Глава 32

— Как тебя зовут?

Сил раскладывать свой скудный набор вещей в маленький шкафчик не было. В детский лагерь и то разрешали привозить больше. Две книги, любимая кружка, расческа и маленький рюкзак с одеждой. Будто лишняя косметичка сильно помешает реабилитации.

Металлическая кровать напротив, у стены, неприятно скрипнула, когда белесая, с будто выжженными дешевым аммиачным осветлителем волосами девушка сложила ноги по-турецки. Даже ляжки у неё изрисованы разноцветными партаками. Как она договорилась с самой собой, чтобы тату-машинка не коснулась ее бледного лица?

— Игнорить — очень грубо, — у соседки-разукрашки был как назло очень мягкий голос. С такой общаться совсем не хотелось. — Мы как-никак будем жить вместе, кто знает, сколько? Может пару месяцев или пару лет?

— Я здесь ненадолго, — Таисия села на свой голый матрас спиной к блондинке, бессмысленно перекладывая свои помятые футболки с места на место. Старалась не обращать внимания на то, как трясутся ее пальцы. Когда уже станет легче? Они обещали, что скоро. Когда же настанет это «скоро»?

— Все так говорят. Вот эта девочка, которая спит около тебя, — соседка кивнула на идеально застеленную кровать, — здесь десятый месяц. Я — шестой. Один мальчик вообще два с половиной года тут валялся. Но он все равно порезал вены, когда вышел.

Тасю передернуло от страха и равнодушия девушки. Она испуганно обернулась на неё через плечо.

— Так как тебя зовут? — разукрашка же, будто не понимая ее чувств, легко улыбалась и дрыгала коленками, царапая их своими тонкими длинными пальцами, на каждом из которых были набиты какие-то руны.

— Аня, — неохотно ответила и тут же отвернулась. Ее родителям очень понравилось, что здесь сохраняется анонимность для пациентов — можно назвать любое имя, и информация о настоящей личности так и останется конфиденциальной.

Нужно как-то сбежать из комнаты, например, сказать, что пошла на экскурсию по зданию.

— А мне больше нравится имя Таисия.

Аристова почувствовала, как от неожиданности сердце стукнуло прямо в ребра. Но ещё больше унижаться не хотела, поэтому напряженно смотрела в пол, игнорируя то, как жжет спину от взгляда пугающей девушки.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Пока ты была в отключке, я нашла тебя по лицу в соцсетях, — Таисия возмущенно развернулась к ней всем телом. Ну, она точно больная. Правильно папа говорил: нормальные люди не будут изрисовывать все тело татуировками. А эта ещё и сталкерит. И пустых дырок от пирсингов у неё полно. — Не обижайся, мне тут скучно, это единственное развлечение с новенькими. Аней звали девчонку, которая тебя накачала таблами?

Тася нахмурилась и, не выдержав такого пронзительно-нездорового взгляда голубых глаз, отвернулась к окну. Территория была красивой. Почти как в санатории: поля ярко-зеленого газона, ровными рядочками высаженные невысокие туи, большая деревянная беседка с развешанными на ней самодельными бумажными оригами. Скорее всего, творчество реабилитантов.

— Нет... — неуверенно.

Соседка махнула своими длинными выжженными волосами и нервно зачесала нос. Вряд ли у неё насморк. Ну, точно запойная наркоша.

— Да ладно, можешь не стесняться, это и так очевидно. Каждый второй тут так обзывается. В соседней палате лежит девчонка, которую зовут Паша. Я думаю, что людям так проще переживать ребу. Они таким образом ассоциируют себя со своими обидчиками, с теми, кто, как они считают, виноваты в том, что они стали наркоманами. Как будто это кого-то другого пичкают седативными и ставят капельницы, а не им самим.

Тася вцепилась в свои штаны и робко глянула на блондинку. Она почему-то стала менее отвратительна для Таси.

— А тебя как зовут?

— Серафима. Это не анонимное имя, настоящее. Мне нечего скрывать.

— А кого ты считаешь виноватым в том, что ты сторчалась? — прозвучало грубо, но Серафима совсем не обиделась. Откуда-то вытащила кисточку для рисования и, облизнув ее волоски, начала выводить что-то на запястье. Может, она ненормальная?

— Со мной всё намного проще. Я могу обвинять свою биполярку, спасибо психиатрам. Даже выдумывать ничего не приходится.

Ну, точно ненормальная.

— Тебе типа голоса в голове говорят нюхать? — Таисия зло усмехнулась, и блондинка тоже засмеялась.

— Не, никаких голосов нет. Хотя в семь лет мне хотели поставить шизофрению, но мама затаскала по врачам, пичкала меня всем подряд. В итоге — просто биполярное аффективное расстройство. В манию хочу употреблять, потому что мне очень хорошо, а в депрессию — потому что мне очень плохо. Удобно, да?

Пока Серафима рисовала невидимые узоры на своём теле, каждый раз слюнями обмакивая кисть, Тася внимательно и довольно некрасиво разглядывала ее. Что-то отдаленное в ней казалось знакомым. Ещё и имя такое редкое. Как будто...

— Ты случаем не из Коктебеля?

Серафима подняла на неё свои светлые глаза, и белоснежные брови весело прыгнули.

— Папа-прокурор уже пробил меня?

Блять, ещё и про отца вынюхала...

Таисия не по-доброму сжала потрескавшиеся губы, одним взглядом говоря: «не смей». Что не сметь, сама не могла сказать.

Серафима снова улыбнулась и положила кисть за ухо.

— Да ладно, не бойся. Все секреты, которые попадают мне в уши, остаются в стенах палаты. Точнее в радиусе моей кровати. У меня нет интереса уничтожать репутацию такого высокого человека, как твой папочка. И как бы это смешно не было, несмотря на мои попытки суицида, мне всё-таки хочется жить. А чего стоит прокурору стереть простую наркоманку с лица Земли за ее длинный язык?

— Мой папа прокурор, а не бандос. — Извини, Таисия, но иногда это синонимы. Ладно, не обижайся на меня. Ты куришь?

Серафима вскочила с кровати, судя по звуку ломая все ржавые пружины в советской кровати, и зашарилась в своей тумбочке. По ее резким и взбудораженным движениям было понятно — сейчас она в маниакальной фазе.

— Бросила, — но как вспомнила горький вкус на языке от табака, захотелось закурить. 

— Что-то мне подсказывает, что это должно звучать в настоящем времени, — Серафима откуда-то откопала две сигареты и коробок спичек. — Ладно, пошли, хотя бы постоишь рядом.

Идти куда-либо с этой ненормальной совсем не хотелось, мало ли, вдруг ей что-то причудится, и она заколет Тасю этой кисточкой до смерти? Но желание, чтобы ноги подкосились от табака в лёгких, было сильнее.

— А здесь можно курить? — спросила, уже вставая с кровати и идя за психбольной соседкой.

— Не пойман — не вор. Главное потом руки помыть несколько раз и одежду проветрить. И накинь что-нибудь на голову, чтобы волосы не провонялись.

***

За месяц до

Рита пришла ровно через час, как и обещала. Наверное, таймер ставила или под дверью в подъезде сидела. Выглядела так, будто кто-то умер. Скорее будто умер сам Ваня. Но он тогда этого не понял.

До последней отведенной им с Васькой минуты сидел на ее кровати, гладил волосы и старался выровнять ее беспокойный сон. Какие демоны ей снились, он не знал, но очень хотел влезть в ее сознание и перерезать всем этим тварям горло, чтобы дать его Таисии, наконец, выспаться. Она поджала под себя запястья, закрылась от него плечами, как полудохлыми потрепанными крыльями, и нервно моргала закрытыми веками. Киса целовал ее плечо и улыбался.

— Спасибо, что простила меня. Я больше никогда не заставлю тебя плакать. Со мной ты будешь только улыбаться.

Она не слышала, наверное, ей снились чертята с Ваниным голосом.

— Она спит. Напишешь, пожалуйста, когда она проснётся, — шепотом просил Риту, обуваясь в прихожей. Но она не встречалась с ним взглядом и молчала. — Ритуль? Все норм?

— Да-да, нормально, — лихорадочно.

— Напишешь? Хочу ее свозить на море развеяться или типа того.

— Кис, давай быстрее. Скоро Хэнк придёт.

— Кстати насчет Хэнка, я сам ему расскажу. Чтобы он не душнил на тебя, — Ваня поднялся с корточек и посмотрел на подругу сверху вниз — может хоть так найдёт подсказку ее странного поведения. Но ничего так и не понял.

— Что ты ему расскажешь? — Исаева, наконец, посмотрела на него, но голубые глаза были испуганы.

— Ну, что мы с Васькой сошлись. А то он включил старшего брата, типа только он весь такой защитничек. А щас я подключусь, Васька добро дала — простила меня.

Рита устало вздохнула и сжала свои плечи, будто в квартире стояла минусовая температура, а не уже летняя духота.

— Кис, иди домой.

И он пошёл, с лёгким сердцем, зная, что сейчас-то все станет хорошо. Вася вернется к жизни, а он ей в этом поможет. Они будут счастливы вместе, вдвоём. Ее отец оклемается, они отпразднуют последний звонок и выпускной, он будет успокаивать ее истерики из-за экзаменов, будет гордиться, когда она сдаст их на отлично, летом объедут все побережья Крыма, встретят все закаты, а осенью переедут в Питер, как она и хотела.

Но Рита не написала. Ни в этот вечер, ни в следующий. Ваня звонил и приезжал к дому Аристовых, почти ночевал на их лестничных пролетах и на их с Васькой балконе, но Васька ни разу не вышла к нему. У Риты всегда были какие-то отмазки — то Ася готовится к экзаменам, то уехала в больницу к отцу, то спит. Киса психовал, но ждал. Его Ваське нужно время, чтобы прийти в себя, окончательно заглушить обиду к нему. Ему было больно, что она не позволяла ему быть рядом, но ему оставалось лишь огрызаться с Аристовским водителем, когда тот говорил, чтобы Ваня перестал ходить к ним, и с Хэнком, который все еще всегда был ее телаком и тоже, как и Рита, не хотел тревожить Тасю присутствием Кисы. Видите ли, считают, что он на нее плохо влияет.

А потом Мел сказал, что Аристов вышел из комы. Всех узнает, говорит внятно. И Ваня точно знал, что Тася сейчас в больнице, у отца, поэтому сразу же погнал туда. Перед Виктором Анатольевичем Киса испытывал чувство вины, но оно не было сильнее желания увидеть Ваську и понимания того, что скорее всего его опять выгонят оттуда ссанными тряпками. Было похуй, главное — Васька.

Охранник в ту смену был другой, поэтому Кислов профессионально напиздел о какой-то там больной тете из кардиологического и пробрался в нужный блок. У палаты Аристова сидел какой-то мужик, видимо, сослуживец, и все те же знакомые лица.

— Кис, мне иногда кажется, что у тебя мозгов совсем нет. Нахрен ты сюда приперся? — Ритуля поднялась со скамейки и хрупкой защитой встала у двери, не позволяя другу натворить глупостей, о которых он точно сейчас думает.

— Васька там? — кивнул он на палату.

— Зачем пришел? — спросил Хэнк, полулёжа на сиденьях рядом с Мелом, смотря исподлобья. Расслаблен, но если Киса всё-таки рыпнется, точно подорвется и постарается раскрошить ему кости. Его друг в последнее время пристрастился к этому хобби — пиздить Кислова.

— А вы зачем приперлись? Вот и я по той же причине тут. Включили, блять, святош и не даете мне встретиться с ней, че мне ещё остается делать? Может вы вообще ей на мозги капаете насчёт меня? Поэтому она до сих пор меня не разблочила? — Киса знал, что покой больниц не стоит нарушать, но и не срываться на крики не мог. Он так сильно злился на всех них, что они оградили его, считают за конченного психа, рушащего все на своем пути. Он устал беситься, и вот-вот сорвется. Только Васька его останавливала. Ей точно не понравится, если он опять поведёт себя жестоко.

Мужик с прокуратуры не вмешивался в подростковую драму, но косо поглядывал на Кислова, говоря по телефону.

— Успокойся. Не ори, — Хенкин выпрямился, предупреждающе уперев локти в колени.

— Иди нахуй, — рыкнул Киса и проскользнул сквозь Исаеву, не успевшую ничего понять. Она ухватилась за его футболку, но Ваня уже открыл дверь палаты.

— Что происходит? — медсестра, стоящая у входа, испугано обернулась на непрошеного гостя и тут же узнала: — А-а, опять ты, ненормальный. Мне опять охрану вызвать? Вон из палаты, окаянный!

В четыре руки Рита и Хэнк выволакивали Кису в коридор, пока он оглядывал палату и не находил Тасю. Только Альмира, сидевшая на краю койки, и Виктор Анатольевич, выглядевший непривычно хуёво. Он всегда вселял под кожу страх своим суровым взглядом и тяжестями трех больших звездочек на погонах, но сейчас он был просто больным пациентом с бледной кожей и катетерами в венах.

— Пусть зайдет, — сказал Аристов, и голос его не потерял властности.

Альмира сжала ладонь мужа, прося не нервничать, но Виктор едва заметно кивнул ей в сторону выхода. Спорить с ним никто не хотел, и Хэнк выпустил друга из захвата. Киса унизительно влетел в палату, по инерции споткнувшись о порог, и едва не упал. Мама Таси осуждающе глянула на него, когда проходила мимо, и у Вани вырвалось:

— Простите меня, теть Альмир, — на удивление, очень даже искренне.

В небольшой светлой комнатке, пропахнувшей химозными лекарствами, они остались одни. Ваня и Виктор Анатольевич. Кислов не стал приближаться к койке и остался стоять в паре метров. На Аристова не глядел, смотря себе под ноги. Неужели его прям здесь и сейчас повяжут? Мужик из коридора ворвется в палату и отточенным движением накинет наручники на его запястья и, заломив, поведёт к бобику?

— Я всего этого не хотел, — глупо оправдался парень, и Виктор Анатольевич хрипло хмыкнул.

— Ещё бы ты этого хотел. Но эти торчки в один голос называют твое имя. Схема знакомая — все свалить на одного, более-менее чистого. Но это никак тебя не оправдывает. Ты сам к ним пришел, тебя никто не тянул.

— Да я знаю, я же не отрицаю... — недовольно буркнул, пиная отклеивающийся линолеум под ногами.

— Ты бы не отрицал на следствии, а потом и в суде, если бы я все-таки кони двинул, — повысил голос, и Кисе вдруг снова померещился тот самый жёсткий полковник в кителе с гербом на стене за спиной. — За те статьи, которые сейчас вменяют твоим друзьям, не дают меньше 9 лет, ты это понимаешь?

— Они не друзья...

— Замолчи и слушай, — отрезал Виктор Анатольевич, кидая на прикроватный столик подписанные им документы. — Сразу видно — без отца рос. Много позволяешь себе.

Ваня зло посмотрел на Аристова, но послушно заткнулся. Как-никак от него сейчас зависит судьба Кисы. По-хорошему он вообще должен ему сейчас ноги целовать, что ещё не отъехал на зону. Поэтому молчание Кислова — высшая степень уважения.

— Сигарета есть? — вдруг спросил мужчина, и Ваня удивленно кивнул. Это типа последнее желание перед смертным одром? Даже у приговоренных к смерти есть право выбрать свой последний ужин, а Кисе только закурить напоследок дадут?

Виктор медленно поднялся с койки, скрывая от пацана гримасу боли, потянул за собой капельницу на колесиках и облокотился о подоконник, открывая окно нараспашку. Киса неуверенно подошёл ближе, протягивая пачку и зажигалку. Когда стойка для капельницы опасно пошатнулась от движений мужчины, Ваня подорвался и помог стабилизировать ее.

— Неплохие сигареты, — прокомментировал Аристов, зажигая кончик огнем. Сделал глубокую затяжку и в удовольствии закрыл глаза. Наверное, это такой кайф — курить после долгой отключки, после которой можно было и не выжить. Киса бы тоже первым делом накурился.

— Осторожно, тут это, — парень кивнул на потолок, на котором белый глаз датчика дыма внимательно следил за нарушителями правил противопожарной безопасности.

Аристов понимающе кивнул и, как школьник, аккуратно струйкой выдул дым в окно.

— Че стесняешься, закури тоже, — и кинул ему в руки пачку. Ваня снова послушался. Когда он ещё покурит с прокурором в больничке? — Дочка моя тоже, оказывается, начала травиться этим.

— Таисия не курит, она так, балуется, как все, — защищал Киса, сжимая в зубах сигарету.

— Уже не балуется. Плохо ты ее узнал, Кислов, — хмыкнул мужчина, и Ваня заметил, как сильно его глаза были похожи на Васькины. Только у неё они более вытянуты и в последнее время по-грустному прикрыты, будто вся тяжесть прожитого за последние месяцы сконцентрировалась на ее веках. И все равно самая красивая.

— Не хочу оправдываться, но я ей запрещал курить. Ну, пытался, — глупо вставил Киса, сам за себя чувствуя стыд.

— А ей хрен что запретишь, да? — улыбнулся сухими губами Виктор Анатольевич, и Ваня не смог не улыбнуться в ответ. Они с ним сходятся только в одном — оба любят Тасю, как ненормальные.

— Это точно. Сделает вид, что слушает, а потом сделает по-своему.

— Вся в мать.

Они ещё некоторое время молча курили в одно окно, не замечая присутствия друг друга, думая каждый о своем. В коридоре, наверное, уже готовят носилки для Кисы, так сказать, в последний путь, на цокольный этаж больнички, прямиком в морг. А они просто курят.

— Когда я вышел из комы, дочь поплакалась у меня на руках ровно минуту. А потом начала просить, чтобы я тебя не трогал, — Аристов кинул бычок в окно и серьезно посмотрел на парня напротив. Ваня внутри разрыдался от того, как сильно любит его храбрую  Ваську, но перед ее отцом держался ровно и тоже кинул сигарету вниз.

— Я не просил ее.

— Да я понял. Не знаю почему, но моя дочь любит тебя.

— А я люблю ее.

Аристов нечитаемым взглядом Кисиных любимых глаз посмотрел на него, будто пытался понять, врет ли Ваня? И ответ очевидно ему не понравился. Ему было бы проще, если бы он был положительным.

— Честно, первым делом я хотел тебя засунуть в клетку с этими ублюдками, — Ваня тяжело проглотил слюну, но в горле все ещё было неприятно сухо. — Но дочка это сразу поняла. Она плакала и долго умоляла, чтобы я не дал тебе сгнить в тюрьме. Ты должен на неё молиться.

«Я уже. Каждую ночь».

— Но отношений у вас не будет.

Кислов уже набрал воздуха в прокуренные лёгкие, но Виктор Анатольевич заткнул:

— Не перебивай и слушай молча, — Аристов, цепляясь сильными мужскими руками за подоконник, держал себя навесу и хмурился. Было удивительно, как он вообще так легко поднялся на ноги спустя несколько часов после многодневной комы. Наверное, так же, как Альмира смогла бросить наркоту. Аристовы — сверхлюди. — Я вижу, что между вами произошло что-то ещё, но влезать и знать не хочу. Знаю, что просто так она бы от тебя добровольно не отказалась. Она тебя не простила и пока не может простить. Скрывать не буду, я рад. Я слишком ее люблю, чтобы отдавать в руки наркомана.

Руки Кисы затряслись, а ребра будто воткнулись внутрь, когда он выдохнул весь воздух из тела и задержал дыхание. В детстве это помогало не заплакать, когда дрался с пацанами постарше и получал по почкам слишком много. Но взрослые слёзы по-видимому более упёртые и тяжелые, чем детские, потому что Ване пришлось двумя пальцами выжимать глаза, чтобы слёзы больше не стояли белой пеленой перед взором. Такой он жалкий, стоит перед отцом Васьки и сопли наматывает на кулак. Тошниловка.

— А в чьи руки отдадите? В ментовские, в Хенкиновские? — с глубокой обидой, обжигающей горло, спросил Киса и зло улыбнулся. А слёзы все текли.

Аристов строго посмотрел на него, но ничего на эту ересь не ответил.

— Тебе 18 в июне?

Кислов подозрительно вперился заплаканным взглядом и медленно кивнул.

— Измазан ты по самые пятки. Отмыть тебя надо. Не хочу этого делать, но дочери пообещал, — он тяжело вздохнул. — Сразу после выпускного идёшь в армию. Призыв в середине июля. Договорюсь, чтобы распределили в секретную часть. Тебя с такой службой с руками и ногами заберут, ещё спасибо скажешь.

— Вы че, ещё не очухались до конца? — хмыкнул Ваня, но испуганно сделал шаг назад. Че он вообще несет?

— Нет, если ты хочешь отъехать со своими друзьями на зону, то пожалуйста. Мне намного проще попросить кого надо, чтобы тебе мозги вправили там, а не в армии. Выбор за тобой.

Парень ещё несколько секунд всматривался в уставшие зеленые глаза, а потом пулей вылетел из душной палаты, слыша вслед: «к Таисии не подходи!».

***

— Не надо было тебе на него набрасываться.

— Он меня давно раздражал. Тупой мажор. Все никак не поймёт, что на ребе всем похуй, сколько бабла у твоего отца. Мы все тут травмированы, но это не значит, что нужно вести себя, как конченное мудачье. А то, что он тебя начал гасить, стало просто удобным поводом, чтобы доказать ему, что он тут — никто.

Таисия улыбнулась, разглядывая плакат о вреде наркотиков, сидя на полу коридора. От безделья она уже несколько раз обошла все здание рехаба, но то, что эта железная дверь, на которую она сейчас облокачивается — «штрафной изолятор» для буйных больных, узнала только вчера.

— Но кусать его за ухо — слишком жестоко. Ты почти оторвала ему его.

— Жаль, что не оторвала. Может одно ухо отвлекло бы людей от его мерзотной натуры и прыщей, — голос Симы за тяжелой совковой дверью было слышно с трудом, но Тася услышала в нем ухмылку.

— Тебе там не скучно?

— Не, наоборот. Мысли как-то на место встают. Впервые за долгие годы.

— Но это все равно не повод кусать всех подряд и попадать в шизо каждую неделю, — засмеялась Аристова, прижимая колени к груди.

— Просто скажи, что тебе без меня скучно.

— Курить в одиночку немного грустно.

Теория о том, что если долгое время находиться с человеком наедине в одном пространстве, неизбежно начнешь испытывать к нему тёплые чувства, оказалась правдивой. Иначе Тася для себя не могла это оправдать. В первый день ей хотелось оторвать длинные волосы Серафимы или запихать в рот кляп, когда ночью она чавкала в палате санкционкой — мармеладом. В лечебнице строгие правила, а Симе как-то удавалось доставать почти все, что захочет она или Тася. На этом и построились их взаимоотношения.

Сначала она не доверяла этой белобрысой, перед сном всегда долго ворочалась и поглядывала на соседнюю кровать, вдруг у этой ненормальной запрятан нож под матрасом, и она набросится на Аристову, пока та спит? Но взбалмошное поведение Серафимы чудесным образом отвлекало Тасю от темных мыслей. То она вырубит весь свет в клинике, когда у них было очередное занятие, то вместо ласковой мелодии будильника поставит Рамштайн, басы которого прокатываются по всем этажам рехаба. И она очень напоминала Ритку.

Они долго друг к другу притирались. Точнее сказать, Тася долго привыкала к тараканам, жукам и змеям в голове соседки, Симе-то на все наплевать с крыши рехаба. Но она была искренняя с ней. То подложит ей свой кусочек масла на завтрак, то застелет за Тасю постель. И никогда не жадничала сигаретами. А потом и вовсе посчитала, что обязана всегда и везде защищать Аристову, одной Симе известно, от чего именно. Она отмахивала кого-то невидимого над головой Таси, огрызалась с врачами, когда те жаловались на то, что Таисия не хочет пить антидепрессанты. У них была странная, но такая необходимая сейчас Тасе связь.

— Он хотя бы красивый? — спрашивала Сима, свешивая ноги с балкончика и растягивая руки на наружном блоке кондиционера.

— Это типа изменит всю ситуацию? — низким голосом ответила вопросом на вопрос Тася, выдыхая дым и передавая почти выкуренную сигарету Симе.

— Это просто мой личный интерес. Не отбирали бы у нас всех телефоны, нашли бы его в инсте, — задумчиво посмотрела на ночное небо и резко подпрыгнула, в который раз пугая Тасю своими перепадами настроения: — Может мне достать какой-нибудь телефон? Андроид сенсорный, главное чтоб с интернетом был. Что думаешь?

— Думаю, если его найдут, нас обеих выпрут отсюда поджопниками. Хреновая идея.

Серафима погрустнела и докурила сигарету в две затяжки.

— А вообще будь он хоть Маколеем Калкиным, это с него не снимает ответственности за его стремный абьюз.

— Господи, Калкин? Ты издеваешься? — Таисия съежилась и растерла по ляжкам воняющие табаком ладони.

— Он же секси, ты чего?

— У тебя ужасный вкус на мужчин.

— А у самой? — рассмеялась Сима, и Тася захлопнула ей рот ладонью. После отбоя «надзиратели» будто даже не моргают — не дай Боже услышат их разговоры и найдут их курящими на балконе. Серафима отдернула руку и резко выкинула: — Таисия, он манипулятор, который катал тебя на качелях, мучал тебя. Ты достойна лучшего!

Она это знала, поэтому и ушла. Но сердцу попробуй докажи. Если оно с тобой не согласно — может просто остановиться назло.

— Но мне с ним хорошо. Было.

— С опасным всегда безопасно.

Белобрысая резко вскакивает на ноги и перекидывает одну через хлипкие перила, свешиваясь над третьим этажом клиники. Тася подпрыгивает за ней и хватает за футболку.

— Сим, давай ты сядешь обратно. Это опасно.

— Такая ты милая, Таисия. Заботливая, — она оперлась о плечо Таси, но с перил не слезла. — Обо мне так никто не переживал. Мама лишь думала о том, чем бы ещё меня напичкать, чтобы я уже успокоилась и стала нормальным ребёнком, а папе в принципе было плевать, даже если бы я в депрессивном эпизоде перерезала бы себе горло. Его больше интересовало пиво и другие женщины на работе.

Она говорила об этом так легко, без единой эмоции, тянула уголки губ вверх и подставляла ночному летнему ветру свое чистое лицо. Самый странный человек в жизни Таси.

— Жаль, что я гетеро, а ты убиваешься по своему торчку. Так бы я уже давно женила тебя на себе, — Сима шутливо чмокнула руку Таси и снова резко перевела тему: — Кстати, ты видела, у меня есть татуха, которая в темноте светится!

Опустила футболку на плече, и на Тасю вылупились два больших лягушачьих глаза.

— Только ее под ультрафиолетом надо смотреть. Когда я пела в клубе, всегда надевала топы без бретелек. Мне даже погоняло дали «Фрог».

— Это очень мило, но давай ты всё-таки залезешь обратно, — Аристова потянула умалишенную на себя, и Сима повиновалась.

— Посмотри, как у меня футболка летает! На выпускном у меня было красивое платье со шлейфом. Наверное, оно бы сейчас на мне висело — кожа да кости. А у тебя какое платье на выпускном было?

— Никакого. Я была только на последнем звонке, — грустно ответила Тася, вспоминая те тяжелые дни.

— Почему?

— Мне было плохо. И родители боялись, что я снова буду принимать. Но я и так принимала, в одном доме с ними.

— Так твой папа же был в коме?

— Да. Но очнулся за пару дней до последнего звонка. Сказал: «думаешь, я бы пропустил этот день?», — улыбнулась, и Сима прилегла на ее плечо, прижимаясь к теплому телу соседки. — Я и туда пришла с трудом. Еле станцевала вальс, хорошо хоть, Боря меня поддержал. А когда после завуч подошла ко мне и сказала что-то типа: «я же говорила, что из-за них ты превратишься в такого же маргинала», я снова сорвалась. Поэтому никаких мне выпускных.

— Давай сделаем вуду на эту училку?

— Давай уже ляжем спать, Сим.

***

За месяц до

Она пропала. Стерлась отовсюду. Ее не стало.

Киса испуганно бродил по городу, обходил все места, где она могла быть. Ее не было ни дома, ни на базе, ни у Хэнка, ни у Ритки, ни в больнице у отца. Она исчезла, будто ее никогда и не существовало. Может она вообще была им придумана? Не могла же идеальная Тася по-настоящему быть сделана из крови и мяса, по ее венам не могла течь обычная кровь, ее глаза не могли быть человеческими. Тогда почему он ни разу не видел на ее спине шрамы от крыльев?

Он был потерян. У него отобрали очень важное, то, без чего, как оказалось, ему сложно существовать.

Теперь он начал понимать выражение «выть волком», потому что волки хотя бы знали, как изливать свою боль. Ваня же не мог выйти на их общий балкон и взвыть, его бы тут же повязали и увезли в психушку.

Но куда она могла пропасть?

Он ломился в квартиру Риты среди ночи. Она выходила, заспанная и злая, как собака, но ничего не рассказывала. Будто ей рот заколдовали заклинанием «не говори Кисе, где она, или сдохнешь». Он кричал на Риту, бил подъездные стены, что хрупкая штукатурка рассыпалась по полу, потом умолял, извинялся, плакал, и снова орал.

— Пожалуйста, скажи ей, что я не могу без неё, что она — самое важное и самое нужное. Скажи, пожалуйста.

Исаева была в шоке, но выслушивала все, что в нем засело, и выпроваживала домой.

— Если вдруг встретишь мою девчонку, передай ей, что я скучаю.

Он нашёл в своей осенней куртке бумажку с поцелуем с ее помадой.

— Ты был хорошим опытом для неё, — говорил Гена.

— Она была всем, неужели вы все не понимаете, блять?!

И тогда больше всего не повезло именно Гендосу — на базе он отвернулся всего на минуту, и Киса выкрал у него ключи от машины и уехал в Феодосию. Запомнил дорогу к дому ее бабушки и дедушки, и уже спустя 20 минут колотил по воротам и звал ее. Там ее тоже не оказалось. Ее дед, профессор и уважаемый мужчина, совсем не по-профессорски вышел на улицу с охотничьим ружьем, прогоняя больного с его территории.

На детской площадке он однажды встретил Ульяну. Она выпустила ручку из Альмириной и побежала к нему, чуть не споткнувшись, пока не упала в его объятия.

— Киса, где ты был все это время? Я скучала! — Ульяна обнимала его крепко-крепко, и Ваня надеялся, что совсем недавно она так же обнимала свою сестру. Может ее тепло сохранилось и сейчас передастся ему?

— Я тоже скучал, гном, — он провел рукой по ее косичкам, представляя, как она их заплетала своими холодными нежными руками.

— Где ты был? — не успокаивалась Ульяна, и Киса заметил боковым зрением, как Альмира спешила к дочери. У него совсем мало времени.

— Я искал твою сестренку. Не могу ее найти, ты знаешь, где она? Скажи, пожалуйста, — он улыбался самой мягкой улыбкой, чтобы девочка ему доверилась.

— Тася? Тася отдыхает, она...

— Улечка, ну нельзя же так через дорогу перебегать! А если бы машина? — Альмира взяла за руку малышку и мягко ее оторвала от парня.

— Здравствуйте, теть Альмир.

— Привет, Вань, — она даже не подняла глаза на него.

— Как вы?

— Все в порядке. Пережили, слава богу, — женщина поправила светлую челочку Ульяны, которая все еще не отпускала руку Вани.

— Как Таисия? — спросил в надежде, что они проговорятся, хотя бы намекнут, сами того не понимая, на ее местоположение. Или хотя бы скажут, что она — не выдумка Кисы!

— Не приезжай больше в Феодосию к нашим родителям, пожалуйста. Ты тогда сильно напугал их, — зря надеялся. Она все еще осталась жить в его мыслях, никак не выбиралась наружу.

— Меня тоже немного напугало ружье, — хмыкнул Киса, сжимая маленькую ручку. Ульяна положила голову ему на живот и посмотрела снизу вверх оленьими глазками.

— Прости, — лишь сказала Альмира и развернулась. — Улечка, пошли, скоро дождь начнется, посмотри, какие тучи.

— Пока, Киса! — улыбнулась своей частично беззубой улыбкой и выпустила его руку, отрезая последнюю ниточку надежды.

Но она все же нашлась. На несколько минут, в нескольких десятках метров от него. В коричневом форменном сарафане и с красивым белым фартуком. Она танцевала с Хэнком вальс, часто забывая движения, но Хенкин ей что-то постоянно говорил, и она вяло улыбалась. Наступала ему на кроссовки, но он аккуратно ее исправлял. Возможно со стороны это и не заметно, но Ваня видел все, потому что смотрел только на неё. Уставшая, потухшая, но все равно самая красивая.

Ваня пытался прорваться сквозь толпу, стоящую на входе в актовый зал, но из этой толпы вышел ее отец. Киса пытался его уговорить, хотел проскочить, но одно напоминание о тюрьме из уст Аристова — и Ваня, психуя и крича, выбежал из школы. Он хотя бы ее увидел. Но она не увидела его — смотрела только на Хэнка.

***

Гена впервые приехал к ней в рехаб. Обнимал ее с любовью, но смотрел на неё разочарованно, будто на сестру, которая не оправдала надежд брата. Тасе было от этого больно, она прятала руки в рукавах кофты, но улыбалась.

— У меня для тебя сюрприз.

Обернулась назад, нашла кого-то глазами и махнула. Белоснежная фея с раскрашенными коленками и руками босиком подлетела к ребятам, совсем не обращая внимания на притихшего Гену.

— Сима, ты уже знаешь моих друзей, а Гену вот ещё не видела.

— Я Серафима, — ее светлые волосы сегодня были убраны в косы, которые ей в тихий час заплела Тася.

— Я знаю, — негромко сказал Зуев, не отрывая взгляда от ее глаз. Таисия была права, это была та самая Серафима, о которой Гена говорил с болью и любовью. И она поверила, что только ей он мог посвящать стихи Маяковского в девятом классе.

— Что, тоже пробиваешь незнакомых людей по соцсетям? — Сима улыбалась, но на Гене почти не останавливала свой резвый взгляд. Разглядывала кого-то вдалеке, где люди копошились в огороде, и резко упорхнула, как бабочка, хлопая крылышками и оставляя Зуева наедине со своими многолетними чувствами.

— Я же говорил. Она меня даже не помнит.

— Не узнаю тебя, Геночка. Другую ты бы уже облизал красивыми словами с ног до ушей. Оставишь все, как есть?

— Она такая же, как тогда, — завороженно проговорил он, наблюдая, как Сима голыми ступнями ходит между грядок и нюхает листья помидора.

— Ген, иди уже, чего мнешься, как девственник, — хмыкнула подошедшая Рита позади и хлопнула друга по спине.

— Не будешь потом ей волосы выдирать из ревности? — вдруг проснулся от влюблённого сна Зуев и пошло улыбнулся.

— О нет, я ей руку пожму, что, наконец, отвела тебя от меня. Давай-давай, ушами не хлопай!

Гена ещё потоптался на месте, поглядывая на Серафиму, и вдруг снял с себя кроссовки.

— Любовь творит чудеса, так ведь говорят? — ошарашено качала головой Рита, смотря другу вслед. — Пошли вон на ту лавочку, пока ваши больные до нее не добрались.

— Я вообще-то тоже больная.

— Нет, ты всегда у нас была исключением.

Уточки в пруду назойливо плыли за мамой-уткой, которая будто устала от их постоянного присутствия и материнства. Рита достала из кармана пакет с овсом и кинула немного деткам в воду.

— Ты в этот раз подготовилась, — подметила Тася, садясь на скамью с ногами. Раскидистый орешник не спасал от лучей, и бледной кожи касалось дневное солнце.

— Конечно, после того, как получила от ваших вожатых. Кто же знал, что уткам нельзя чёрный хлеб?

— Вожатых, — улыбнулась Таисия. — Это не детский лагерь.

— А ты думай, что именно лагерь, тебе будет легче, — Рита повернулась всем корпусом к Тасе и взяла ее руку в свои. — Как у тебя дела?

— Я на 8 шаге, можешь мной гордиться. «Мы составили список всех тех людей, кому мы причинили вред и преисполнились желанием возместить им всем ущерб». Ты в списке пятая.

— Не знаю, хорошо это или плохо, но мне никакой ущерб возмещать не нужно. Я тебя люблю и всё то, что делала для тебя — это всё шло от любви, — Исаева поцеловала подругу в щеку и провела рукой по спутанным из-за ветра волосам. — Я тебе привезла маску для волос. Посмотри, какие непослушные, их надо срочно спасать.

— Наши «вожатые» вряд ли разрешат.

— Ну что они, настолько изверги, чтобы не запрещать следить за своей внешностью? У вас тут есть один молодой симпатичный, думаю, я смогу с ним договориться, — оскалилась Рита, и Тася обняла ее, чувствуя, как сильно скучала по кокетливости и легкости подруги.

— Если ты про Диму, то он бывший наркоман.

— Ну и что? Мне же с ним не детей крестить. Капелька флирта ещё никого не убила.

— Ну, ты будешь первой, у кого это получилось. После твоих чар люди могут полезть в петлю.

— Моя ты лиса! — Рита засмеялась и бросила ещё горсть овса. Особо смелые утята выбрались на сушу, поближе к волшебной леди, подающей еду.

— Как там родители? Ульянка?

— Все хорошо. Хэнк, кстати, слезно просил передать тебе «прости, что не приехал». Он сдает мед тесты для поступления. Сказал, что в следующий раз обязательно будет. А с твоими родителями только вчера виделись. Мы же дали, наконец, спектакль в ресторане твоей мамы. Было просто офигительно! — у Риты загорелись глаза. — Аншлаг, представляешь, мухе сесть некуда! Решили, что ещё парочку таких организуем. Там уже очередь из желающих выстроилась.

— Здорово. Жаль, что я не попала, я же обещала, — грустно улыбнулась Таисия, тоже забираясь в пакет рукой и подкидывая маме-утке.

— Там был видеограф, я тебе покажу видео! И прикинь, на постановке был какой-то не местный режиссер, он подошел ко мне после и рассыпался в восторгах, предложил мне попробовать себя в театральном вузе. Сказал, что может помочь с поступлением. Цитирую: «страна нуждается в таких прирожденных руководителях, чувствующих сцену и кадр».

— Я тобой горжусь, Ритуль, — Таисия снова обняла Исаеву, набирая в лёгкие ее ванильный аромат. Здесь, в рехабе, был запрет на духи, поэтому она наслаждалась приятными запахами каждый раз, когда ее навещала подруга. — Буду хвастаться, что знаю тебя с самого детства, когда буду сидеть в первых рядах на твоих премьерах.

— Ну смотри! Не дай бог опять ляжешь на ребу и пропустишь хоть один мой фильм!

Таисия улыбнулась.

— Что там насчёт тех уродов? Мама с папой всегда замолкают, когда я спрашиваю их.

— Суд через три недели. Их на следствии неплохо так помотало. Я фотки видела, одного вообще на коляске привезли в зал заседаний. Официальная версия: неудачно сходил в туалет, — прыснула блондинка. — А глаз заплывший, потому что об угол параши ударился.

— Так им и надо.

Они одновременно посмотрели вдаль, туда, где в огороде Серафима копошилась в почве голыми руками, а Гена придерживал ее длинные волосы, которые почти волочились по земле.

— Всё-таки я Гену так и не смогла понять. Думала, давно его просканировала, а он удивил. Не думала, что он с ума сходит по нефоршам-шизофреничкам.

— У Симы биполярное расстройство, — поправила Тася и тут же наткнулась на искусственно-недовольный взгляд Исаевой. — Не ревнуй.

Пока Рита говорила о чем-то отвлеченном, рассказывала о мире, который все ещё живет свою жизнь за забором клиники, Тася ушла в себя. Смотрела на уточек, возмущающихся тем, что мама их позвала домой, совсем как настоящие детки. Наблюдала за другими больными, которые так же гуляли со своими семьями, приехавшими в часы посещений. Царапала свою ранку на коленке, которая все никак не могла зажить, потому что постоянно расковыривалась ногтями, когда Тася тревожится.

— Спроси, — вдруг прервалась Рита.

— Что?

— Знаю, что ты сейчас думаешь о нем. Спроси, я знаю, что хочешь.

— Ты же мне все равно не ответишь, — положила подбородок на колени и прикрыла глаза. Под веками заиграли несмелые и бесцветные фигуры знакомых глаз. Давно они не захаживали к Тасе, с первого дня ее трезвости.

— Да, не отвечу. Потому что ты сама меня просила не говорить тебе ничего о нем. Даже если будешь умолять. Я обещания сдерживаю, Ась. Но ты хотя бы можешь выговориться. Или вас не учат на реабилитации отпускать людей?

— Учат. Он уже несколько раз посидел на «пустом стуле»* [техника психотерапии: человек разговаривает с вымышленным образом, сидящем на стуле, высказывает ему все то, что не может сказать вживую]. Но я все равно не могу избавиться от чувства вины.

— Из-за чего эта вина? — Рита прикрыла ладонью лицо, скрываясь от солнца, чтобы увидеть глаза Таси, потерянно прыгающие по каждому деревцу, по каждой макушке головы и каждому камушку в пруду. Не останавливалась ни на чем надолго и все так же царапала колено. Исаева отвела ее руку от раскровавленной раны и начала поглаживать каждый пальчик, каждый неровный ноготок без лака. Опять грызла.

— Я оставила его... наедине с проблемами, с зависимостью, — начала бегать глазами по лицу Риты, понимая, что она уже устала от этих разговоров, но никогда не затыкает ее, выслушивает, если Тасе это нужно. — Он ведь может довести себя. Может даже умереть...

— Ну, нет. Он не умрет, это точно. Слишком сильно любит себя, — Рита пригладила темные волосы Таси, провела рукой по бледной щеке, коснулась редкой россыпи бледных веснушек. — И ты бы ему не помогла, Ась. Наоборот, это он бы тебя загубил. Посмотри, где ты оказалась, и в том числе из-за него. Это бы ничем хорошим не закончилось.

— Нет, это не так, — несмело, тихо, но честно. — Ему становилось лучше, просто все навалилось... у нас бы получилось, если бы не всё вокруг.

Блондинка несогласно покачала головой и прижала подругу к себе. Пусть говорит, что хочет, она для того и приезжает по несколько раз в неделю, чтобы помочь Тасе не сойти с ума.

— Тебе ещё лечиться и лечиться. Не пропускай занятия с психологом, ладно?

На телефон Риты пришло сообщение, и она вывернулась из объятий, чтобы достать его из кармана джинсовки. Задумчиво постучала углом телефона по губам и, глубоко набрав воздуха для смелости, сказала в висок Аристовой:

— Сейчас будет сеанс не по расписанию, ты только на меня не злись. Думаю, тебе это нужно.

— Ты меня пугаешь, — нахмурилась и почувствовала, как Рита аккуратно встаёт с лавочки, косясь куда-то в сторону. Тася обернулась туда же, но ничего не увидела. — Рит?

Солнце слепило глаза, и силуэт, идущий к ним навстречу по гладко выстриженному газону, казался бесполым. Что-то длинное и бесформенное на плечах и такие же огромные легкие штаны. Только когда между ними было пару метров, Тася узнала эти темные кудри.

— Привет.

Рита окинула их взглядом и отошла на безопасное расстояние. Если и получит от Аристовой, то хотя бы не сейчас.

— Ты че здесь делаешь? — она опустила ноги на землю и подложила под ляжки ладони, наверное, ради безопасности. Не хотелось тоже попасть в шизо из-за того, что расцарапала лицо посетителю.

— Наверное, ты не хотела меня видеть, — Катя плотно сжала губы, и на щеках показались ямочки.

— Не наверное, а точно.

— Можно не так грубо...? — растерялась девчонка, пряча руки в задних карманах брюк. Давно Тася не видела ее не в мини и не в топах, из которых вываливается ее немаленькая грудь. Ещё бы в рясе приперлась, замаливать грехи у батюшки-Таисии.

— Нет, нельзя. Говори, че хотела, и вали.

— Ладно, — Катя присела на краешек лавочки, как можно дальше от злой бывшей подруги, и опасливо глянула на неё. — Я не знаю, как правильнее это сказать... и нужно ли тебе вообще это... — нарощенные ресницы затрепыхались, а ярко накрашенные брови встали домиком. — Я всегда хотела с тобой дружить, как только увидела на линейке в первом классе. Сначала ты дружила только с Хенкиным, и я пыталась как-то влиться в вашу компанию... я плохо помню детство, но я тогда сразу поняла, что вам никто лишний не нужен.

Тася отвернулась, слушая душевные терзания затылком. Но с теплотой вспоминала, как Боря всегда отдавал свою подачу в пионерболе ей, а Тася врала учителю, что на технике чтения Хенкин прочитал 40 слов в минуту, а не 20. Действительно, тогда они не видели никого вокруг, кроме друг друга.

— А потом он ушел в первую школу, и ты осталась одна. С тобой, конечно, все дружили, потому что ты интересная и умная, и мне так хотелось, чтобы моя лучшая подруга была такой, как ты... — древко скамьи скрипнуло, когда Катя обернулась на Тасю, чтобы посмотреть, смотрит ли она. Но она все так же игнорировала ее существование. — И я помню, как радовалась, когда на окружающем мире нас посадили вместе, и на уроке ты сказала, что тебе понравился мой пенал с Винкс, — Катя хмыкнула. — Я сразу же высыпала все свои фломастеры из него и подарила его тебе. Ты помнишь?

Снова молчание. Но Тася помнит. И помнит, как через год, когда они поругались, Катя изрисовала этот пенал чёрным маркером.

— И когда мы начали дружить, я не хотела, чтобы ты дружила с кем-то ещё. Я была дурой тогда, говорила тебе, будто Лиана сплетничает о тебе, чтобы ты с ней больше не общалась.

— Она не рассказывала никому, что моя мама была наркоманкой? — нарушила молчание Таисия, резко обернувшись к девушке. Катя испуганно выпучила свои и без того огромные глаза и отрицательно покачала головой. — Ты мне врала?

— Прости, Таись... я же говорю, дурой была.

— Пиздец, — снова отвернулась. — Я же ей потом мстила все годы.

— Знаю, но я не могла признаться, потому что ты бы тогда точно на меня обиделась и ушла к Лиане.

— И правильно сделала бы. 

— Я так сильно хотела, чтобы ты меня любила так же, как я тебя, — Катя шмыгнула, но Тася не повелась на манипуляцию. — Мне было так приятно, когда про нас говорили, что мы как сестренки... и я красила волосы, как у тебя, искала такие же балетки и юбки... сожгла все волосы, когда каждое утро выпрямляла их утюжком, чтобы они были такими же ровными и прямыми, как у тебя. И только в 8 классе поняла, что я хотела быть тобой.

Таисия поднялась с лавочки и опустилась на корточки у пруда. Утята испуганно отплыли к маме, в другой конец водоема, и жалостливо закрякали. Вдохнула запах водорослей, чтобы успокоиться. В последнее время антидепрессанты хреново справляются.

— Может быть, я завидовала тебе, когда ты приглашала меня к себе домой, и я видела, какая классная у тебя семья. Я хотела такого же друга, как Боря Хенкин, потому что из-за него тебя никто не обижал. А меня не боялись обидеть. Называли шлюхой и толстой, тупой. Потому что ты была почти отличницей, а я еле тянула на тройки. Но я всегда тебя по-настоящему любила, как самую близкую подругу. И боялась, что однажды ты уйдешь. Но так и случилось.

Тася подбирала с земли рассыпанную Ритой крупу и бросала уткам, но они больше не осмеливались подплывать ближе.

— Не делай виноватой меня, — грубо отрезала Аристова, слыша, как Катя тоже поднялась со скамейки. — Ты сама связалась с непонятными людьми, тусовалась с ребятами намного старше тебя. Во сколько лет ты потеряла девственность, в 13?

— Я это все понимаю, — заплакала Катя, и Таисия все же обернулась к ней. Она стояла в метре от неё и размазывала тоналку по всему лицу. Сейчас стала так похожа на ту, старую лучшую подругу, с которой зимой по выходным ходили на каток и проводили вместе все каникулы.

— Ну, и зачем ты мне все это рассказываешь сейчас?

— Я приехала, чтобы сказать, что... я не  специально тогда с Кисловым... Таисия зло хмыкнула, смотря исподлобья снизу вверх.

— А как? Случайно села на него, спустила трусы и терлась?

— Нет, я... — Катя неровно вдохнула, и слёзы слипли ее искусственные ресницы в острые лучики. — Мне тогда очень нужна была доза. И Косой предложил мне ее бесплатно, надо было только «поскакать на Кисе», как он сказал.

К горлу снова подкатила тошнота. Мерзость. Мерзость — Катя, Киса, Косой, эта конченная реба. Все мерзко.

— Надеюсь, ты хоть кайфанула.

— Я правда не хотела этого, Таись. Я не знала, что вы вместе. Я не хотела, чтобы ты подумала, что я, как шлюха, трахаюсь с чужими парнями, что я хотела вас с Кисловым рассорить.

— Именно так это и выглядело. Что ты именно шлюха.

Катя разревелась, пряча лицо за кудрями. Тася встретилась взглядом с Ритой, гуляющей по импровизированному садику в компании Димы. Она извиняюще улыбнулась ей и показала руками сердце. Аристова поднялась на ноги, запрокинула голову к солнцу и... отпустила.

— Ладно, Кать. Не вини себя. Мне было больно, но сейчас я пытаюсь наладить новую жизнь. И тебе советую бросить эту дрянь и мерзких людей рядом.

— Я уже, Таись, я чистая месяц, я перевелась в другой колледж, у меня даже парень появился, — затараторила кудрявая, подходя ближе и заглядывая в родные глаза.

— Я за тебя рада.

Рита вдалеке помахала ей баночкой с маской для волос и показала знак «окей», кивая на Диму. Договорилась всё-таки.

***

За месяц до

Все были удивлены, когда Киса сказал, что не будет отмечать своё восемнадцатилетие. Наверняка, ждали недельную попойку где-то в пригороде, закончившуюся расхераченной базой и мотиком. Но для Вани впервые 15 июня стало просто очередным днём без неё.

Мама слепила торт. Выпечка у неё всегда хреново получалась, но никто за столом не осмелился ей этого сказать. Хэнк, Рита и Мел молча давились своими кусками, плотно запивая чаем, а Гендос даже осмелился на вранье: «очень вкусно, теть Ларис, вам бы в кондитеры».

Вот такой самый долгожданный в жизни каждого подростка день рождения — невкусный сухой торт, одна свечка на нем и искренне загаданное Кисой желание: «верните мне Ваську».

Оно, конечно, не сбылось, но Вселенная все же услышала эхом, хоть и поняла по-своему. Когда все парни уже вышли в подъезд, Рита сделала вид, что закопошилась со шнурками на кедах, и вытащила из сумки какой-то сверток пергаментной бумаги.

— Это от Аськи. С днём рождения ещё раз, Кис. Люблю тебя, — чмокнула в щеку и закрыла за собой дверь.

Руки дрожали, когда он в ту же секунду начал распаковывать подарок, стараясь не порвать ненужную бумагу. Но наклейка с зелёным сердцем все же разорвала упаковку.

Потрепанная книга с заломанным корешком, перечитанная ею не один раз — «Страдания юного Вертера» Гёте. И все те же разноцветные стикеры, расклеенные по страницам.

———————

Делаем глубокий вдох и готовимся к эпилогуТгк: https://t.me/smallstormm