренном из кусков старого капота, замахнулся ятаганом. Я зажмурилась на долю секунды, ожидая, что удар разрубит Торина пополам. Но он не стал блокировать удар, а просто исчез с траектории. Скользнул под замах, как тень, и впечатал своё плечо в бок твари. Раздался сухой, мерзкий хруст - так ломаются сухие ветки в лесу. Только это были ребра.

Орк захлебнулся рыком, а Торин, уже крутанувшись на пятке, обрушил рукоять меча на его висок. Глухой стук, и туша повалилась в грязь, дергаясь в предсмертных конвульсиях.

— Защищать дом! — голос Торина заставил меня вздрогнуть. — Фили, Кили - фланги! Двалин - центр!

Я вцепилась в перила так, что костяшки побелели. Казалось, я смотрю кино на ускоренной перемотке, но от этого зрелища нельзя было закрыться попкорном. Гномы, которых я еще час назад считала уставшими беженцами, преобразились. Это был их танец. Жестокий, выверенный годами тренировок танец смерти.

Фили и Кили работали, казалось, как единый механизм. Фили, более крепкий и приземистый, принял на себя двоих гоблинов. Искры от столкновения стали брызнули фонтаном, осветив его сосредоточенное лицо. И в ту же секунду из-за его спины, почти касаясь плеча брата, вынырнул Кили. С грацией, которой позавидовал бы любой гимнаст, он перекатился через спину Фили, и его короткий лук «запел».

Стрела с коротким щелчком вошла гоблину прямо в глазницу.

— Один! — Кили приземлился в мокрую траву, тряхнув головой, и подмигнул мне. Я видела, как он азартно блеснул зубами, даже в такой момент оставаясь мальчишкой.

— Не считай, а прикрывай! — огрызнулся Фили, точным движением отсекая кисть второму нападавшему.

Но их было слишком много. Из темноты сада, мимо качелей и парника, лезли новые силуэты.

Я видела, как массивный орк, чья туша была обмотана ржавыми цепями, теснит Балина к самой стене родительского дома. Старый гном, который еще утром вежливо просил у меня добавки чая, теперь отбивался молотом с глухим рычанием. Но его движения были тяжелыми. Он дышал с присвистом, и каждый замах давался ему всё труднее, ведь возраст не щадил даже воинов.

Мой взгляд заметался по крыльцу и выхватил старую оцинкованную лейку. В голове не было плана, только какой-то древний, подвальный инстинкт, проснувшийся глубоко в костях. Я не думала о том, что это безумие. Я просто схватила её за длинный нос и заорала так, что заложило уши.

— Эй, урод!

Орк обернулся. Его мерзкая морда замерла в доле секунды от триумфа. Я вложила в бросок всю свою панику, всю злость за растоптанные мамины пионы и мою сломанную жизнь. Тяжелый жестяной снаряд, кувыркаясь, пролетел эти несчастные три метра и с гулким, кухонным «БОННН!» впечатался ему в затылок.

Этого мгновения Балину хватило. Его молот описал идеальную, экономичную дугу снизу вверх. Хруст челюсти орка прозвучал суше и громче, чем звук моей упавшей лейки.

— Благодарю, леди! — крикнул он, коротко салютуя мне окровавленным металлом, и тут же ушел в перекат, уклоняясь от летящего ножа.

— В ДОМ, ДУРА! — рев Двалина едва не сбил меня с ног.

Он был воплощением кошмара. Татуировки на его лысом черепе вздулись, став почти багровыми, а глаза налились кровью. Двалин не фехтовал. Он перемалывал врагов в фарш. Удар головой в переносицу, хруст коленного сустава под кованым сапогом, топор, раскалывающий щит вместе с рукой. В этом не было изящества, только чистая, первобытная эффективность.

В этот момент дверь за моей спиной распахнулась с таким грохотом, что я подпрыгнула. На пороге возник Бомбур. В одной руке он сжимал огромную поварешку, а в другой мою тяжелую чугунную сковороду, на которой еще шкворчало масло и остатки вечернего рагу.

— Прочь от моих припасов! — взвизгнул он.

Орк, решивший проскользнуть мимо меня в дом, получил сковородой плашмя по лицу. Звук был сочным, влажным, как будто кто-то хлопнул ладонью по куску сырого теста. Тварь отлетела, сшибая перила, а наш повар с невероятной для его комплекции прытью пнул его под зад, отправляя в полет с крыльца.

— Никто не смеет трогать рагу, пока оно не настоялось! — пропыхтел он, вытирая лоб рукавом.

Я истерически хохотнула, прижимая ладонь к губам. Смех царапал горло. Но веселье смыло волной ледяного ужаса, когда из-за угла, прямо там, где я проложила удлинитель для газонокосилки, вышел ОН.

Вожак. Он был выше остальных на голову, облаченный в черные, грубо склепанные пластины, а с его кривой сабли капала мутная зеленая гадость. Он шел к Торину со спины. Король был занят двумя противниками, его движения стали резкими, злыми, он не видел угрозы.

— Торин! Сзади! — закричала я, но мой голос потерялся в лязге стали.

Вожак занес клинок. Но из кустов, словно разгневанный шмель, выскочил Глоин. Его рыжая борода была всклокочена, секира в руках сверкала золотой вязью.

— Не трожь Короля! — взревел он, но споткнулся о корень моей старой яблони.

Падая, он инстинктивно выставил секиру перед собой, пытаясь преградить путь орку. Лезвие с размаху вонзилось в оранжевый кабель, лежащий в траве.

Вспышка ослепила меня. Сине-белая электрическая дуга с сухим, яростным треском ударила в металл секиры. Но гномья сталь не просто приняла ток. Руны на лезвии вспыхнули ледяным голубым светом, поглощая энергию и возвращая её в стократном размере. Электрическая плеть сорвалась с острия и ударила вожака прямо в грудь.

Он затрясся в жутком, конвульсивном танце. На секунду его скелет проступил сквозь плоть, как на рентгеновском снимке в кабинете врача. Воздух мгновенно пропитался запахом озона и паленой шерсти. Когда дымящаяся туша рухнула мешком, наступила тишина. Оставшиеся орки, издав визгливый вопль, бросились прочь, перемахивая через забор.

— Фили, Кили! Не преследовать! — скомандовал Торин, завидев как принцы дернулись было в погоню. Его грудь тяжело вздымалась, по виску текла струйка крови, смешиваясь с грязью.

Я спустилась с крыльца на ватных ногах. Глоин все еще сидел на земле, с опаской глядя на свою пульсирующую синевой секиру.

— Что это за магия? Она… кусается.

— Это физика, Глоин, — прошептала я, обходя дымящийся труп. — 220 вольт чистого электричества. Убойная сила.

Я подошла к Торину. Он вытирал свой меч куском одежды убитого врага. Его пальцы заметно подрагивали, а челюсти были сжаты так плотно, что желваки ходили ходуном.

— Ты цела? — спросил он, не поднимая на меня глаз. В его голосе было столько подавленного напряжения, что мне захотелось коснуться его плеча. Внезапно осознав это, я одернула уже почти протянутую руку.

— Вроде бы да.

Я посмотрела на свой сад в сумерках наступающего утра. Любимая мамина клумба растоптана, несколько садовых фигурок гномиков перевернуты, перила в щепки, на траве валяется четыре вонючих трупа. Где-то вдали жалобно скулила напуганная соседская собака. Внутри всё сжалось.

«Сказки, да, Андрей Витальевич? — подумала я, внутренне содрогаясь. — Как же хорошо, что почти все соседи сейчас в отпусках!» Нехорошее предчувствие, что нас могли заметить, засосало под ложечкой.

— Мы уберем это, — Балин подошел и мягко коснулся моего локтя. Он прихрамывал, но его взгляд был полон сочувствия. — Нельзя оставлять такую скверну на твоей земле.

Гномы собирались вокруг, в свете, льющемся из разбитого окна. Картина была и героической, и жалкой одновременно. Балин уже перевязывал глубокий порез на руке Двалина, используя для этого чистую (относительно) тряпицу и какую-то пахучую мазь из своего походного мешочка. Оин ковылял, у него была рассечена бровь, кровь текла по щеке, смешиваясь с пылью и потом. Нори и Дори вышли из дома, оба в пыли, осколках и пятнах чёрной крови, но, кажется, отделались испугом и синяками. Глоин, хмурясь, осматривал свою секиру, пытаясь стереть с неё странное синее наслоение, которое, казалось, въелось в металл вокруг рун.

Все выглядели измотанными до предела. Не только от боя. От жары последних дней, от духоты тюремной камеры, от стресса пребывания в чужом, непонятном мире. Их некогда гордые доспехи и добротные одежды были покрыты дорожной пылью, грязью, пятнами крови и сажи. Некоторые просто сидели на земле, опустив головы на колени, тяжело дыша. Их бороды, символы чести и мастерства, были спутаны, в них застряли листья и хвоя.

— Ослабели, — без обиняков констатировал Двалин, позволяя Балину затягивать тугую повязку. — Руки дрожат, будто после недельной кузнечной смены. Дыхание сбивается после трёх ударов. В Эреборе, у Чёрных Врат, я бы покончил с этой жалкой сворой за время, нужное, чтобы выпить кружку эля. Не вспотев.

— Этот мир, словно высасывает силы, — кивнул Балин, его мудрые глаза под нависшими бровями были полны тревоги. — И не только телесные. Магия из металла уходит, как вода в песок. Руны работают не так, как должны. Отзываются на чуждые им вещи.

— Зато «электричеством» проводят на ура, — усмехнулся Глоин без тени веселья, постукивая по древку секиры. — Словно громовая стрела. Добрая находка, если знать, как направить. Надо бы поэкспериментировать.

Я сидела на траве, крепко сжимая оцарапанную в бою ладонь другой рукой. Меня трясло: адреналин уходил, оставляя после себя пустоту и холод. Взгляд непрерывно возвращался в тьму, куда ушли остатки орков. Что же их привело сюда? И на кого они нападут следующими?

Торин подошел бесшумно. Он снял куртку, оставшись в льняной рубахе, порванной на плече. Я увидела край старого белого шрама на его коже и на секунду в глазах помутилось: холод металла и горы золота, а посреди всего этого золотой венец с двумя воронами в центре. Я зажмурилась, пока видение не пропало, уступив место ярким точкам в темноте закрытых век.

Он медленно опустился на корточки прямо передо мной, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Этот жест короля, который добровольно становится ниже, только чтобы не пугать меня ещё сильнее, вдруг заставил что-то в груди сжаться с пульсирующую струну. Его голос прозвучал в тишине сада и тихом переговоре его воинов неожиданно мягко:

— Ты сражалась, — тихо сказал он. — Ты не убежала. Видел, как ты бросила тот железный сосуд…

— Лейку, — поправила я, и мои губы дрогнули в слабой улыбке.

— Лейку, — серьезно повторил он, словно вносил это слово в реестр великих артефактов. — У тебя сердце воина, Арина.

Я замерла. Где-то звякнули бутылочки со странно пахнущими целебными мазями Оина.

— Ты… — я подняла на него глаза, ища подвох. — Ты назвал меня по имени.

Торин нахмурился, в его глазах отразилось искреннее непонимание.

— Ты так представилась.

— Да, но до этого ты не… - я запнулась, так и подобрав подходящих слов. – Спасибо.

На его лице промелькнула целая гамма чувств: удивление, осознание. Уголки его губ, скрытые в бороде, чуть заметно дрогнули вверх.

— Да, — просто согласился он. — Я вижу тебя, Арина. И я благодарен.

Он склонил голову, словно признавал равного, и, опираясь рукой на меч, поднялся. Я смотрела ему вслед, не сумев высказать странные слова, приходившие на ум. В этом суровом человеке - нет, гноме - было столько надежности, что мне на секунду захотелось… Да нет, бред помутненного сознания какой-то.

— Ладно, голубки, идиллию нарушать не хочется, но у нас проблема, — бас Двалина разрезал уютную тишину.

Он привстал, собирая на себе внимание.

— Они шли по следу. И они не остановятся.

— Они вернуться? — Мысль, холодная и тяжёлая, как свинец, упала в сознание. — Что, если сбежавшие твари сейчас бродят по округе и выслеживают гуляющих детей, нападают на стариков и женщин?

            Взгляды гномов стали мрачнее от невозможности опровергнуть мои опасения.

— Поймаем тварей и выследим их логово! — Предложил Фили, поднимая свой клинок острием к ночному небу. Свежий ветер трепал верхушки фруктовых деревьев в саду, рассеивая смрад, идущий от ещё теплых тел орков.

— От вас нужно избавиться, — сказала я вслух, и гномы, как один, подняли на меня глаза. — Я не в обиду, серьёзно. Но вас нужно отправить домой. И чем быстрее, тем лучше. Пока за вами не пришло ещё что-нибудь похуже. И пока вы… пока мы не навлекли беду на невинных.

— Похуже орков? — фыркнул Бофур, который уже успел подобрать, отмыть и теперь нежно протирал свою чугунную «паладину». — Дражайшая госпожа, ты даже не представляешь, что рыщет в тени за краем твоей карты! Кроме этих вонючек, есть ещё тролли каменные - тупые, как валуны, но одним тычком пальца могут размазать тебя по скале, как варенье по хлебу. Вурдалаки в туманах Мглистых гор - тихие, скользкие тени, высасывают теплоту из костей, оставляя лишь ледяной осколок души. Паучища Лихолесья - с волосатыми лапами, толщиной с брёвна, их яд сводит с ума прежде, чем убьёт. Говорят, даже Трандуил, король этих высокомерных древоходцев, чешется, вспоминая их! А ещё гноллы-оборотни, да гаргульи на забытых башнях, да болотные твари, что…

— БОФУР! — строго, почти отцовски оборвал его Балин, ударив посохом о ступеньку. — Закрой свою печь! Не сей страх в сердце, где и так мало покоя.

Но я не чувствовала себя испуганной. Глаза сузились, губы сжались в тонкую белую полоску.

— Я не пугаюсь, — сказала я чётко, отчеканивая каждое слово. — Я злюсь. Это моё село. Мои соседи. Мой долг их защитить. Если из-за того, что вы здесь, на них нападут какие-то вурдалаки или десятиногие пауки, я этого просто не переживу. Так что мы найдём способ отправить вас назад. В ваш мир и закроем эту дверь раз и навсегда.

Я видела, как Торин, остановившись в свете окна, сжал кулаки.

— Маловероятно, чтобы орки шли по нашим следам, — вдруг сказал Балин, протирая свой молот тряпицей. — Проход между мирами не оставляет следа в привычном смысле. И орки далеко не лучшие следопыты Арды. Они охотятся стаей, чуя кровь, страх, слабость. Но чтобы найти нас в этом незнакомом мире, нужно было что-то, что их вело.

Я вдруг вспомнила кое-что важное и сунула руку в карман джинсов, вытащив кулон. Серебряный олень отражал слабый свет луны, мерно отдавая теплом в ладонь. Он был горячим, как кружка с только что заваренным чаем.

— Смотрите, — прошептала я, разжимая ладонь.

Гномы столпились вокруг, отбрасывая грузные тени. Кулон в ладони действительно излучал тепло, которое чувствовалось кожей. А на поверхности камня, глубоко внутри, пульсировал тусклый, синеватый свет, словно далёкая звезда, пойманная в ловушку.

— Он будто живёт, — пробормотал Двалин, и в его голосе прозвучало нечто, близкое к суеверному страху. — Отзывается.

— На что? — спросила я, мысленно боялась услышать ответ.

Торин молча протянул руку. Его пальцы, покрытые старыми и свежими ссадинами, бережно взяли кулон. В тот миг, когда его кожа коснулась металла, свет внутри камня вспыхнул ярче, прожил пульсирующую волну от края до края, а затем снова затух до слабого мерцания.

— Не на нас, — констатировал он, возвращая кулон. Глаза его сузились. — И не на это место. На что-то другое. На угрозу, возможно. Или на связь между мирами.

— Проверим, — предложила я с неожиданным для себя спокойствием, подходя к ближайшему трупу орка - тому, что был убит электричеством. Тот лежал, почерневший и дымящийся, распространяя тошнотворный запах палёного мяса и пластика. Она медленно поднесла кулон к обугленной коже. Ничего. Камень оставался просто тёплым, пульсация не изменилась.

Потом к тому, которого зарубил Торин. Тоже никакой реакции.

— Не орки, — сказал Балин, проводя рукой по белой бороде. — Или не только они. Значит, есть что-то ещё. Что-то, что привлекло и их, и нас.

Гномы переглянулись. Взгляд Торина был тяжёлым, нерешительным. Он смотрел на меня, на перепачканное лицо, на свои сжатые в кулаки руки, и что-то в его собственном, обычно непроницаемом выражении, дрогнуло.

— Мы идем туда, — я встала, чувствуя, как руки перестали дрожать. — Сейчас же. Пока не рассвело. Я покажу дорогу к лесу.

— Это опасно, — подал голос Кили, делая шаг ко мне. Его брат Фили кивнул, преграждая путь к выходу, словно защищая меня от самой идеи прогулки по лесу.

— Я знаю эти места, вы — нет, — отрезала я. — Я иду. И точка.

— Сначала мы уберём их, — сказал Торин твёрдо кивая на мертвецов в саду, и в его голосе не было места сомнениям. — Нельзя оставлять следы в этом мире. Это наш долг и наша вина.

— Долг? — вырвалось у меня, хотя я уже догадывалась об ответе. — Перед орками?

— Нет же, — резко, почти с ненавистью ответил Двалин. — Перед камнем. Перед самой землёй, что приняла нас. Даже такая нечисть не должна валяться под открытым небом, отравляя почву и воду. Их нужно предать земле. Пусть и в безымянной, проклятой могиле. Пусть черви этого мира разберутся с их плотью.

В его тоне звучал не гуманизм, а суровый, практичный подход воина, но было и ещё что-то сродни кровной ненависти. Глубокое, культурное отвращение к осквернению смерти. Позже Балин объяснил мне, что для гномов смерть - часть великого цикла камня. Уходят в камень, чтобы когда-нибудь, через эпохи, вернуться в новой жиле металла, в новом руне на стене зала предков. Даже врага, павшего в честном бою, могли похоронить с минимальными почестями, например бросить в глубокую расщелину, чтобы камень принял. Но орки были извращением самой жизни, творением тьмы. И всё же оставлять их гнить на поверхности было неправильно с точки зрения самого порядка вещей.

— Как хоронить? — спросила я, чувствуя, как подкатывает тошнота от одной мысли. — У нас тут нет кладбища для инопланетных монстров. — В голове тут же всплыло нужное место. — Правда, есть одно заброшенное, на самом краю села. Старое, ещё дореволюционное, возле соснового бора. Там уже лет пятьдесят никого не хоронят. Заросло бурьяном и крапивой. Местные обходят стороной.

— Подойдёт, — кивнул Торин. — Быстро и тихо. Сейчас же, пока ночь и все спят.

Гномы застонали, но подчинились. Никому, понятное дело, не улыбалась перспектива таскать вонючие трупы по тёмной деревне. Но приказы короля, отданные тем тоном, который не терпел возражений, были законом. Да и логика была железной: нельзя было рисковать, чтобы кто-то наткнулся на это утром.

— А как донести? — спросил Нори, брезгливо морща свой длинный нос. — Нести на плечах? Пахнуть потом будем хуже, чем они.

Решение нашлось неожиданно практичное. В сарае, под грудой хлама, я отыскала старую, ржавую строительную тачку с одним спущенным колесом. Кое-как его подкачали насосом. А ещё в кладовке нашлись несколько огромных, плотных мешков из-под картошки.

Работа была просто отвратительной. Орки были тяжёлыми, их тела уже начинали коченеть, а запах становился невыносимым. Гномы, ворча и сплёвывая (Бофур даже привязал себе на лицо тряпицу, пропитанную какой-то резкой мазью), заворачивали тела в мешки, перевязывали верёвкой и грузили на тачку. Я помогала, преодолевая рвотные позывы, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Наблюдала за ними. Они делали это не с ритуальной скорбью, а с мрачной, сосредоточенной эффективностью, как убирают опасный мусор после битвы. Никаких слов, никаких церемоний. Просто работа, которую нужно сделать.

Но когда тело последнего орка было упаковано и погружено, Балин, самый старый и, возможно, самый мудрый из них, остановился на мгновение. Он прошептал что-то на кхуздуле, сложном и гортанном. Не молитву, а скорее что-то вроде заклинания запечатывания.

«Пусть камень примет твою тьму, пережует её в своей глухой утробе и не отрыгнёт обратно в мир живых. Пусть твой пепел не даст ростков зла.»

— Вы верите, что после смерти есть что-то даже для них? — тихо спросила я, пока мы катили перегруженную, скрипящую тачку по тёмной, безлюдной улице, держась в тени домов. Фонарные столбы уже переставали гореть после полуночи, но чтобы не рисковать, отряд полутораметровых гробовщиков держался ближе к зарослям.

— Мы возвращаемся в камень, — сказал Балин, и его голос в ночной тишине звучал как наставление. Где-то среди деревьев вдруг ухнула сова. — Из камня мы вышли, по воле нашего создателя Махала. В камень и уходим. Наши залы, наши творения, наши дети - это наш способ остаться. Память, вплавленная в металл, врезанная в руны. А у орков них нет такого. Они лишь портят, ломают, искажают. Их души, если они вообще есть, клочья тьмы, которые должны рассеяться, как туман на солнце.

— А вы не думаете, что у них может быть, своя боль? Своя правда? — рискнула я, хотя знала, что нарываюсь. В голове стояли те жёлтые глаза, как будто не просто звериные. В них, в момент перед атакой, была некая озадаченность. Когда тот орк смотрел на ярко раскрашенные садовые фигурки гномов в цветных колпаках, выстроенных в ряд под яблонями. Как дикий зверь, впервые увидевший огонь - со страхом, но и с любопытством. Или, когда другой, тот, что с крюком, принюхивался к торчащему из под земли уголку закопанного телевизора, морща свой уродливый нос.

Двалин резко обернулся, и в его глазах вспыхнул настоящий гнев.

— Не сметь! Не смей даже думать так. Они порождение злой воли, исковерканные твари. У них нет «своей правды». Есть только ненависть, данная им при рождении, и жажда разрушения всего, что цельно и живо. Не очеловечивай их. Это первая ступень к пропасти. Я видел, к чему это приводит. Видел людей, которые пытались «понять» орков. Их находили потом с перерезанными глотками, а их дома горели.

Я замолчала, подавленная его яростью. Но мысль, еретическая и опасная, осталась в самом тёмном уголке сознания.

Заброшенное кладбище и правда было глухим, забытым богом и людьми местом. Поваленные, почерневшие от времени и влаги деревянные кресты, заросшие крапивой и чертополохом могильные холмики, кривые, скособоченные берёзы. Тишина здесь была особой, мёртвой, вязкой. Даже местные подростки, искатели приключений, обходили его стороной.

Мы быстро, работая лопатами по очереди, вырыли одну большую, глубокую яму на самом краю, под сенью старой, полузасохшей ели. Сбросили туда мешки. Засыпали. Притоптали землю, разбросали сверху прошлогодние листья и хворост.

— Никто не найдёт, пока не решит построить здесь хижину, — мрачно пошутил Бофур, вытирая пот со лба грязной рукой. — А по мне, так и гнить им здесь, в чужой земле. Нечего было соваться.

Рассвет уже начинал серебрить край неба на востоке, окрашивая его в грязно-розовые и сиреневые тона. Мы стояли у свежего, ничем не примечательного холмика, усталые, перепачканные землёй и сажей, пропахшие смертью и потом. И вдруг…

— Семёёныч! Семеныч, подожди, говорю!