ЭПИЛОГ

Год спустя

Пятиэтажка общежития находилась недалеко от центра, но вряд ли из окон комнат студентов виднелась Севастольская бухта. Заезжать в разбитые дворы не гнушались только машины российского и советского автопрома — побросаны прямо на траве, вот уж сюда не ступали экоактивисты. Откуда-то сверху слышалась громкая музыка — до отбоя было ещё пару часов, наверное, коменданты до этого времени лишь раздраженно пыхтят, не вправе что-то предъявить молодежи. Вдоль здания под окнами были разбросаны бычки. Будущее России, не иначе. Будущие специалисты в своих сферах.

— Далеко собрался? Студенческий предъявляем, правила для всех одинаковые, — заскрипел женский голос из окошка вахтера у входа.

Киса пошёл на звук, пропуская выходящую из общежития компанию девочек, намалеванных и разодетых в короткие юбки — точно бегут в клуб, чем ещё заняться вечером, когда тебе 18? Они заинтересованно осмотрели нового человека в привычном контингенте соседей и, по всей видимости, им понравилось то, что они увидели, потому что одна из них склонилась в открытому окошку вахтерши и, улыбаясь, рассмеялась:

— А он за нами, теть Галь. Пропустите его в следующий раз, пожалуйста?

— Он один с вами, кулёмами, не справится, — хохотнула теть Галя и махнула студентке, мол гуляй, мозги мне не пудри.

— Пойдёшь с нами? — обращаясь к Ване, спросила рыжая, которую другая подруга уже тащила на выход.

Киса одним взглядом дал ответ, и девочка отцепилась от окна, неохотно перебирая ногами и цокая каблуками.

— Ну, как хочешь. Если что, у теть Гали можешь спросить, в какой комнате мы живем.

Студентки ушли, и на проходной снова наступила тишина, нарушаемая кривыми одноголосными диалогами из турецкого сериала, который играл в комнатке вахтерши на пузатом телеке. Теть Гале на вид было лет 65, но живчик — рисовала по линейке столбики в журнале посещений, одновременно заваривая чай с имбирем, и пыталась звонить по стационарному телефону, прижимая плечом к уху трубку, путаясь в пружине. Вахтерша окинула гостя взглядом из-под очков, и, похоже, Ваня прошел какую-то проверку на не-негодяя, потому что женщина звонко положила трубку на место.

— Ну, что надо, красавчик? Ты же не нашенский?

— Здрасьте. Не вашенский, — коротко ответил, как научил командир. — Мне бы на четвёртый этаж попасть, в гости к сестре двоюродной. Вчера с армии вернулся, хочу ей сюрприз сделать.

— Где служил?

— В Новороссийске. Военно-морской флот.

Теть Галя одобрительно кивнула.

— У меня сын служил в воздушно-десантных. Теперь каждый год в день ВДВ в тельняшках с мужиками в фонтанах полощутся, как дети. Говорю ему, чего позоритесь, посидите цивильно, по добру повспоминайте службу. «Ниче ты, мам, не понимаешь, это культура праздника» — вот и весь ответ. Какая ещё культура? Скорее бескультурье.

Кислов доброжелательно улыбнулся, чтобы понравиться женщине и пройти внутрь. Но теть Галя отвлеклась на восточные страсти в телеке и как будто вообще забыла о парне. Ваня же достал из-за спины специально заготовленные для этих целей пирожные в коробочке и положил на стол вахтерши.

— Вот ведь какие все хитрые мальчишки, научились забалтывать. Моей соседке Иринке меньше сладостей таскают, а она вообще-то врач! — поворчала, но презент приняла и сразу же открыла — очень вовремя чай заварила. — К кому тебе хоть надо? Фамилия сестры?

— Аристова Таисия.

— А-а, Таська наша, — улыбнулась теть Галя, и Ване от этого почему-то стало тепло. Его Васька всех очаровывает, никого равнодушным не оставит. — Ну, давай-давай, порадуй сестру. Она скучала, наверное.

— Надеюсь, — несмело улыбнулся Кислов и четко кивнул, как на построении. Пошёл вдоль коридора, но вахтерша сказала вслед:

— Только она уже почти Дроздова, а не Аристова.

Ваня резко обернулся, вернулся к окошку, чтобы спросить, в каком это смысле, и не путает ли старушка чего, но вахтерша уже громко болтала по стационарному телефону, накладывая в чай малиновое варенье, и совсем не обращала на парня внимания.

Поднимаясь по лестнице, с местами отсутствующей плиткой и с оголенным бетоном, Кислов терпеливо угоманивал свое сердцебиение и рваное дыхание. Нервно постучал по карманам, хотя знал точно, что ничего не забыл. Он эти бумаги трепетно хранил весь год, прятал от сослуживцев и командиров; просрать их сейчас, прямо перед тем, как вручить, наконец, адресату — это было почти невозможно.

В каждом проходящем мимо него лице искал что-то знакомое, но не находил, конечно. Разглядывал стены, их исписанные маркерами углы и улыбнулся, когда между третьим и четвертым этажом увидел надпись: «Рита прости меня. Я тебя люблю». Ну, точно Исаевой посвящалось.

Поднялся на нужный четвертый этаж и пошёл по длинному коридору, чувствуя внутри себя, что там, в его конце, точно найдет ее. И не потому, что ему Ритка подсказала — он сам точно ощущал ее присутствие.

Сердце всё-таки громко билось, заглушая звуки попсы из приоткрытой двери общежития. Он пытался отвлечься, разглядывая комнаты, гадая, какая же ее? Наверное, вот эта дальняя, потому что порог у двери чище, чем у остальных, и не было развешано никаких тупых бумажек по типу «Осторожно! Злая собака!» или «Тут могут послать». Ну, только если Исаева не постаралась.

Дверь на общий балкон общаги была прикрыта, но свежий летний воздух пробивался по полу, неуверенно касаясь ног. Ваня полминуты стоял у двери, без единой мысли. Мог бы придумать, что ей скажет, но точно собьется, даже если вызубрит речь, как стих, который он в последний раз заучивал в 8 классе. Перед смертью не надышишься, но Кислов умирать не собирался, поэтому тихо толкнул дверь.

Темные волосы собраны в хвост. В ушах наушники, на ногах — толстый учебник и тетрадь. Она писала, иногда кусая колпачок ручки, и мотала ногой, видимо, под ритм песни, играющей в ушах. Она не слышала, что на балконе она не одна, а Ваня воспользовался этим как шансом для передышки. Смотрел на неё, не чувствуя, как губы растягиваются в улыбке. Конечно, она все такая же красивая. Совсем не изменилась. Все тот же красивый ровный носик, розовые щеки и розовые носки.

Таисия долго смотрела в одну строчку учебника, будто утонула в собственных ощущениях и мыслях, и вдруг, вынырнув, глянула на балконную дверь. Услышала или почувствовала?

Бровки приподняты, глаза такие живые и родные, не такие, которые он оставил год назад. Не понимает, правда это или плод издевательств ее антидепрессантов. Смотрит на Ваню, не скрывая совсем детского изумления, и он понял, как скучал по ее естественности и открытости. Снимает оба наушника и цепляет ручку за страницу тетради, случайно порвав уголок листа.

— Привет, Вась.

Ваня не подходит близко, стоит у самой двери, в метре от Таисии, хотя хочет упасть ей в ноги.

— Привет, — с вопросительной интонацией. Не верит, что глаза не могут обмануть. Уже столько раз играли с ней злые шутки, и Ваня за это время приходил к ней уже не один раз.

Она молчит. Короткие волосы у лица не дотягиваются до хвостика и лезут в глаза, и Аристова убирает их нервным движением.

— Ты тут тоже соорудила себе уголок, — мягко говорит Ваня, кивая на кресло-мешок и термос у ее ног.

Она не отвечает, разглядывая его, как что-то непривычное, нереальное, иллюзорное, будто подкинутое сознанием из давнего-давнего сна. Ваня надеялся, что не из кошмара. Тася просовывает ноги в тапочки, но не встаёт с кресла. Она напрягает плечи, сжимает колени пальцами.

— Я говорила, что тебе идёт открытый лоб, — вдруг улыбается на его короткие волосы, совсем немного отросшие с последней стрижки в армии. Кислов тоже улыбается, с облегчением выдыхая, и проводит ладонью по колючей голове. — Решил сменить имидж?

— В армии не особо интересуются, какую прическу ты хочешь. У всех одинаковый «имидж».

— Ты был в армии?

Ему кажется, что она смеётся, но любимые зелёные глазки полны искреннего изумления.

— Да. Дембельнулся вчера. Тебе не говорили?

— Нет. Я просила, чтобы ничего мне не рассказывали, — и снова бьет своей честностью в самое сердце. Ваня кивает и думает, что, наверное, так было лучше для неё. Хоть и было больновато. — А почему не в кителе?

Он смеётся и убирает дрожащие руки в карманы штанов. Тася тоже улыбается и всё-таки поднимается на ноги, облокачиваясь о кирпичную перегородку балкона. Что-то в ней изменилось, но Кислов не понимает, что. Вроде как кости больше не торчат болезненно, стала выглядеть здоровее. Но было что-то ещё.

— Мне кажется, мне не идёт. Снял сразу, как приехал домой.

— Думаю, ты наговариваешь. Может фотка есть?

— Да, сейчас, — вытащил телефон из кармана и быстро разблокировал, чтобы Тася не успела разглядеть свою фотографию на заставке. Парнишка из его части помог ему распечатать ее, чтобы Ваня мог носить фотку в кармане формы.

Повернул телефон к Таисии, и она подошла чуть ближе, заглядывая в экран, а Кислов почувствовал такой знакомый аромат. Она не поменяла духи за этот год. Хочется верить, что из-за того, что когда-то давно Киса вскользь в разговоре восхитился их сладостью, а Тася запомнила.

— Очень даже симпатично, — прокомментировала, улыбаясь изображению Кислова с дембеля.

— Симпатично, — снова усмехнулся он, любуясь ее реакцией. Ресницы, не тронутые тушью, дрожали. — За такие комплименты там бы прописали профилактический подзатыльник.

Таисия вернула телефон владельцу, но назад не отступила. Между ними все равно было слишком много воздуха и пространства. И много чего ещё не высказанного, вертящегося этот год в голове и на языке.

— Я думал, ты поступишь в Питер, как и мечтала.

— Не набрала проходные, — она пожала плечами и сжала губы, все ещё стараясь улыбаться. — ЕГЭ плохо сдала, все три предмета — почти порог. Хотела даже пересдавать на следующий год, но предложили поступать сюда, в Севастополь, и я согласилась. Никому не говори, но без связей не обошлось.

Ваня понимающе кивнул, но глубоко удивился. Васька же умная, наверное, даже самая умная из всех его знакомых. Пробники она писала стабильно на 80+, у репетиторов почти ночевала, и вдруг не пройти в Питерский вуз? Видимо, ей было намного хуже, чем он думал.

— Да и родители хотели, чтобы я далеко не уезжала. Им так спокойнее. Два с половиной часа на машине — это все же не самолетом добираться до Питера раз в полгода.

— И вы с Риткой опять вместе. Как неразлучницы.

— Точно, — она усмехнулась, оперевшись спиной о кирпич здания общаги. Перед ее лицом медленно пролетел тополиный пух, и Тася махнула рукой перед носом. — Чтобы нас заселили в одну комнату, пришлось наврать, что мы троюродные сестры, это же никак не проверить. Рите предложили попробоваться в режиссуре, после того, как она помогла моей маме поставить спектакли в ее ресторане. Я уговорила их дать последнее выступление, когда вышла с реабилитации. У неё правда хорошо получается, для человека без нужного образования.

— Ты была в рехабе?

Она мельком глянула на Кису и тут же отвернулась, бегая глазками по серым крышам Севастополя. Ваня уже потянул было руку к ней, но быстро пришел в себя от шока. Вот что было не так.

Не то чтобы у неё остались шрамы от капельниц на руках или речь была бы заторможена от антидепрессантов. Но какой-то след в его Ваське от этого медучреждения остался. Никто другой и не заметит его, но Ваня знал Ваську, каждую ее черточку на лице, когда она морщит носик; как она нервничает и как сдерживается, чтобы не заплакать. И за этот год без Таисии она не стала менее родной.

— Как это случилось?

Руки болели от желания обнять ее крепко и не отпускать. Но она сжала саму себя ладошками, так и не оборачиваясь к нему. Не хочет говорить.

— Не хочу об этом.

— Это из-за меня.

— Нет, — ответила молниеносно, точно знала, что он будет считать виноватым себя.

— Да. Если бы я не позволил тебе тогда даже прикасаться к этой дряни...

— Вань, перестань.

И он перестал, потому что так приятно было снова услышать свое имя из ее уст. Пусть и в таком недовольном, раздраженном тоне, но это все ещё было самое большое удовольствие.

— Как там Ульянка? Родители?

— Все хорошо. Родители переживали, когда я переехала, а Ульяна грустила, но быстро переключилась. У неё появились друзья в новой школе, даже воздыхатель, и не один.

— Я не удивлен. Она та ещё искусительница.

Таисия улыбнулась, вспомнив о сестре, и снова махнула перед собой, отпугивая пух, но он обманчиво менял траекторию, отпрыгивая от ее ладоней и летя прямо на неё. Васька резко заморгала, отворачиваясь и ковыряясь в глазу, куда залетел тополь. Повозилась так какое-то время, и Киса, едва заметно улыбнувшись, подошел ближе, приподнимая ее за подбородок. Она послушно замерла, смаргивая слезы из раздраженного глаза. Аккуратно провел пальцем по ее ресницам, убирая пух, и сам об этом пожалел. Нужно было повозиться подольше, чтобы она и дальше вот так стояла впритык к нему и смотрела на него, морща носик от колющей боли в роговице.

Не сдержался и мягко погладил щеку, усыпанную летними веснушками. На его глазах она покраснела, и Ваня выдохнул, улыбаясь. Она все так же реагирует на него, даже спустя год. Возможно у него есть шанс? Который по счету уже? Сотый?

Тася посмотрела куда-то за спину Вани и резко вырвалась из его рук.

— Ванечка, я уже подумала, что ты опять потерялся!

Кислов обернулся, чтобы увидеть своими глазами и проклясть того, кто так не вовремя украл внимание его Васьки. Но вдруг сердце его смягчилось, потому что у неё на руках сидел чёрный кот, уже не тот маленький котёнок, что прятался в заброшенном самолете на их базе в Коктебеле. Но кот был все таким же своенравным и шебутным, игриво царапал браслет на руке хозяйки и крутил хвостом под такими градусами, что казалось, он вот-вот сломается пополам, как у китайской игрушки из детства.

— О, этого бандита ещё не покромсали бездомные собаки? Какая это у него по счету жизнь? Пятая? — Ваня погладил по ушам кота, и тот переключил свою напускную злость на пальцы парня — начал кусать острыми зубами и больно цепляться за кожу когтями.

— Он сам почти как бездомный. Носится по общаге, ночует у соседей. Рита не смогла оставить его в Коктебеле, забрала с собой. Теперь мне приходится за ним смотреть, когда Ритка постоянно где-то шляется.

— Все такой же дурной, — усмехнулся Кислов, дразня Ванечку. Тася щелкнула по носу разъяренного кота и сжала его лапы, чтобы он больше не причинял боль гостю.

Ваня с трудом перевел взгляд с улыбающихся зелёных глаз вниз и вдруг посерьезнел, кивая на Аристовскую руку:

— Кольцо не носишь?

— Какое?

— Дроздова.

Она удивленно посмотрела на Ваню и сразу же отвернулась, сажая кота на пуфик. Тот на удивление не рыпнулся и устроился поудобнее, лапками отбивая подушку.

— Откуда ты знаешь?

— У вас очень милая вахтерша, теть Галя. Я подумал, что она пошутила. Значит это правда? — и, набравшись смелости для обычного вопроса, сжал кирпич в стене у себя за спиной: — Ты выходишь замуж?

Видимо, ей действительно очень помогли терапия и таблетки, потому что казалось, что она совсем не волнуется. Год назад точно бы вспылила. А сейчас низко опустила голову и наблюдала за пытающимся улечься котом. Или ей всё-таки просто все равно на Ваню? Может ему показалось, и она вовсе не краснела и не дрожала от его обычного прикосновения к ее лицу?

— Нет. Я не приняла предложение.

Вокруг стало больше кислорода или с шеи Вани исчезли жестокие удушающие руки ревности? Он лишь кивнул, сжимая в кармане такой важный листок. Не приняла. Не будет чьей-то женой. Не будет не его женой.

— Кто он? — старался, чтобы вопрос вышел не грубым.

— Парень с ребы. Мы с ним общались там, помогали друг другу. Выписались в один день, и он переехал сюда, в Севастополь, за мной.

— Вы встречались?

— Нет.

— И он просто сделал тебе предложение?

— Да. Он... своеобразный, — она улыбнулась, все ещё боясь посмотреть на Ваню. — Чем-то напоминал мне тебя.

— И почему не согласилась? — самого себя режет без ножа, чтобы побольнее и поглубже.

— Потому что не люблю.

А она парой слов, как лечебным подорожником, затянула раны.

— Хорошо.

Девушка погладила кота, свернувшегося в клубок, и тоже подошла к заборчику балкона, но в нескольких метрах от Вани.

— Мы же можем говорить честно? Ты для этого сюда приехал?

— Конечно, — «и чтобы увидеть тебя, наконец, не только во снах и в мыслях».

— Мне было очень трудно. Тогда все навалилось в одну большую кучу, как будто нас прокляли. Ты веришь в проклятия? — Кислов не ответил, только неотрывно смотрел на свою девочку, на то, как она теребила в руках провода наушников, как кусала внутреннюю часть щеки, как губы произносят тихие слова. — Я не верю, но тогда почти поверила. Наверное, так было проще, верить в то, что жизнь ломается из-за каких-то необъяснимых, независящих от тебя вещей, а не из-за твоих выборов. И я переосмысляла все, что со мной происходит. Копалась бесконечно в голове, и это было сложно, из-за таблеток. Мне не все подходили, были какие-то совсем уж ужасные побочки. Постоянный тремор, спутанные мысли, недельные бессонницы, даже мысли о том, что... зачем все это вообще проживать? Терпеть, мучаться... можно же все проще решить.

Рассказывала кошмарные вещи, но мягко улыбалась, будто и не с ней все это происходило. Ваня держался, чтобы снова не подойти, снова не коснуться.

— Мне, конечно, очень помогали. Все, и родители, и Ульянка, и Ритка, и Боря с Геной. Врачи были хорошие. Я сменила столько психологов... правда, из всего этого периода самое сложное, наверное, было найти хорошего мозгоправа. Некоторые совсем чушь городили, после сессий с ними реально задумывалась о женском монастыре, — она тихо засмеялась. — Но самое интересное из всего этого было то, что все они в один голос говорили о том, что нам с тобой нельзя быть вместе. «Противопоказано», — в воздухе нарисовала кавычки.

Она повернула голову к нему, и ее челка упала на глаза. Поднялся ветер, и даже на таком расстоянии Ваня увидел мурашки на ее коже. Без слов снял с себя кофту, накинул на ее плечи и снова отошел на безопасные, но мучительные несколько метров. Таисия вжалась в кофту и незаметно от него склонилась к воротнику, чтобы учуять знакомый запах. Но Ваня это заметил.

— Интересная профессия — психолог. Учиться много лет, чтобы потом с серьезным выражением лица говорить, с кем человеку можно быть, а с кем — нет. Но и я без психологического образования могу сказать, что они вообще-то правы.

С балкона общаги все-таки виднеется кусок моря. То же море, что когда-то стало немым свидетелем зарождающегося секрета между ними двоими. Оно видело, как Таисия и Ваня становились друг другу ближе, больше, чем просто друзьями общего друга, Бори. Больше видел только общий балкон ее дома в Коктебеле. Как же ему жить дальше на побережье, зная, что каждый день это самое море со скорбью смотрит на него, соболезнуя его самой большой утрате?

— Ты что думаешь на этот счет? — спросила, но в глазах читалась уверенность в своих словах и в своем выборе. Что бы он сейчас ни сказал, как бы ни пытался переубедить, молить ее остаться с ним, она уже давно все решила.

— Ты не любишь, когда я с тобой спорю.

Таисия кивнула, и на лице снова появилась непонятная ему улыбка. Как будто просто выработанная, отточенная привычка.

Их молчание перебивало лишь тихое сопение моментально уснувшего кота, шум двигателей машин, проезжающих под окнами и завывание летнего ветра. Ваня облокотился о стену и смотрел вниз, боясь того, что если поднимет взгляд на неё, в глазах может собраться соленая вода. Ужасное прощание. Намного лучше придумала она, когда молча исчезла из его жизни год назад. Она всегда была и будет умнее и мудрее. А он, дурак, не может отпустить и ходит по пятам. Надо было в очередной раз послушаться его умную девочку.

— Это конец?

Боковым зрением видел, что она так и не подняла на него глаза. Снова никакой реакции.

— Не знаю. Похоже, да.

Он подходит чуть ближе, только чтобы дотянуться до кармана кофты, висящей на Тасиных плечах. Достает оттуда потрепанную бумагу, свернутую в четыре раза. Не разворачивая, протягивает ей. С тяжестью, будто прощается с чем-то очень важным. На этой бумаге — его надежды, боль, любовь и искренность. И он дарит частичку самого себя той, из-за которой пережил все это.

— У меня в армии не было психолога, конечно, — улыбается сквозь ставшее непробиваемой стеной эхо бесконечно повторяющихся «похоже, да». Она с интересом берет в руки бумагу и, кажется, догадывается, что это. — Но всё-таки метод терапии письмом запомнил. Правда сжечь его не смог. Хотел тебе отдать.

Таисия вертит в руках бумагу и будто не собирается разворачивать сверток. Кисе так даже легче. Если и после прочтения она останется верна своему выбору, а он услышит это вновь... он этого точно не переживет. Поэтому пусть делает с бумагой, что захочет. Пусть рвет на куски, сжигает, выбрасывает, но только не при нем.

— В субботу мы с ребятами собираемся на базе, типа отмечаем конец службы. Гендос заставил проставиться, — смеётся фальшиво, считая секунды до того момента, как он уйдет отсюда. Ему все сложнее и сложнее. —  Если у меня будет хоть какой-то маленький шанс... просто приходи. Я буду рад. Да и ребята...

Она хочет снять с себя его кофту, но Ваня делает спешные шаги в сторону двери.

— Оставь себе. Пока, Вась.

Он уже думал, что она и не ответит, но уже в коридоре, сквозь возню студентов, слышащуюся из приоткрытых дверей, до него донеслось тихое «пока». И все.

***

Бумага лежала на письменном столе. Таисия не могла заставить себя развернуть ее и прочитать. С ногами забралась на кровать, нервно гладя чёрного кота, который будто почуял нестабильное состояние хозяйки. Если коты по правде ложатся на больные места человека, то Ванечке стоит поваляться на каждом участке тела Таси, а особенное внимание уделить сердцу, которое сейчас несмотря на успокоительные билось так, что барабанные перепонки надрывались.

— Все нормально? — раздалось сонное с дальней кровати комнаты.

— Ага.

Их с Ритой соседка Вера если не была на парах, то спала все свободное время. Тася за весь год лишь пару раз видела ее за какой-то художественной книгой, все остальное время — лёжа под толстенным одеялом и уткнувшись в стену. Возможно у неё был какой-то депрессивный период, либо сама она была такой вечно подавленной, этого они с Ритой не знали, потому что общались с ней мало, и то по бытовым вопросам.

А Тася неотрывно смотрела на стол, забыв о том, что ещё полчаса назад писала миллион конспектов к экзамену у самого строгого препода. Теперь не существовало никакого универа, никакой учебы. Только этот истасканный листочек среди учебников и исписанных тетрадей. Как же страшно снова прикоснуться к нему... Ваня только появился в ее жизни на жалких пятнадцать минут, а ее уже всю штормит. Что будет, когда она снова увидит его корявый почерк и прочтет то, что может забросить ее на год назад?

Дверь в комнату открылась, и сначала внутрь зашёл огромный букет кустовых роз, а следом за ним — Рита. Она тяжко выдохнула, положила шуршащую упаковку на стол, прямо на листочек от Вани, и начала разминать руки.

— Какой ужас, у меня так сильно руки не забиваются, даже когда я таскаю реквизит. Но такую тяжесть я согласна носить всю жизнь. Красота же? — улыбнулась Исаева, трогая маленькие белые бутончики. И сразу поняла, что что-то не так. — Ты чего, Ась?

— Это ты сказала Ване, где я живу?

— Ване? Какому? — Ритка — хорошая актриса, не просто так же на режиссерском учится, но перед лучшей подругой разыгрывать сцены не получается.

— Кислову, Рит. Ты ему сказала?

— Ну... — Исаева повозилась с босоножками и переобулась в домашние тапки, пряча глаза.

— Зачем? — надрывно, так, что кот учуял неладное и от греха подальше отбежал к соседней кровати. А вслед за ним и Вера пробудилась и, кутаясь в плед, неслышно проскользнула в дверь. Не хочет быть свидетелем их ссоры.

— А что случилось? Я не понимаю, что такого...

— Он приходил сейчас, Рит. Он был в армии, вернулся вчера. Зачем ты ему сказала...?

Тасю снова начало потряхивать, и подруга это заметила. Присела к ней на кровать и крепко обняла, сжимая ее похолодевшие, но влажные руки. Убрала челку с глаз и чмокнула в щеку.

— Прости, я не знала, что тебя это так расстроит. Я правда не хотела, Ась, ты же знаешь! Он сказал что-то плохое?

Таисия помотала головой.

— Почти ничего не сказал. Говорила я. Рассказала, что пережила за этот год.

— Даже не пытался вернуть тебя?

— Рит...

— Знаю-знаю, тебе лучше без него. Я просто спросила. Я же видела все твои состояния за это время. Все пять ступеней принятия.

Ритины короткие ногти приятно чесали волосы Таси, запутанные в колтуны ветром балкона общаги. Казалось, что Таисия снова оказалась в теплых руках мамы, убаюкивающей и успокаивающей. Как в таких объятиях может быть плохо? Как у неё могут трястись коленки и больно биться сердце? Зачем ей все эти антидепрессанты, когда мягкие слова подруги восстанавливают баланс химических веществ в организме, нейромедиаторы вырабатываются, как по учебнику анатомии; и эффект не накопительный, как у антидепрессантов, а моментальный. Риту нужно запатентовать и раскидать по всем аптекам мира, чтобы все, кто подвержен депрессии, в одночасье стали ментально здоровыми. Биг фарма точно нагнется раком.

— А хочешь, Ась, забирай цветы? Как извинение за мой длинный язык.

Тася хмыкнула и вжалась в Исаеву сильнее.

— Нет, не хочу. Егор тебе их подарил, а не мне. Кстати очень красивые. Как и любые другие за последние полгода.

— Да-а, я ему очень прозрачно намекнула, в каком цветочном собирают букеты, которые мне нравятся, и теперь без стыда выкладываю всех их в инсту. Наверное, одногруппницы думают, что я эскортница.

— Ну и пусть думают. Главное, что ты счастлива и тебе от этих сплетен ни холодно ни жарко.

— Конечно, кому мне что доказывать! — Рита откинула длинные светлые волосы за плечи и состроила такое высокомерное лицо, что Тася не смогла сдержать смех. Исаева ее поддержала.

— Ваня отдал мне какую-то бумагу, — вдруг сказала Аристова, глядя на большой букет, под которым похоронена причина ее переживаний и страха.

— Какую бумагу?

— Я ее не открывала. Мне кажется, там что-то типа признания. Если нет, то всем будет легче.

— Прочти?

— Страшно, — но Тася отстранилась от Исаевой, внутренне борясь с боязнью. Одно слово Риты — и она потянется-таки к бумаге. За прошедший год Исаева стала играть огромную роль в жизни и судьбе Таси. Ее слову она доверяет больше, чем чьему-либо другому.

— Предлагать прочитать вместе я не буду. Это слишком личное, ты должна пройти через это сама. Не открыть будет глупо. Будешь потом всю жизнь жалеть. Но если откроешь, помни, что это — Киса. После него ты себя собирала по ошметкам. Будь осторожна, как бы не упасть на то же дно, с которого выкарабкивалась целый год.

Рите надо было всё-таки учиться на психолога. Уже есть все данные для этой профессии — давать советы без советов. Типа ты сам берешь на себя всю ответственность за выбор. А плохой этот выбор или хороший, я тебе этого не скажу.

Но Тася последний раз заглянула в участливые голубые глаза подруги и поднялась с кровати. Аккуратно, будто в руках граната со сломанной чекой, раскрыла бумаги и резко выдохнула. Да, это именно то, о чем она думала. Письмо. Написанное рукой Вани. Неаккуратной, далеко не каллиграфической, но видно, что искренней. Цвет ручки менялся в некоторых строках, будто писал в разные дни и разными пастами. Где-то перечеркнуты слова, где-то буквы плыли вниз и неровно возвращались в линию.

Она села обратно, рядом с Ритой, и опустила голову на ее колени, держа перед собой бумаги. Исаева зачесала ее волосы назад, гладя шею, вызывая седативный эффект. Таисия принялась читать.

«Васьне знаю зачем пишу сейчас и не знаю дам ли тебе увидеть это, но я думаю о тебе каждый день и надеюсь что это как-то поможет отпустить. Не хочу конечно отпускать.

Прикольное чувство писать письма, как будто тебя это заденет так же сильно как твои книги Фауста или как там этого писателя. Если ты вообще прочитаешь это Вась.

Если прочитаешь не ругай за ошибки. Фигово что Т9 нет, а то из нас двоих за мозги отвечаешь ты.

Страшно писать, но так много всего надо тебе сказать. Хотя для тебя все это не будет открытием. Например то что я тебя люблю. Пиздец как. Непривычно все это говорить и не умею, но тебе готов говорить это миллион раз. Никого не люблю, только тебя.

- -

Надеюсь Ритка или Хенкалина сказали тебе что я в армии. Просто ты ничего не написала и не попрощалась со мной. Наверно до сих пор злишься.

Спасибо конечно твоему бате, засунул меня в какую-то почти элитную часть, служу с мажориками. То есть с сыновьями этих мажоров. Прикол да, я и мажорики, картина маслом. Я конечно знал что твой батек крутой все дела, но не думал что настолько чтобы меня в армейке почти уважали. Даже деды сильно не доебываются, походу никто не знает что меня сюда переучиваться сослали. Но правда спасибо ему. Я представлял себе армию хуже.

Спасибо за книгу на день рождения Вась. Я взял ее с собой и читаю перед сном. Красивые слова ты выделяешь карандашом, я бы даже не заметил в них какой-то смысл, а ты заметила. И на самом деле забавно что ты сравнивала этого Вертера с Мелом, потому что он как придурок болел Анжелкой, а сейчас этот Вертер я. А ты Лотта. Осталось только тебе выйти замуж за какого-нибудь тупого Альберта и я повешусь как тупой Вертер.

- -

Мысли скачут пиздец как. Перед отбоем есть всего минут 15 чтобы писать или читать. Поэтому не ищи логики в письме, ее нет.

Ты очень хитро обманула меня в последнюю нашу встречу. Я думал что у нас снова все хорошо и ты меня простила. Но ты всегда была мудрее и умнее меня Вась. И сделала все по красоте. Я правда не злюсь, даже горжусь тобой. Хорошо что ты сама ушла от меня. Сам бы я тебя никогда не отпустил.

- -

Я так сильно скучаю по тебе, ты не представляешь. Думал что будет легче со временем и думал что дам тебе почитать это письмо когда вернусь с армии. Но ни за что не позволю чтобы ты ко мне вернулась. Я не эгоист. Знаю что тебе лучше без меня. Хочу чтобы ты была счастлива.

- -

Нет Вась я всё-таки ебаный эгоист. Прости.

Сегодня впервые не сдержался и набрал тебя через телефон парнишки сослуживца. Ты долго не брала трубку, но я считал гудки. 11 гудков и ты ответила только «алло». А я слушал твой голос и молчал. Не мог сказать ничего. Тебе наверно было бы хреново, если бы услышала меня. Поэтому лучше чтобы ты подумала что кто-то случайно позвонил тебе.

У тебя все такой же красивый голос. - -

Мне почти физически больно. Ты же умная, скажи человеку может быть по настоящему больно когда он теряет кого-то родного? Знаешь это типа как отдача от автомата когда мы выезжаем на учения. Думаю о тебе и каждый раз больно как будто приклад херачит в плечо.

Услышать бы последний раз твое «Вань». Особенно когда ты недовольна когда я дурачусь. Ты всегда такая милая когда злишься на меня.

- -

Неделю назад распечатал нашу фотку. Помню как она тебе нравится. Та где я целую тебя в лоб. Ношу ее всегда, в нагрудном кармане. Парни сказали что ты красивая и мне повезло. А я и без них это знаю.

- -

Интересно как ты там в Питере? Наверно счастлива. И скорее всего переживаешь из-за сессии, там же сложные универы. Но ты умная, уверен что на красный диплом идешь. Заранее извини если буду тебе мешать учиться когда вернусь. Просто мне очень не хватает тебя и я хочу быть всегда с тобой. Буду стараться заработать на какую-нибудь однушку около твоего универа и на любые твои книги какие захочешь. Ты говорила что они дорогие.

Поскорее бы встретиться с тобой Вась.

- -

Знаю что ты не встретишь меня на перроне. Я не обижаюсь. Я сам приеду к тебе сразу же в тот же день как дембельнусь. Ритка наверное будет вредничать и не скажет адрес, но я ее уговорю. Она меня любит.

- -

Больше не буду ничего писать, завтра дембель. Скоро встретимся Вась.

- -

Если вдруг при встрече затуплю и не скажу это лично то на всякий случай напишу тут. Люблю тебя Вась очень сильно»

Рита вытирала слезы с лица Таси и молча выслушивала ее моментами истерический смех, пока она читала. Взгляд самопроизвольно зацепился за последнюю строчку письма, и Исаева все поняла. Ваня и Тася никогда не расстанутся, пусть даже будут ругаться каждые полчаса, пусть уничтожат друг друга, оставив от себя лишь опустошенные тела.

***

База была немного заброшена, в сравнении с тем временем, когда они приходили сюда каждый день. Появилось больше хлама, крыша снова пропускала дождевые капли, на АН-24 не осталось и клочка, не изрисованного баллончиком. Бездомные собаки облюбовали место у костра и даже таскали сюда своих щенят. Ритка обзванивала местные приюты и умоляла забрать бездомышей. Хэнк утащил с базы все свои варочные принадлежности, и его рабочий стол опустел. Только кожаный диван оставался таким же потрепанным и удобным.

Но здесь было всё так же спокойно. Вдали от частных домов, такой же нетронутый местными бизнесменами и администрацией лоскуток земли с собственными порядками.

Гендос припарковал на территории свою новую (сильно б/у, конечно) ласточку, старую бэху, которой лет больше, чем Кисе и Хэнку вместе взятым. Музыка из дверей машины играла негромкая, чтобы не мешала разговорам.

— Она всегда такая странная? — кивнул Ваня на блондинку, сидящую на ржавой карусели и завороженно разглядывающую свои тонкие пальцы, танцующие над ее головой.

— Не странная она, — защитил Гена, по-щенячьи влюбленно смотря на Серафиму.

— Я бы использовал другой эпитет, но тогда я точно получу пизды.

— Ты ее и так получишь, — и влепил по стриженной голове Кисы смачный подзатыльник.

— Ты откуда таких слов набрался, Кис? — засмеялась Рита, попивая игристое из пластикового стаканчика. — «Эпитет». Ты же обычно спал на литре. Или в армии давали уроки поэзии?

— Ага, те самые драматургические войска, — подхватил Хенкин, отрываясь от телефона и вовремя среагировав на летящий в его сторону пинок друга.

— И че, у вас прям все серьезно? — не угоманивался Ваня, поджигая сигарету. Думал, в армии бросит эту привычку, но там все пыхтели похлеще него. Пришлось просто перейти на какие-то лютые сигареты, из тех, что были в свободном доступе.

— Не знаю. С Симой вообще сложно что-то загадывать. Сегодня она плачет из-за того, что я когда-нибудь умру, а потом может сутками не отвечать на телефон.

Ваня покосился на друга, красноречивым взглядом высказывая свое недоумение таким выбором, и Гендос замахнулся для ещё одного щелбана.

— Кисуля, ты свою смазливую рожу так не корчь. Сердцу не прикажешь. Люблю я ее и все тут.

Киса побежденно поднял руки вверх, а Рита, проникнувшись, умиляюще сложила губы. Егор улыбнулся и оставил на щеке девушки легкий поцелуй, прижав ее к себе и потирая ее плечи. Опять переживал, что она может замерзнуть.

— Кто поставил пакет с бутылками прямо в лужу? — недовольно спросил Мел, подойдя к ребятам, отряхивая бутылку пива от дождевой воды.

— Мел, встань справа от Ритки. Ритуль, загадывай желание, — хмыкнул Киса.

— Ха-ха, — закатила глаза Исаева, прижимаясь к парню, по-доброму смеющемуся ей в волосы. Этот Егор, поваренок, прям очень добрый, такой человек Ритке и нужен. Будут вместе всех на свете псов и червяков спасать.

— Не, ну а че? Ритка, блин, коллекционерша, всех Егоров что ли собираешь?

— Ну, дайте Кисуле повеселиться, его год не было. В армейке, наверное, за любую шутку поджопники давали. Или наряд вне очереди, — сказал Боря, открывая бутылку, принесенную Мелом. Та ожидаемо прыснула и почти забрызгала кроссовки Хэнка. — Бля, Мелыч, тебе не пять лет, чтобы не знать, что бутылки трясти нельзя.

— Я-то че? Это Гендос не умеет водить, ямы вообще-то надо объезжать, а не на всей скорости ловить. Как у тебя ещё подвеска не отвалилась?

— Ты за свою подвеску переживай, лысый.

— Вообще-то Мел теперь не единственный лысый из нас, — улыбнулся Хенкин, косясь на короткостриженного Кислова.

— Ты что-то больно разговорчив сегодня, рядовой Хенкалина. Где погоны забыл?

— Погоны под толстовкой, не переживай, Кис.

— Че там у тебя в телефоне-то? Не отрываешься, как Мел, когда на Бабич дрочил, — Киса не увидел, как Рита и Меленин синхронно раздраженно глянули на него. Но что обижаться на дурака? Кислов другим не станет, это уж точно.

— Да ниче, — отвернул экран телефона от друга, как подросток, когда мама начинает задавать неудобные вопросы про девочек, которые нравятся сыну.

— Давай-давай, че ломаешься?

— Да в универе он заобщался с одной, — пояснил Гена, жестом подзывая к себе Серафиму, со скрипом раскачивающую качель.

— Че, тоже мент? Ну точно нет у тебя шансов стать человеком. Наплодите ментенышей и будете все вместе с корочками по детской площадке гулять, нормальных детей кошмарить.

— Умственно отсталых не бьют, поэтому живи, Кис, — буркнул Хэнк, блокируя телефон, перед этим отправив девчонке какое-то короткое сообщение.

— А что ты ее не пригласил сюда, с нами посидеть? — спросила Рита, открывая пачку чипсов и протягивая Егору, который ее парень, одну.

— Чтобы Киса весь вечер упражнялся на нас в своем ублюдском стендапе? — нахмурился Боря. — Да и мы просто общаемся.

— Ну-ну, — не поверил Киса, но больше говорить ничего не стал.

— А Таисия будет? — не в бровь, а в глаз, Серафима. Без стеснения озвучила вопрос, который висел в ночном воздухе.

Все замолчали и несмело покосились на Ваню, будто он должен знать ответ на вопрос. А ему самому бы хотелось это узнать.

— Не знаем, Сим, — Гена мягко, как никогда раньше этого не делал, провел по усыпанной мелкими татуировками руке девушки, и Серафима переплела их пальцы. По реакции Зуева было ясно, что такие проявления чувств для девушки были редкостью. Он улыбнулся и захапал ее в свою кофту, обнимая и грея.

— Но вы же можете спросить у неё? Вы же все общаетесь с Таисией? — не унималась Серафима, и Рита заметила, как Киса начал сжимать челюсти.

— Мы ее позвали, но она не сказала точно, будет или нет, — Исаева старалась сгладить углы.

— Может она не хочет приходить? Она мне что-то рассказывала про тебя, Ваня. Ты ее обижал, — по-детски наивно, но четко отрезала Сима, и это точно стало последней каплей.

— Раз ты все знаешь, че спрашиваешь?! — рявкнул Киса и сорвался с места, не обращая внимания на крепкую руку Гены, пытающуюся остановить друга.

— Сим, так нельзя... — тихо сказала Рита.

— А ему можно так обращаться с Таисией?

Дальше Киса уже не слышал. Бросил бычок в сторону, направляясь к дырке в заборе. Хочется к морю. Там успокоится и вернется к ребятам. Было тяжело признавать, что Серафима не сказала ничего лишнего. Просто друзья, несмотря на их местами грубые шутки, никогда не станут клешнями вгрызаться в душу Вани. А Серафима могла. И ей удалось пошатнуть в нем то, что он сломанными кирпичами и застывшим цементом пытался выложить год. Конечно, стены были хрупкими, любое дуновение ветра — и никакой больше защиты от мыслей о ней.

Вылез из дырки в заборе базы, зацепившись кофтой о торчащую проволоку. Порвалась.

— Да сука! Сука! — не выдержал он, зло пиная камни под ногами. Поднялась пыль.

— Это просто дырочка, — раздалось из ниоткуда, будто из пыли материализовалась. Ваня резко поднял голову и сразу успокоился. Ну, точно больным его считает. — Можно зашить, даже следа не останется. Посмотрю?

Киса как в кататонический ступор впал. Язык присох к нёбу, хотя секунду назад смачно матерился. Она пришла. Стояла в этой пыли, в джинсовой юбке и его кофте, которую отдал ей в Севастополе. Снова красивая до невозможности и снова хладнокровная.

Таисия подошла ближе, мягко потянув кофту на месте повреждения. Убрала челку за ухо, внимательно разглядывая торчащие нитки. А он боялся спугнуть ее, как белку, которая спустилась с дерева на землю за орехом в руках Вани. Смотрел только на любимое лицо и хотелось украсть ее и увезти подальше от всех, чтобы только он знал, где его Васька. И чтобы точно знал, что она всегда будет рядом.

— Говорила же, совсем маленькая, — констатировала она, отпустив его рукав. Наверное, ждала, что он что-то скажет, наконец, но он все так же оторопело молчал. Просто смотрел на неё. Как ей идут его вещи. Он готов все свои шмотки ей отдать. — Уже уходишь?

— Нет, — разлепил губы Ваня. — Как будто почувствовал, что тебя встречу.

— Надеюсь, это твоё настроение не мне предназначалось, — мягко улыбнулась Тася, и Ваня растаял.

— Нет-нет, просто опять... из-за херни вспылил.

— Ну, ладно. Пройдемся к морю? — кивнула она в сторону темной улицы, ведущей к пляжу, и эта полузаброшенная дорога, усыпанная дикими сорняками, показалась Ване самым прекрасным путём. Будто дорожка в рай.

Шли до моря молча. Держа дистанцию. Таисия смотрела вдаль, будто что-то обдумывала, а Ваня смотрел только на неё. Пару раз споткнулся о коряги, но продолжил, как заколдованный, идти за ней. Даже если она — та самая русалка из легенды, которая потянет Ваню ко дну, он не оступится ни на шаг.

На пляже где-то ещё бродили шумные компании туристов, но у самого побережья было на удивление пусто. Киса сел на один из раскиданных по гальке шезлонгов и оставил место рядом с собой для Таисии. Но она осталась стоять, лицом к Луне, сидящей высоко над гладью воды. Ночь, море, шезлонг, скрежет камней под ногами — это кино Ваня и Тася уже видели.

Она поджала плечи от прохладного для летней ночи ветра. Волосы, собранные в ленивую косичку, разлетались и оставались на ее губах. Ваня боялся нарушить молчание. Он вообще стал многого бояться, что касается ее. Боялся быть не таким, быть недостаточно умным, недостаточно уравновешенным, недостаточно любящим. Боялся, что это — уже вторая их последняя встреча.

— Спасибо за письмо, — ветер надул ее слова прямо к Кисе. — Я не буду ругать за ошибки, но их очень много.

Она развернулась, улыбаясь, и Ване стало полегче. Смотрел на неё снизу вверх, и с этого ракурса Луна казалась ее нимбом.

— Я заранее извинился за них. И не только за орфографические и грамматические.

Таисия тихо засмеялась, опуская голову. Челка скрыла ее глаза.

— Сегодня полная Луна, — констатировала Тася, и Киса глупо кивнул, мол да, правда полная. — В древние времена полнолуние считалось предвестником безумия. Люди убивали, лунатили, сходили с ума и оправдывали это полной Луной. Некоторым преступникам даже смягчали приговор, если они совершили преступление в полнолуние. Это нам на лекции рассказали.

— Интересные у вас лекции.

— Да, препод какой-то не от мира сего, но рассказывает классно. Поэтому может и я могу оправдаться сильным воздействием Луны? Я вообще-то в зоне риска, на таблетках же и все такое.

Ваня не понимал, к чему она ведет, но хотел верить, что она пришла ночью к нему в его кофте не чтобы так красиво разбить вконец ему сердце. Поэтому просто слушал.

— И Фауст, кстати, — это герой поэмы Гёте, а не писатель. Прости, что мысли скачут, — хитро глянула она, и Ваня понял, что она, засранка, глумится над ним и его письмом. Но обижаться никак не мог.

— Я чего про полнолуние то... помнишь, мы говорили о психологах и о том, что они не всегда могут оказаться профессионалами? Я сегодня созванивалась со своим психологом и, когда озвучила ей свое решение, она на полном серьезе предположила, что на меня могла повлиять полная Луна. Это типа когда не хочешь говорить прямо, что человек сошел с ума.

Тася подошла вплотную к Кисе, все ещё сидящему на шезлонге. Он даже, кажется, вздрогнул, когда она коснулась его волос. Провела ладонью и улыбнулась, будто давно хотела узнать, какие на ощупь его непривычно короткие волосы. А Ване все ещё было страшно, что она сейчас попрощается и уйдет навсегда.

— Что это за решение? — спросил он, положив руку на ее запястье.

Она вдруг склоняется к нему и целует первая. Совсем немного касается своими губами его, опуская руки на его шею. А ему все ещё страшно закрывать глаза и верить в то, что она останется, а не исчезнет. Он выдыхает неровно, смотрит на неё и не знает, что спросить. Что значит этот поцелуй? Это прощание? Это закрытый гештальт? Она все же уходит?

— Ты целуешь из жалости, Вась?

Она улыбается. Гладит его линию челюсти.

— К сожалению, нет. А насчёт решения... мне придётся искать нового психолога, потому что не все специалисты готовы браться за пациента, который год прорабатывает травму, а потом сам же возвращается в начало.

— Травма — это я? — задаёт вопрос, который даже звучит глупо, и Таисия ожидаемо смеётся.

— Да, Вань. Ты — моя травма. Потому что ты — ненормальный, — она смешно тычет ему пальцем в лоб, но Ваня уже больше не может терпеть шуток. Он тянет ее на себя и целует так сильно, что они бьются зубами.

— И кто из нас ещё ненормальный, если ты все ещё со мной? — успевает усмехнуться он и снова возвращается к ее губам.

Тяжесть ее тела на его ногах — самая приятная. Он поправляет ее задравшуюся юбку и чуть ли не плачет от того, как сильно он скучал. Она улыбается, не дает ему в полной мере насытиться поцелуем, и он прижимает ее за затылок, расцеловывая каждую морщинку у ее улыбающихся глаз, каждую складочку у губ, каждую родинку на шее и ключицах.

Она не уйдет. Теперь уже никуда и никогда. Он больше не позволит случиться этому недоразумению длиною в год и ценой чуть ли не разрушенных жизней.

— Но ты все равно отрасти волосы, ладно? — говорит она ему в губы.

— Так тебе же нравится? Кто-то что-то говорил про открытый лоб, — оставляет поцелуй на ее подбородке и запрокидывает голову, когда она тянет на себя, чтобы разглядеть.

— Нет, мне правда нравится, — обходительно говорит она, оценивая его симметричное лицо и грубые, густые брови. — Но ты так на зэка немного похож. И я люблю твои кудряшки.

— Значит будут кудряшки.

И снова тянется к ней, прижимая ее тонкое тело к своему. Зазвонивший на шезлонге телефон остался бы проигнорированным, но Тася отрывается от Вани, безуспешно оттягивая его от себя.

— Это Гена. Возьми.

Киса слушается и нажимает на «ответить», ставит громкую связь и снова жадно целует Тасю.

— Алло, Кис, ты не обижайся на Серафиму, она же не хотела грубить и типа того, возвращайся, куда пропал... — затараторил Гендос, почему-то чувствовавший себя виноватым.

И Ваня наверное послал бы его, если бы не то, что теперь обиды на Серафим, Гендосов, Рит стоят на самом последнем месте, что его волнует. Как и все остальное, вообще-то. Сейчас для него есть только Васька.

Кислов отводит губы от Таси только для того, чтобы сказать другу:

— Гендос, не шурши, мы скоро будем.

——————

Главы писать мне проще, чем постскриптум. Но тем не менее.

Посвящается каждому из вас, Дорогие Читатели, кто был со мной и переживал вместе с героями их горе и радости. Благодарна вам за каждый комментарий, за каждый отзыв и каждую кнопку «нравится». Без вас я бы по привычке забросила все на полпути и жалела бы, что мне не хватило сил и уверенности в том, чтобы дорассказать историю Таси и Вани.

И надеюсь, что она подарила вам приятные эмоции. До встречи в новых историях🤍

https://t.me/smallstormm