Глава 15. Эхо в граните

Тишина в коридоре участка сгустилась, став вязкой, как болотная жижа. Она впитала в себя всё: далекое, приглушенное лязганье решеток, противное гудение старой лампы дневного света и бешеный, птичий стук моего сердца, которое, казалось, вот-вот пробьет горло.

Дядя Гена не двигался. Ключ замер в замочной скважине, его пальцы побелели на металле. Он медленно, со скрипом, словно ржавая турель танка, повернул голову. Его взгляд (взгляд человека, который видел изнанку жизни и давно перестал ей удивляться), скользнул по моему бледному лицу, затем перешел на Торина.

Он искал неправду. Искал трещину в этом тщательно спланированном абсурде.

- Что-что? - голос дяди Гены проскрежетал, словно гравий в бетономешалке. - Повтори-ка, гражданин артист.

Я набрала в грудь воздуха. Воздух пах хлоркой, дешевым табаком и безысходностью. Нужно было говорить, перекрывать этот бред шумом, пока дядя не потянулся к кобуре или к номеру психиатрической бригады.

- Ой, дядь Ген, ну ты чего! - мой смех рассыпался мелкой, фальшивой дробью, отскакивая от кафельных стен. Я картинно всплеснула руками, чувствуя, как футболка противно липнет к мокрой от холодного пота спине. - Я же говорила! Полное погружение! Метод Станиславского в кубе! У них там легенда прописана до седьмого колена: династии, потерянные королевства, дети-наследники...

Я покрутила пальцем у виска, посылая Торину взгляд, в котором мольба мешалась с обещанием медленной и мучительной расправы.

- Торин, ну хватит уже! Выходи из образа! Дядя Гена - человек серьезный, твой перформанс не оценит!

Торин даже не моргнул, а стоял посреди обшарпанного кабинета так, словно это был тронный зал Эребора, а он - статуя, высеченная из скалы. Его серые глаза, холодные и ясные, как зимнее небо над Одинокой горой, смотрели только на меня. В них не было игры, он даже не пытался оправдаться.

Наконец дядя Гена выдернул ключ из скважины. Резкий звон металла полоснул по ушам.

- Погружение, значит... - протянул он, тяжело опираясь о холодную серую стену рядом со мной. В другом конце длинного коридора замаячили тени других полицейских, но, судя по всему, званием куда младше.

Гена потер переносицу, и я с болью заметила, как сильно сдали его нервы за последний год: сетка лопнувших сосудов в глазах, легкий тремор пальцев, тянущихся к пачке «Примы» в нагрудном кармане формы. Как он был не похож на того дядю Гену, который катал меня пятилетнюю на своих плечах, крича на всю улицу: «И-го-го!». Я сжала кулаки, физически ощущая свою беспомощность.

«Мне так жаль, дядя! Люди так слабы перед давлением времени! - взглянула на гномов за решеткой. - И обстоятельств».

- До королевских отпрысков, значит, доигрались.

Чиркнула армейская зажигалка. Дым поплыл к потолку сизыми кольцами.

- Мне, по большому счету, плевать, в какие бирюльки вы, взрослые лбы, играете. Хоть в эльфов, хоть в космонавтов. - Он выдохнул дым прямо в сторону Торина. - Но есть огромный нюанс, размером с мою служебную «Волгу». Вы разнесли муниципальное имущество. А это статья.

- У нас нет золота этого мира, - голос Торина прозвучал низко, ровно. - Ни серебра, ни камней.

- Я так и думал, - хмыкнул Гена, стряхивая пепел в щербатую пепельницу на выступе стены. - Поэтому, Ариша, слушай вводную. Вариантов два. Первый: я оформляю протокол. Эти твои бродячие артисты едут в СИЗО, весь этот цирковой реквизит конфискуем, а ты идешь как соучастница.

Я судорожно сглотнула, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

- Второй, - он подался вперед, и его лицо оказалось в пятне света от потолочной лампы, жесткое, изрезанное тенями, как карта траншей. - Ты берешь их на поруки. Полная материальная ответственность. Они отрабатывают ущерб. Руками.

- Руками? - тупо переспросила я.

- У вас на даче крыша давно течет. Забор завалился. Баню перебрать надо. Твои мужики с виду крепкие, молотки держать умеют? Вот пусть и пашут. Пока не отработают каждую копейку. А ты... - он понизил голос, и этот шепот был страшнее крика. - Ты сделаешь кое-что для меня.

Я напряглась, вытянувшись в струну.

- Та история. Прошлогодняя. С тем вечером, когда твоего отца чуть не лишили прав. Он не должен знать, что я прикрыл тогда дело. Никогда. Ты молчишь - я молчу. И вот этих... - он кивнул на замерших за решеткой гномов, - не трогаю.

- А машина? - вырвалось у меня. - Мой «Жук»?

- Останется на штрафстоянке. Как залог. До полного погашения ущерба.

Внутри всё оборвалось. Машина была моей свободой, моей мечтой, результатом двух лет адской экономии, отсутствия отпусков и больничных. И теперь этот щит отобрали из-за кучки сумасшедших косплееров с манией величия.

Я посмотрела на Торина. Полумуж стоял с прямой спиной, но в развороте плеч читалось понимание. Гном знал цену сделкам. И знал, что сейчас я плачу своим имуществом за его гордость.

- Ладно, - выдохнула я, чувствуя горький вкус поражения на губах. - Я беру их.

- Вот и умница. - Гена встал, грохнул связкой ключей по столу. - Забирай свой цирк. И чтоб духу вашего здесь не было через пять минут.

Июньское солнце ударило в затылок раскаленным молотом. После полумрака участка мир казался пересвеченной фотографией: слишком яркий асфальт, плавящийся битум, дрожащее марево над дорогой.

Я шагала быстро, зло впечатывая кроссовки в пыль. Не оборачивалась, но спиной, каждым позвонком чувствовала, как за мной движется тяжелая, лязгающая колонна. Тринадцать человек. В мехах, коже и металле. В тридцатиградусную жару.

«Господи, за что? - думала я, щурясь от слепящего света. - Родители приезжают через две недели. Дом похож на руины после осады. Денег почти нет. Машины нет. И на шее - тринадцать мужиков с тяжелым психическим расстройством, считающих себя героями толкиновской саги».

Я пыталась злиться на них, на Торина, на дядю Гену, но сквозь злость пробивалось странное, щемящее чувство. Я вспоминала лицо Торина, когда он говорил о детях. Там, в участке, на секунду маска короля треснула, и я увидела... что? Боль? Страх? Это было так искренне, так неподдельно, что становилось жутко.

- Госпожа!

Голос Балина прозвучал тихо, но отчетливо сквозь гул проезжающих машин. Я резко остановилась.

Гномы сгрудились позади посреди пыльного тротуара. Они выглядели жалко и величественно одновременно на фоне старых современных домов и цветных заборов из профнастила. Пот ручьями тек по лицам, бороды слиплись, но никто не ныл, не сгибался под тяжестью доспехов.

- Мы в долгу, - старый гном склонил голову в почтительном поклоне. Его седая борода коснулась груди. - Мы понимаем, какую цену ты заплатила. Твоя повозка... твой конь...

- Железный конь, - важно поправил Глоин, вытирая багровое лицо рукавом стеганки. - Хороший был зверь. Крепкий.

Из проезжающих мимо немногочисленных «железных коней» радостно выглядывали дети, с восторгом разглядывая моих мохнатых товарищей. Лица их родителей на передних сидениях явно не разделяли детского воодушевления.

- Перестаньте, - оборвала я, чувствуя, как дрожит голос. - Вы мне ничего не должны, кроме как вести себя тихо и не пугать соседей. Мы сейчас идем в магазин, покупаем еду, и едем... точнее идём на дачу. И, ради всего святого, Торин, скажи своим подданным, чтобы они ничего не трогали. Это не сокровищница дракона, это супермаркет!

Торин кивнул. Он выглядел измотанным, глубокие тени залегли под глазами, делая его лицо похожим на лик мученика, но взгляд оставался цепким. Он сканировал улицу, машины, прохожих, оценивая угрозы, выстраивая маршрут отступления. Его взгляд зацепился за слабо горящую неоновую вывеску сельского магазина-кафе впереди.

- Слушать её, - коротко бросил он. - Как меня.

Супермаркет «Удача» встретил нас ледяным дыханием кондиционеров и стерильным светом люминесцентных ламп. Гномы толпой замерли у раздвижных дверей, наблюдая, как стеклянные створки разъезжаются сами собой.

- Магия? - шепнул Кили, и его рука рефлекторно дернулась к поясу.

- Фотоэлементы, - буркнула я, толкая его в спину. - Заходим, не создаем пробку.

Внутри начался хаос, но тихий, благоговейный. Гномы разбрелись, словно исследователи, попавшие в инопланетный храм. Я металась между рядами, чувствуя себя маленькой пастушьей собакой, пытающейся собрать стадо непослушных зубров.

Дори и Нори степенно застыли у стеллажей с посудой. Дори, брезгливо поджав губы, вертел в руках кастрюлю из нержавейки.

- Штамповка, - вынес он вердикт, постучав по металлу ногтем. Звук вышел плоским, мертвым. - Тонкая, как яичная скорлупа. Никакой души. Никакой чеканки. Кто делает посуду, которая не поет?

- Зато блестит, - пожал плечами Нори, незаметно пытаясь сунуть в карман набор чайных ложек.

- Нори! Положи на место! - рявкнула я, перехватив его руку. Тот подчинился, неодобрительно на меня покосившись. Глубоко вздохнув, я понадеялась, что в этом магазине наверняка должна найтись валерьянка.

В отделе инструментов Глоин и Оин уже устроили консилиум над перфоратором.

- Пластик, - прочитал Глоин, сжимая рукоять так, что корпус жалобно скрипнул. - Легкий, как пух. Где вес? Где ощущение силы? Как этим можно пробить камень? Оно же жужжит, как рассерженная оса, а не рычит, как зверь!

Но самым большим потрясением для гномов стали телевизоры. Фили и Кили стояли перед стеной огромных экранов, открыв рты. На немногочисленных гаджетах малоизвестных фирм одновременно транслировались новости, футбол и мультфильм. Ярко-желтые ценники обещали летнюю распродажу электроники и скидки пенсионерам. Я хмыкнула, пройдясь взглядом по запыленным макушкам юных принцев. Согласно книжке, им обоим было по лет 50-60 не меньше. На миг мне даже стало любопытно, прошла ли бы для них скидочка? И в мыслях тут же оформились округленные глаза бедной продавщицы на такое необычное заявление.

- Они живые? - прошептал Фили, не отрываясь от бегающих футболистов. - Люди заперты в стекле?

- Это запись, - устало пояснила я, кидая в тележку очередную пачку макарон. - Тени, пойманные светом. Идемте дальше.

На обозначенном как «фуд-корт», а по сути являвшимися несколькими пластиковыми стульями и столами под раскидистыми зонтиками у входа в магазин, я усадила отряд «воинов с техникой», раздала бутерброды и бутылки с минералкой. Гномы сначала осторожничали, но позже ели сосредоточенно, быстро, как едят солдаты на привале, не зная, когда будет следующий прием пищи. Бомбур уплетал колбасу, причмокивая и сравнивая её про себя с вяленой олениной.

Только Торин не ел.

Он сидел напротив меня, не прикасаясь к сэндвичу. Его руки, покрытые сетью старых белых шрамов и свежих ссадин, лежали на столешнице. Он смотрел на меня. Не на лицо, а на руки. На то, как я отрываю кусочки хлеба и медленно отправляю одну за другой в рот.

Этот взгляд был физически ощутим. Тяжелый, изучающий, полный какой-то тоскливой узнаваемости. Раздражал он от этого почему-то ещё сильнее.

- Что? - не выдержала я, резко опуская бутерброд. - У меня сэндвич не по фэн-шую? Или я жую не по-королевски?

- Ты ломаешь корку, - тихо сказал он. - Прежде чем откусить.

- У меня брекеты были в детстве, привычка осталась. А что?

- Ничего. - Он отвел взгляд. - Просто знакомо.

Повисла пауза. Тягучая, неловкая. Я чувствовала, как раздражение, смешанное с жалостью, снова поднимается в груди.

- Голоден? - спросила я грубее, чем хотела.

Торин взял бутылку воды. Его пальцы, привыкшие к рукоятям мечей, с трудом нашли хват для пластиковой крышки. Он несколько секунд безуспешно крутил её, пока я машинально не протянула руку, взяла бутылку и открыла её одним движением. Он кивнул в благодарность, но в его гладах мелькнула тень досады на собственную беспомощность.

- Нет.

- А твои дети? Там, в твоих чертогах? Они голодны?

Слова вылетели прежде, чем я успела их остановить. За столом стало тихо. Двалин перестал жевать, его рука медленно сжалась в кулак. Лицо Торина не изменилось, но в глазах что-то погасло, будто захлопнулась ставня.

- Я плохой отец, - произнес он глухо. - И худший из королей. Я оставил их. Но я не мог иначе. Их мать... Ариэль...

- Опять, - я закатила глаза. - Опять эта Ариэль. Слушай, я понимаю, у тебя трагедия. Жена пропала и всё такое. Но я-то тут при чем? Я так похожа на неё? Окей, бывает. Даже у Майкла Джексона есть двойники. Но почему ты не хочешь услышать меня? Меня зовут Калинина Арина Михайловна! Я родилась здесь, в Бородатом в тысяча девятьсот девяностом году от рождества Христова, и знать не знаю никакого Эребора! Почему ты так упрямо тащишь меня в свой бред?

- Потому что я знаю твою душу, - он поднял на меня глаза, и в них было столько боли, что я поперхнулась воздухом. - Лицо можно изменить. Память можно стереть. Но то, как ты злишься, как защищаешь тех, кто слабее, даже если страшно. Это нельзя подделать.

- Судьба - странная кузнечиха, - вступил Балин, кладя ладонь на руку Торина, удерживая его от дальнейших слов. - Она кует узоры, которые мы не всегда можем прочесть сразу. Возможно, дитя, ты и правда не она. Но ты - дверь.

- Отлично! - я нервно рассмеялась. - Я теперь фурнитура.

- Дверь, через которую мы должны пройти, чтобы найти ответы. У тебя её кулон. Ты привела нас сюда. Ты спасла нас сегодня. Это не случайность.

Я хотела возразить, что это всё - цепь идиотских совпадений, но промолчала. В глубине души, в том темном уголке, куда я боялась заглядывать, шевельнулось сомнение. Почему же тогда мне будто знаком этот взгляд? Почему, когда Торин говорит, у меня мурашки бегут по коже, но не от страха? Что за странный резонанс я чувствовала, когда держала в руке его пряжку?

Я тряхнула головой, отгоняя наваждение.

- Доедайте. По мороженому и уходим.

У холодильников с мороженым Дубощит снова удивил меня. Пока остальные гномы с детским восторгом выбирали стаканчики и цветные шарики (Бомбур ухитрился набрать пять разных штук), Торин сосредоточенно застыл у стойки с мелочевкой.

Двалин в это время мрачно расположился у алкогольной витрины прямо за кассой. Его взгляд, тяжёлый и подозрительный, скользил по рядам бутылок. Он изучал их, как изучал бы ряды щитов вражеского строя. Особое внимание гнома привлекла бутылка с перцем чили внутри.

- Это что, оружие? - спросил он у проходившей к кассе продавщицы.

- Массового поражения. - Женщина смущённо улыбнулась, принимаясь за мои покупки. - Даже крепких молодцев сбивает с ног.

- Простите его, он в таких делах у нас новенький. - Я взглядом показала ему подойти к остальным. Двалин нахохлился, отворачиваясь.

Я уже расплачивалась за два пакета продуктов новенькой кредиткой, когда Торин вдруг подошел и молча положил на ленту маленький прозрачный пакетик.

- Резинки для волос? - удивилась я. - Зачем?

- Твои волосы, - он кивнул на выбившуюся прядь, которую я бесконечно заправляла за ухо. - Мешают обзору. В бою это смерть. Воин должен видеть врага.

Я застыла с пластиковой карточкой в руке. Он только что, посреди чужого мира, полного непонятных вещей, заметил такую мелочь. Заметил мое неудобство и решил проблему. По-своему, но позаботился.

- Это... мило, но я не воин, Торин, - тихо сказала я. - И мы не на войне.

- Мы всегда на войне, - ответил он. - Просто враги меняют обличье.

Я взяла резинки.

- Спасибо.

Впервые за день я смогла посмотреть на него без раздражения. В этом угрюмом, потерянном мужчине была какая-то надежность. Старомодная, тяжелая, как его доспехи, но настоящая.

Оплатив на всех вафельные стаканчики и бутылки холодного лимонада, я вывела свой маленький отряд на улицу с чувством человека, пережившего не штурм, но длительную осаду.

Мороженое было встречено с восторгом, граничащим с благоговением. Гномы пробовали холодную сладость с осторожностью, затем с неподдельным детским удивлением. Дори ел своё с видом дегустатора на пиру у короля эльфов, аккуратно отламывая кусочки вафли. Бомбур умудрился украсить свою бороду шапкой из сливок. Даже Торин, после минутного раздумья, отломил кусочек и положил в рот. Его бровь дёрнулась - единственный признак того, что вкус ему не только не противен, но, возможно, даже приятен.

Дорога до дачи предстояла долгая, и я мысленно готовилась вести этот караван до самой ночи. И тут зазвонил забытый телефон в кармане потрепанных джинсов. Родители.

- Привет, мам! - безмолвно дав знак гномам не уходить далеко, я отошла под раскидистую иву, в тень

Пока я разговаривала («Да, мам, всё отлично! Ремонт идет полным ходом! Бригада? О, они... очень колоритные!»), гномы, воспользовавшись паузой, уселись на бордюр, сняли шубы, потягивали лимонад. Их внимание привлекла большая рекламная тумба рядом с афишами кино, идущих в местном прокате. На ней был плакат к фильму «Хоббит: Битва пяти воинств». Гигантские, искажённые гримом и компьютерной графикой лица смотрели на них с высоты.

Двалин подошел к изображению вплотную. Его ноздри хищно раздулись.

- Это что за пасквиль? - прорычал он. - Почему у меня нос картошкой? И где мой второй шрам? Я заработал его в битве при Азанулбизаре!

- А я? - Фили ткнул пальцем в свою фигурку. - Почему я такой гладкий? И почему у меня выражение лица, будто я увидел эльфийку в купальне?

- Это они так видят, - пробормотал Глоин, с неприязнью разглядывая Леголаса. - Эльф похож. Такой же надменный и бесполезный.

Я с трудом закончила нервный, рваный разговор, чувствуя, как внутри всё сжимается от лжи. Я врала матери и отцу. Я везла домой тринадцать странных мужиков. Я определенно сходила с ума.

- Это кино, - сказала я, подходя к ним. - Сказка. Просто художественный вымысел.

- Вымысел? - Торин повернулся ко мне. Он стоял на фоне своего собственного изображения - величественного, героического, с Оркристом в руке. Но живой Торин выглядел куда внушительнее. Его одежда была грязной, волосы спутаны, но в глазах горел тот самый огонь, который не нарисуешь на компьютере. - Наша кровь - вымысел? Наша боль - сказка?

- Для этого мира - да.

- Тогда этот мир слеп, - отрезал он.

Спустя три часа, дом - двухэтажный, из красного кирпича, с тёмно-зелёной мансардной крышей и верандой, увитой диким виноградом, - стоял встретил нас зеленью сирени и ароматом жасмина. Тишина здесь была иной, не казённой, а сонной, напоённой запахами нагретой за день земли и скошенной травы. Старая дача в глубине ухоженного сада казалась единственным убежищем в этом безумном мире.

Войдя внутрь, гномы сбросили на веранде плащи и часть доспехов с облегчёнными вздохами. Затем, как истинные мастера, принялись за осмотр «поля боя». С усталости слетела шелуха. Балин и Двалин деловито осматривали стены, простукивая кладку.

- Фундамент крепкий, - гудел Двалин. - Камень добрый, но раствор крошится. Нужно укреплять.

- Крыша течет над восточным скатом, - докладывал Фили, уже успевший ловко, как кошка, залезть на чердак. - Стропила подгнили.

Я наблюдала за ними со стороны, не вмешиваясь. Они двигались слаженно, без лишних слов, как единый организм. Торин стоял посреди разгромленной гостиной. Он не отдавал приказов - ему и не нужно было. Вдруг я подумала, что его присутствие само по себе было стержнем, вокруг которого вращалась работа.

- Несущую балку не трогайте! - крикнула я, когда Глоин замахнулся кувалдой на перегородку. - Там нагрузка распределенная! Рухнет перекрытие!

Глоин замер, опустив молот. Балин медленно повернулся ко мне.

- Откуда ты знаешь про распределение нагрузок, дитя? - вкрадчиво спросил он. - В твоих книгах этому учат?

Я прикусила язык. Откуда? Слова вылетели сами собой. Я никогда не интересовалась строительством, но сейчас, глядя на потолок, я словно видела силовые линии, чувствовала напряжение в дереве, как собственную боль.

- В интернете читала, - неубедительно соврала я. - «Квартирный ответ», все дела.

Балин лишь улыбнулся в усы, но промолчал.

Вечер принес дождь и желанную прохладу. Струи воды барабанили по крыше, смывая пыль и жару. Мы открыли все окна, проветривая дневное марево, Двалин с видом специалиста поставил электрический чайник. В доме, больше для уюта, чем тепла, затопили камин. Свежий ветер трепал занавески, пока я, устало опустившись в своё желтое кресло не заметила, что отряд окружил меня, словно живым щитом, от опасностей, идущих неведомо откуда. Или это было неведомо лишь мне? Странным образом, в их бородатой компании, под треск дров и кипение чайника, звук капель дождя и далёкого грома, я смогла почувствовать себя в иррациональной, но безопасности.

После ужина (макароны по-флотски, которые гости окрестили «бледными, но сытными червями») гномы расселись на полу гостиной, диване, притащили уцелевшие стулья из других комнат дома. Кто-то чинил одежду, кто-то точил ножи. Звук оселка о сталь был успокаивающим, ритмичным.

Кили достал флейту. Полилась мелодия - простая, грустная, напоминающая шум ветра в горах.

Торин подошел к стене, где висела старая, рассохшаяся арфа - декоративный хлам, купленный мною для красоты во время скидок на маркетплейсе. Он снял её бережно, как ребенка и сдул пыль. Его мозолистые пальцы коснулись струн.

Я ожидала фальшивого бренчания, как от детской гитары, но арфа будто запела. Звук был глубоким, вибрирующим. Словно это была не просто песня, а разговор камня с ветром и мелодия древнего одиночества.

Я закрыла глаза, откинувшись в кресле, стараясь ни думать ни о чём. И реальность на миг дрогнула.

Запах мокрой шерсти и дыма. Холод, пробирающий до костей. Я сижу у костра, завернувшись в колючее одеяло. Вокруг - тьма, и только звезды, острые и чужие, смотрят сверху. Торин сидит напротив. Он играет. Не для всех - для меня. Чтобы заглушить вой варгов вдали. Чтобы сказать то, что он не умеет говорить словами: «Я здесь. Я не дам тебя в обиду. Спи».

Я резко открыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле.

- Прекрати, - прошептала я.

«Кадр из фильма. Просто кадр... - сосредоточенно говорила я себе, - Вот только в фильме никто, кажется, на арфе не играл?».

Торин убрал руки от струн. Звук арфы в реальности умолк, но её эхо все еще висело в воздухе, дрожало в отблесках огня.

Я моргнула, сгоняя наваждение.

- Что-то не так, госпожа? - тихо спросил Балин

- Пойду подышу, пожалуй... - бросила я и почти выбежала на веранду.

Дождь уже кончился, оставив после себя влажную, густую прохладу. Воздух пах сырой землёй, мокрой листвой и цветущим жасмином - сладковато-тяжёлый, дурманящий аромат. Почти наощупь, я нашла свою старую скамейку под раскидистой яблоней - ту самую, на которой когда-то зачитывалась сказками о рыцарях и драконах. Ирония ситуации была горьковатой, но уже не такой острой. Меня мелко трясло, и я обхватила себя руками.

Через долгие минуты в тишине сада раздались шаги. Тяжелые, размеренные, уверенные.

Торин сел рядом. Не близко, соблюдая приличия, но достаточно, чтобы я чувствовала тепло его тела, исходящее сквозь слои одежды. Он молча протянул мне кружку.

- Что это?

- Чай. Травы, что нашел у тебя на кухне, и немного того, что было у Оина. Мята, чабрец, немного меда. Успокаивает.

Я взяла кружку обеими руками, грея озябшие пальцы. Горячий пар приятно коснулся лица, а аромат чуть щекотал ноздри. Я сделала осторожный глоток. Вкус был странным: горьковато-сладким, пряным, и отдалённо знакомым. Будто я пила этот напиток уже тысячу раз.

- Спасибо.

Мы сидели молча. Тишина была странной, не враждебной, а будто нашей общей. Уютной. Впервые за долгое время мне не хотелось от неё бежать.

Я сделала еще глоток. Комок в горле, сжимавший его весь день, начал понемногу рассасываться, уступая место незваной тихой печали. Я посмотрела на его профиль - резкий, словно высеченный из гранита, но сейчас, в полутьме, смягченный красками усталости.

- Расскажи о них, - тихо попросила я, сама удивляясь своей просьбе. - О детях. Какие они?

Торин помолчал. Он опустил взгляд в свою кружку, и его брови чуть сдвинулись, словно он пытался собрать мысли в кулак, выбирая слова из скудного запаса чужого языка.

- Мерид. Старшая, - начал он, и его голос стал глубже, бархатистее. - Ум её остёр, видит суть вещи, как мы видим скрытую трещину в камне. Она уже умеет чувствовать породу. Упряма. Как я. - Он усмехнулся, едва заметно, уголком рта. - И как её мать.

Голос его на мгновение дрогнул, стал тише, почти интимным.

- Фрерин. Воин. Силён, отважен, всегда рвется вперед. Но сердце его мягче, чем он показывает. Животину любит. В Эреборе у него пони есть, вороной, с белой звездой во лбу. Он выходил его с жеребячьего возраста, когда другие говорили, что тот нежилец. Тайком таскал ему яблоки с королевской кухни.

Мысленно я представила гномьего мальчугана, прячущего яблоко в кармане богато расшитых одежд, как у Балина. Почему-то мне это удалось куда легче, чем я думала. Я не сумела сдержать искреннюю улыбку.

- И Траин, самый младший. Семь зим. Огонь в глазах, вечно сбитые колени. О подвигах мечтает. Выпросил у Двалина деревянную секиру и спит с ней. На брата старшего хочет быть похожим во всем, даже походку копирует.

Он говорил скупо, без витиеватых фраз, но за каждым коротким предложением стояла такая бездна любви и тоски, что у меня снова сжалось сердце. Я видела, как его большие пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, бережно, почти нежно оглаживают край глиняной кружки. Я посмотрела на него другим взглядом: не как на короля и воина, а как на одинокого мужчину, страдающему от одиночества и тоскующему по своей семье. Теперь было очевидно, что Торин не хотел от меня жалости или сочувствия. Он просто хотел домой.

- Они, наверное, скучают, - выдохнула я, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

- И я по ним скучаю. Каждый день.

Он медленно повернул ко мне голову. Луна вышла из-за облаков, залив сад призрачным серебром, и осветила его седеющие виски, глубокие морщины у глаз, похожие на трещины в древней скале.

- Но больше всего я скучаю по тому, как они смеялись, когда она была рядом. Её смех, он всё заполнял. Даже холодный камень Эребора от него теплел.

Я опустила взгляд на свои руки, сжимающие теплую керамику. Мне мучительно захотелось сделать что-то, найти слова, которые не были бы ни дежурной жалостью, ни пустым утешением. Я подалась к нему чуть ближе, чувствуя исходящий от него запах костра и леса.

- Мы её найдём, - сказала я твердо, и сама удивилась этой уверенности, прозвучавшей в моем голосе. - Твою королеву. Мы с Лехой что-нибудь придумаем, обещаю. Найдем самый безопасный путь, разгадаем эту загадку. И вы все вернётесь домой. К ним. Только без новых инцидентов, договорились?

Я слегка наигранно хмыкнула, добавив:

- Больше машин под залог у меня нет.

Торин посмотрел мне прямо в глаза. Затем кивнул. В его глазах, отражавших лунный свет, мелькнула тень чего-то теплого, отдаленно напоминающего благодарную улыбку.

- Без инцидентов. Слово короля.

Тишина снова укутала нас, но теперь в ней не было напряжения. Только шелест листвы и наше мерное дыхание.

- Расскажи про шрам, - коснулась я своего локтя чуть ниже закатанного рукава рубашки, желая продлить этот момент близости, но перевести тему. - Ты в участке посмотрел на него так будто узнал.

Торин негромко поставил свою кружку на скамью. Его лицо снова стало серьезным, он вглядывался в темноту сада, словно читая там письмена прошлого.

- Это было на реке Бруинен. Старая сторожевая башня. Ты полезла туда за птенцом сокола.

- Аиста, - поправила я, улыбнувшись его выдумке. - Это была водонапорная башня, и там были аисты. Это произошло несколько лет назад, мне было двадцать.

- Тебе было двадцать три, - спокойно, без тени сомнения возразил он. - И это был сокол. Доска прогнила, рухнув под твоим весом. Ты сорвалась. Рукав зацепился за ржавый гвоздь. Ты висела над пропастью и смеялась, чтобы не заплакать от боли, пока мы не подоспели.

Я почувствовала, как ледяной холод пробежал по спине, мгновенно вытесняя уют чаепития. Улыбка медленно сползла с моего лица.

- Это бред. Я упала сама. Меня снял сторож дядя Вася.

- Шрам в форме полумесяца, - продолжал Торин, по-прежнему не глядя на меня, его голос звучал ровно, как приговор. - С тремя белыми точками от швов. Ты не давала Оину их наложить, кричала и брыкалась, утверждая, что гномьи нитки слишком грубые и испортят тебе руки.

Я зажала рот рукой, чувствуя, как кровь отливает от лица. Я никогда никому не говорила про три точки. Их почти не видно, они побелели от времени. Даже мама про них забыла.

- Прекрати... - прошептала я, и голос предательски дрогнул. - Откуда ты знаешь? Ты читал мой личный дневник? Ты следил за мной?

Он наконец повернулся ко мне.

- Я был там, Ариэль. Я держал тебя, пока Оин шил. Ты кусала мою руку, чтобы не кричать от боли. У меня остался след.

Он медленно закатал рукав своей потрепанной кожаной куртки. На мощном предплечье, среди множества боевых шрамов и ожогов, виднелся маленький, овальный, белесый след от укуса. Человеческого укуса.

Меня накрыла паника. Дикая, животная. Реальность трещала по швам, осыпаясь штукатуркой. Этого не может быть. Это коллективная галлюцинация, гипноз, безумие.

Вдруг я осознала, как близко мы сидим. Как его рука лежит на скамье всего в нескольких сантиметрах от моего бедра. Как от него пахнет - дымом, мокрой шерстью, металлом и той самой смесью трав из чая. Я резво вскочила, отшвырнув кружку. Чай плеснул на траву темным пятном, но я даже не заметила.

- Ты всё придумал! Ты... ты просто сумасшедший сталкер! Я не твоя жена! Я не знаю никаких Оинов и Бруиненов! Уходи из моей головы!

Я кричала, отступая от него, и голос срывался на визг.

- Ты эгоист, Торин! Ты всегда думаешь только о своем проклятом долге и своей горе! Ты никогда не слушал! Ты потащил нас всех в этот драконий ад, потому что тебе нужна была корона!

Слова вырывались сами, чужие, злые, полные древней, вековой обиды, о которой я не должна была знать.

- Лучше бы ты пошел в тот поход один!

Торин вздрогнул всем телом, словно его ударили хлыстом наотмашь. Он медленно поднялся. Лицо его посерело в мертвенном лунном свете, став похожим на маску мертвеца. В глазах плескалась такая бездна вины и боли, что мне стало физически больно, словно меня вживую проткнули копьем. Лицо снова стало алым от стыда.

- Ты права, - тихо, почти беззвучно сказал он. - Я проклят. И все, кого я люблю, страдают. Прости.

Он отвернулся. Его плечи, всегда прямые и гордые, опустились. Сейчас передо мной стоял не король, а сломленный человек.

Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Гнев покидал так же внезапно, как и пришел, оставляя после себя выжженную пустоту и липкий ужас от сказанного. Я хотела окликнуть его, броситься к нему, извиниться, сказать, что это не я говорила, что это просто нервы, что я не хотела.

Вдруг Торин замер.

Его поза изменилась мгновенно, за долю секунды. Сломленность исчезла без следа. Он напрягся, как волк, почуявший добычу. Рука медленно, плавным движением легла на рукоять ножа у пояса.

Он смотрел не на меня, а куда-то в глубину сада, туда, где кусты сирени смыкались в плотную черную стену.

- Торин? - испуганно позвала я, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом.

Он не ответил, сделав шаг вперед, закрывая меня собой. Широкая спина заслонила луну.

- Тени, - прошептал он едва слышно, и в голосе зазвенела сталь. - Они нашли нас.

Я проследила за его взглядом.

В густой, непроглядной тьме, среди переплетения мокрых веток, что-то шевельнулось. Бесшумно, плавно, неестественно. И на высоте человеческого роста вспыхнули два желтых огонька. Не мигающих. Холодных. Злых.

Глаза хищника.

И в этот самый момент из дома, с первого этажа, раздался грохот разбитой посуды и отчаянный, захлебывающийся крик Кили, полный животного ужаса:

- ОРКИ!

Желтые глаза в кустах моргнули и начали стремительно приближаться.