Часть 8

Йокогама. 2013 год.

Резкий, приглушённый гул мужского голоса и пронзительный, треснувший от гнева крик бабушки пробились сквозь сон. Сакура вздрогнула и села на футоне, сердце колотилось в груди. Ещё не до конца проснувшись, она протёрла глаза и подползла к окну, отодвинув занавеску на сантиметр.

Сердце её остановилось, а затем забилось с бешеной силой.

На пороге их скромного дома, в лучах ещё низкого утреннего солнца, стоял Вакаса. Он был одет не в свой привычный дорогой пиджак, а в простую тёмную рубашку и брюки, но его осанка, его холодная, отстранённая аура выдавали в нём чужеродный элемент в этом бедном квартале. Его лицо было непроницаемой маской, но в напряжённой линии скул и плотно сжатых губах читалось жёсткое самообладание.

Перед ним, загораживая дверь, будто мать-птица, защищающая гнездо, стояла Госпожа Мицуки — бабушка Сакуры. Она казалась хрупкой и старой на фоне его мощной фигуры, но её поза была полна невероятной, яростной силы. Она трясла перед его лицом каким-то конвертом — тем самым, толстым, что девушка получила вчера.

— …не смей больше совать эти грязные деньги! — её голос, хриплый от крика, долетал до окна. — Ты думаешь, ты можешь купить всё? Купить её? Ты развратил моего ребёнка! Использовал её наивность!

Вакаса не двигался. Он слушал, слегка наклонив голову, но его взгляд был направлен куда-то поверх её головы, внутрь дома, будто он искал кого-то.

— Убирайся! — бабушка швырнула конверт ему под ноги. Банкноты разлетелись по земле. — И никогда не возвращайся! Я вижу, кто ты! Вижу это в твоих глазах! Ты принёс сюда только беду!

Сакура закусила губу до крови. Стыд, страх и какая-то дикая, странная жалость к нему смешались внутри в один клубок. Она видела, как мелкая дрожь пробежала по его сжатым в кулаки рукам. Но он всё так же молчал.

Наконец, он медленно опустил глаза на бабушку. Его голос, когда он заговорил, был на удивление тихим, но каждое слово долетело до Сакуры с ледяной чёткостью.

— Вы ошибаетесь, — произнёс он без всякой почтительности, просто констатируя факт. — Я не покупаю. Я обеспечиваю. И я не уйду.

— Что?! — бабушка, казалось, не поверила такой наглости.

— Я сказал, что не уйду, — повторил он, и теперь его фиолетовые глаза наконец-то встретились со взглядом старухи. В них не было ни гнева, ни угрозы. Только непоколебимая, стальная решимость, от которой по спине Сакуры пробежали мурашки. — Сакура… — он произнёс её имя так, будто оно было у него на языке всё это время, — …уже не ваша девочка. Она сделала свой выбор. Уважайте его.

С этими словами он не повернулся, чтобы уйти. Вместо этого он сделал твёрдый шаг вперёд — к двери. К двери их дома.

— Что ты делаешь?! — прошипела бабушка, отступая на шаг, но не уступая позиции. Её рука вцепилась в косяк. — Ты не посмеешь!

— Посмею, — отрезал Вакаса, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Я пришёл за ней. И я её заберу.

Бабушка попыталась захлопнуть дверь, но его ботинок уже оказался в проёме. Он не применял силу, просто стоял, и этого молчаливого давления было достаточно. Дверь замерла.

— Сакура! — крикнула бабушка, не отрывая взгляда от непрошеного гостя. — Не выходи!

Но было поздно. Или, возможно, уже не имело значения.

Шаги на лестнице. Лёгкие, неуверенные. Девушка стояла в глубине коридора, бледная как полотно, в своей простой ночной пижаме. Её глаза, огромные от ужаса и какого-то странного очарования, перебегали с бабушки на Вакасу и обратно.

— Выходи, — сказал он, глядя только на неё. Его голос смягчился на полтона, но приказная нота в нём не исчезла. — Одевайся. Ты едешь со мной.

— Она никуда с тобой не поедет! — закричала бабушка, но её голос дрогнул. Она видела, как взгляд её внучки прилип к этому мужчине. Видела тот немой вопрос, ту внутреннюю борьбу, которая в итоге всегда заканчивается поражением слабейшего.

— Оба-сама… — начала Сакура, но слова застряли в горле.

— Ты слышишь, что он говорит?! — женщина обернулась к ней, и в её глазах была уже не только ярость, но и отчаяние. — Он пришёл, чтобы забрать тебя, как вещь! Ты позволишь?

Сакура медленно, будто во сне, перевела взгляд на Вакасу. Он не обещал ей ничего. Не говорил о любви или светлом будущем. Он просто стоял там, на пороге, как воплощённая сила и решимость, которой так не хватало в её бедной, неустроенной жизни. Он был выходом. Страшным, опасным, но выходом.

— Я… я поеду с ним, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели.

Бабушка замерла, будто её ударили. Она смотрела на свою девочку, и в её глазах медленно гасли последние искры надежды.

— Предательница, — выдохнула она с ледяным презрением. — Иди. Иди к своему хозяину. И не смей возвращаться. Ты больше не моя внучка.

Сакура вздрогнула, словно от пощёчины. Слёзы хлынули из её глаз, но она не сделала ни шага назад. Она кивнула, повернулась и, не глядя больше ни на кого, побрела наверх собирать вещи. Её плечи тряслись от беззвучных рыданий.

Вакаса выждал, пока она скроется наверху, и снова посмотрел на старушку. Его лицо не выражало ни триумфа, ни жалости.

— Она будет в безопасности, — сказал он просто. — И обеспечена.

Он отступил от двери, давая ей возможность захлопнуть её. Но Госпожа Мицуки уже не смотрела на него. Она смотрела в пустоту коридора, где только что стояла её девочка. Дверь осталась открытой.

Через десять минут Сакура вышла, неся маленький, потрёпанный чемоданчик — всё её имущество в мире. Она прошла мимо бабушки, не поднимая глаз, и вышла на улицу, к ждущей машине. Вакаса молча взял её чемодан, открыл дверь и жестом пригласил её сесть.

Машина тронулась. Сакура не обернулась, чтобы посмотреть на старый дом. Она смотрела прямо перед собой, а слёзы безостановочно текли по её щекам. Она только что сожгла за собой все мосты. И единственное, что осталось впереди — это холодный, неумолимый человек за рулём, который теперь был всем её миром.

2025 год. Город Ураясу. Спортивный клуб «Импульс».

Тяжёлый удар. Проклятая штуковина отчаянно завизжала на цепи, заваливаясь назад всем своим упругим массивом. Я тут же нанесла ей серию апперкотов — левой, правой, левой. Ладони под бинтами горели, но боль была хороша. Она отвлекала. От той, другой боли, что сидела глубоко внутри, холодным колом непонимания и унижения.

— Сакура, груша сейчас слетит с петель. Успокойся, — голос Аки прозвучал рядом, спокойный и усталый. Он стоял, прислонившись к рингу, в своём обычном замусоленном спортивном худи, и смотрел на меня тем взглядом, который видел меня насквозь уже лет двенадцать. Он — единственный, кто знал обо мне всё. Не считая, конечно же сестры. Но даже она не знала, что сейчас происходит у меня в жизни.

Я не ответила. Всадила в грушу ещё один мощный кросс, представив на её месте то бесстрастное, идеальное лицо Рана Хайтани, после последнего его SMS-сообщения: «Вандербильт. В 20:00 подъедет водитель. Будь готова.»

— Так в чём дело? — не отставал Аки. — Хайтани? Я прав?

Я остановилась, тяжело дыша. Пот стекал по вискам. Отдышавшись, я оперлась на канаты и сорвала с рук перчатки.

— Он устроил меня на работу, — выдохнула я, и голос мой прозвучал хрипло.

Аки нахмурился.

— И… это плохо? Ты же искала место после того случая…

— В «Дайамондо», Аки, — я посмотрела на него прямо. — В ту самую клинику на Гиндзе, куда с улицы не попасть.

Он присвистнул.

— Вот это поворот. И как? Прошла?

— Прошла, — кивнула я, глядя куда-то мимо него. — У меня даже не спрашивали резюме. Просто вызвали, провели собеседование и приняли. Прямо на месте.

Аки молчал, переваривая. Потом медленно протер лицо ладонью.

— Ками, Сакура. Он тебя систематизирует. Заносит в свою базу. Делает своей частью. Ты не поняла, пока сидела на собеседовании? Он же там был, наверняка?

— Да! Я знаю! — сорвалась я, ударив кулаком по канату. — Я-то знаю! Но он делает это так, будто оказывает мне одолжение. Будто дарит шанс. И самое ужасное… я этим шансом воспользовалась. Я согласилась. Завтра выхожу на работу в клинику.

Я сделала паузу, глотая ком.

— И это еще не всё. Он позвал сегодня вечером. В ресторан. «Вандербильт». И Аки… — я зажмурилась, — формулировка была такая, что ясно — обсуждать мы будем явно не рабочие графики. Это…частный ужин.

«Вандербильт». Не «Алиби», не его злачная территория власти. «Вандербильт» — это другое. Это место для сделок, для тонких переговоров, для того, чтобы произвести впечатление. Или сблизиться в правильной, элегантной обстановке. Это было даже хуже. Более осознанно. Более… преднамеренно.

Аки замер. «Вандербильт» была не его территорией как бармена, он там не работал. Он не мог быть моим тылом в этих стенах.

— Чёрт, — тихо выругался он. — Это серьезно. Там… туда просто так не попасть. Это значит, он запланировал это. Заранее зарезервировал столик. Хочет поговорить с тобой… на своей территории, но в другой роли. Не как босс с подчиненной. А как…

— Как мужчина с женщиной, которую только что устроил на высокооплачиваемую работу, — закончила я за него, и в голосе прозвучала вся горечь. — Чтобы напомнить о балансе. О том, кто кому и чем обязан.

— Ты не пойдешь, — сказал Аки, но это уже звучало не как приказ, а как слабая надежда.

— А что я скажу? «Извините, господин Хайтани, я не могу, у меня вечером неожиданно начались месячные»? — я горько усмехнулась. — После сегодняшнего? Нет, Аки. Я пойду. Это часть цены. Я это поняла, как только нажала «подтвердить» на том собеседовании. И мне придётся делать то, что он скажет.

Он молчал, сжав кулаки. Беспомощность душила нас обоих.

— Тогда… будь осторожна, — наконец выдавил он. — Очень осторожна. Не пей много. Не подписывай ничего. И… позвони мне, когда будешь дома.

Я кивнула, глядя на свои перебинтованные руки. Моим оружием сегодня будут не кулаки. Придется обходиться умом и той хваткой, которую я выработала за эти двенадцать лет выживания. Если она у меня ещё осталась.

Я надела перчатки снова.

— Отойди, — сказала я Аки, и в голосе уже не было злости, только усталая решимость. — Мне нужно ещё немного.

Он отошел. Я обрушилась на грушу в последний раз, выбивая из себя остатки страха и сомнений. Оставалась только холодная, ясная голова. Сегодня вечером в «Вандербильт». Первый частный ужин. Новая глава в старой, как мир, истории. И на этот раз я хотя бы видела начало этой главы. Маленькая, но победа.

Токио. Район Гиндза. Офис Бонтен.

Ран сидел за своим массивным столом из чёрного дерева, его пальцы медленно барабанили по стеклянной столешнице. За окном тонущий в сумерках Токио казался иллюстрацией к его собственному настроению — беспокойному, переходному. Аметистовые глаза были прикованы к дверям кабинета.

Как по расписанию, дверь распахнулась, и в кабинет вкатился Риндо, как всегда, с видом человека, который только что отыскал главный прикол вселенной. Он плюхнулся в кресло напротив, закинув ноги на угол стола.

— Ну что, братец, соскучился? Или у тебя настолько всё плохо с женщинами, что решил спросить совета у младшего брата? — ухмыльнулся он.

Ран не удостоил его шутку даже взглядом. Вместо этого он лениво потянулся к тонкой папке на краю стола и, не открывая, швырнул её через всю ширину стола прямо в Риндо. Папка с шуршанием приземлилась ему на колени.

— Я просил найти информацию, — голос Рана был тихим, ледяным, без единой нотки братского фамильярности. — А не паспортные данные на пол-листа.

Младший Хайтани поднял бровь, открыл папку. Внутри действительно лежала одна-единственная распечатка: стандартная форма с данными, фотографией, местом прописки. Ничего лишнего. Ни намёка на глубину.

— Ой, — фальшиво сокрушённо протянул Риндо. — А что тебе не нравится? Всё чётко: Мицуки Мари, тридцать лет, врач акушер-гинеколог. Родилась в Йокогаме, сейчас проживает в Ураясу. Наличие родственных связей. Что тебе ещё надо? Размер трусиков?

Старший Хайтани медленно поднял на него взгляд. В его фиолетовых глазах вспыхнула та самая опасная, холодная искра, от которой у Риндо на мгновение слетела ухмылка.

— Мне нужно понять, кто она, — прошипел Ран, отчеканивая каждое слово. — Не «что». А «кто». Кого она боится? Кому она должна? Какие у неё слабости, кроме очевидной нужды в деньгах? Что заставляет её просыпаться по ночам? О чём она мечтала когда была юной? Почему у неё в трудовой нет записей? Кроме той дырявой больницы, в которой работала последние два года?

Он замолчал, давя на брата всей тяжестью своего молчаливого недовольства.

— Эта бумажка, — он кивнул на папку, — говорит мне, что она существует. Я и сам это знаю. Я хочу знать, почему она существует. И почему её существование теперь меня интересует.

Риндо откашлялся, убрав ноги со стола. Шутливый тон сменился на более деловой, хотя легкая насмешка в уголках глаз оставалась.

— Ладно, ладно, не кипяти кровь. Базы данных полиции и налоговой — это одно. А копать в прошлое, да ещё так, чтобы не спугнуть… это требует времени и тонкого подхода.

— Я хочу, знать о ней всё, вплоть до того, на что у неё аллергия, — холодно ответил Ран. — Мне нужна информация. Полная. Ты понял меня, Риндо? Не клочок бумаги. А досье. К утру.

— Ладно, мой угрюмый босс. К утру. Но это будет стоить дополнительно. Информаторы любят поспать по ночам.

— Разве это проблема? — безразлично бросил Ран, уже отворачиваясь к своему планшету, демонстративно заканчивая разговор. — Главное — результат.

Риндо, покрутил в руках бесполезный листок — бросил его на стол, и вышел из кабинета, оставив Рана наедине с городом за окном и с назойливым, не дающим покоя образом женщины, чьё прошлое оказалось куда интереснее её сухих паспортных данных. А неизвестное всегда раздражало его больше всего.

Тишина, наступившая после хлопка дверью, была гулкой. Ран сидел за столом, его взгляд прикован не к городу за окном, а к тому жалкому листку бумаги, который оставил брат. Он медленно протянул руку, взял его. «Мицуки Мари. 30 лет. Врач акушер-гинеколог» . Сухие строчки, бездушные данные. Они ничего не говорили о том, как светятся её глаза, когда она увлечена своей работой. О том, как дрожит её нижняя губа, когда она пытается скрыть страх. О том, какой вкус у её кожи на сгибе локтя.

Он скомкал бумагу в идеально ровной ладони и швырнул её в урну. Недостаточно. Катастрофически недостаточно.

Внутри него бушевало странное, непривычное чувство — не просто раздражение на некомпетентность Риндо. Это была жажда. Жажда знать всё. Каждую мелочь. Каждую царапину на её душе. Не чтобы манипулировать. А чтобы… понимать. Чтобы подобрать ключ. Не к её слабостям — а к ней самой.

Он встал и подошёл к окну, упираясь лбом в прохладное стекло. Образ Мари преследовал его. Он хотел эту волю, этот огонь. Хотел не сломать, а направить. На себя. Сделать так, чтобы она смотрела на него не со страхом или расчётом, а с тем же самым огнём, с тем же вызовом, но смешанным с чем-то другим. С доверием. С принадлежностью.

Он хотел сделать её своей. Не как вещь. А как союзницу. Самую ценную, самую желанную часть своей империи. И своей жизни.

Для этого нужны были не паспортные данные. Нужна была история. Нужны были рычаги не для шантажа, а для помощи. Чтобы убрать с её пути всё, что причиняло ей боль. Чтобы дать ей всё, чего она была лишена. Чтобы она, наконец, вздохнула полной грудью — и в этом вздохе почувствовала его присутствие. Его заботу. Его власть, обращённую ей во благо.

Его размышления прервала тихая, но чёткая вибрация специального телефона — того, что был связан только с личными делами. Не глядя на экран, он поднёс его к уху.

— Говори.

— Господин Хайтани, машина подана к служебному входу. Время до ресторана «Вандербильт» — восемнадцать минут. — Голос водителя был безличным и точным.

— Жди. Я выхожу, — коротко бросил Ран и положил трубку.

Сердце, обычно неумолимо ровное, сделало непривычно мощный, тяжёлый удар где-то под рёбрами. Встреча. Он повернулся от окна, и его отражение в тёмном стекле на миг показалось ему чужим — не холодным руководителем «Бонтен», а человеком, который собирается на самое важное свидание в жизни.

Он подошёл к шкафу, где висела не рабочая одежда. Он выбрал пиджак из мягчайшей кашемировой шерсти глубокого угольного оттенка, под который надел простую, но безупречно скроенную чёрную водолазку. Никаких галстуков, никаких броских аксессуаров. Только элегантная сдержанность, которая должна была говорить об уверенности, а не о попытке произвести впечатление.

Надевая пиджак, он поймал себя на мысли, что выбирал одежду, которая, как ему казалось, могла бы ей понравиться. Эта мысль заставила его нахмуриться — от такой уязвимости, но тут же губы сами собой дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке. Пусть. Сегодня правила были другие.

Он бросил последний взгляд на свой стол, как будто оставлял там свою публичную персону, и вышел из кабинета. Его шаги по коридору были быстрыми и целеустремлёнными. Он не просто ехал на ужин. Он ехал на завоевание. Не города, а одного-единственного, самого упрямого и самого желанного сердца. И он был намерен преуспеть. Любой ценой.