Глава 30

Почитай мне что-нибудь.

И прихожу я сюда не от нехуй делать, а потому что просто хочу. Мне тут спокойно.

Ты права, Таська, права, я больной, я... идиот конченный... но ты можешь мне помочь.

В машине Гены всегда становится как-то спокойнее. В этот раз, конечно, музыка играла на самом минимуме, из пыльных, открытых наполовину окон не издавалось почти никаких звуков улицы, будто все туристы разъехались по своим северным холодным городам, все местные спрятались в коробках квартир, натыканных друг на друга в пять серых этажей панелек. И даже чайки будто все сдохли, не слышно воя кукушек и голубей. Один только неровный, дырявый асфальт и поля сухой травы.

Я хочу, чтобы ты была первой девочкой, которая сядет на мой мотик.

Тебя вообще ни с кем сравнивать нельзя. Ты всех их на три-четыре головы выше.

Я не могу воспринимать никаких других, вижу, знаю и хочу только тебя. Я пытался, честно, я накуривался до бессознанки, но даже там ты. Ты везде, не даёшь мне воздуха, не даёшь забыться и забыть.

Кажется, они ехали к Тасе в квартиру. Она отвечала односложно, иногда лишь кивками головы на вопросы, есть ли кто-то дома, есть ли у неё ключи, или может она хочет поехать домой к Гене? Но Мел, спустившийся к черному выходу школы именно в тот момент, когда Тасю, придерживая, волокли по лестнице, справедливо отметил, что Аристов пришибет их всех, если они приведут Таисию домой. И Рита даже не ругалась, когда Егор сел в машину Гены сзади, рядом с Тасей.

Можно я приеду, Вась?

Я хотел, чтобы ты мне опять почитала. Я скучал по твоему голосу.

Потому что я хочу, чтобы ты была со мной, а не с ним.

Боря сидел на пассажирском и ни разу не обернулся к ней, уткнулся в окно. Она смотрела на его руки. В ночном сумраке казалось, будто его красивые, родные костяшки пальцев жрет такая знакомая чернота. Тася даже вздрогнула от страха, когда вспомнила, как это чёрное уже поглотило Кису и пыталось подобраться к ней. Значит ли это, что тогда, в гостевом доме, чернота лишь спряталась от глаз Таси где-то внутри, под кожей Вани? И сейчас выбралась наружу, дождавшись лучшего момента, чтобы сожрать его? А ведь на чёрной парте лежало его чёрное тело, в чёрном классе и в чёрной ночи.

Но слабый свет уличного фонаря окрасил чёрные пятна на руках Бори в бордовый. И Тася даже не испугалась вида крови.

Мой ангел-хранитель — это ты.

Искусство — это целоваться с тобой.

Я подожду тебя, когда ты будешь готова.

Подумала о том, что нужно, наверное, придумать легенду для родителей, почему ее нет дома, если вдруг кто-то из них решит прогуляться среди ночи до ее комнаты. Но никак не смогла развить эту мысль в голове, когда с помощью Риты сбросила обувь в прихожей и легла на диван в зале. Кто-то из парней раздвинул его, кто-то накидал подушек и совсем не предназначенных для укрывания тканей. Делать замечания или подсказывать им, где что лежит, у Таси тоже не было сил.

Ну хренушки тебе, Василёк. Я теперь никуда не денусь от тебя, попомни мои слова.

Ты должна завидовать моим глазам, что они сейчас могут видеть тебя.

Ты на меня похожа.

Неприятно высохших из-за слез щек снова коснулась влага, когда она повернулась набок и почувствовала горячее тепло девичьих рук сзади, прижимающих Тасю за ребра. Ее же руки совсем не слушались, чтобы вжаться в Риту в ответ. Поэтому Аристова была благодарна Хэнку за его чуткость, когда он, лежа лицом к ее лицу, стер ее тихую слезу и погладил тыльной стороной пальцев ее щеку.

У тебя самые красивые ноги, самые красивые коленки.

Мои глаза всегда только в тебя.

У меня от тебя мозги отъезжают, Вась. Только от тебя. Я думать не могу о том, чтобы ты была с кем-то другим. Только со мной.

Под веками ещё какое-то время вспыхивали огни прожитого вечера, чьи-то лица и тела. Ворох незнакомых голосов перебивали Гена и Мел, о чем-то спорившие и копошащиеся с дверным замком. Свет во всей квартире выключился, и чернота снова распустила когти. Ее не пугали ребята, лежащие около Таси, не останавливала Рита, обнявшая спину подруги. Чёрное будто даже хрипло засмеялось, царапая веки Таси и пуская в ранки черноту.

Ее ничто не остановит. Тася не сможет от неё уйти.

Я тебя люблю.

Я тебя тоже.

***

Тасе снова снился разломанный потолок. В чёрном небе снова плясали чёрные глаза. И она снова тянулась к ним.

Во сне было так приятно. Было ли так же приятно, когда она впервые закинулась колесом? Да, ее тошнило, и несколько дней она не могла встать с кровати, но во сне все такое мягкое, приятное, по чему хочется скучать...

— Ась, тебе папа звонит, — сквозь трещину в крыше раздался шепот Риты.

Тася открыла глаза и ждала, что солнечный свет ослепит ее. Но шторы заботливо были задернуты, и в комнатный сумрак не хотелось входить из такого красивого сна. Потому что в потолке зала не было Ваниных глаз.

— Алло, — ответила и только потом поняла, что не знает, что говорить на очевидные вопросы, по типу:

— Ты где? — снова железная строгость в трубке.

— В школе.

— В субботу? — конечно, засомневался. Тут сама Тася не верит своему вранью, что говорить о человеке, который знает, как работает полиграф и как люди могут изворачиваться на допросах?

— Да. Я забыла, что нам поставили электив, — на удивление, голос даже не сонный.

— Почему не с Володей поехала?

— Я же говорю, забыла про урок, даже проспала, еле успела. Дядя Володя бы не успел доехать до нас, да и неудобно было тревожить человека в выходной, ещё и так резко...

— Таисия, я ему за это деньги плачу. Я же русским языком говорил: никуда без водителя или без меня. Это не моя прихоть, это безопасность, сама должна...

— Пап, всё нормально, меня довез Боря, — прервала его недовольные утренние нравоучения, и отец вдруг замолчал. Тяжело вздохнул, явно не в восторге от непослушной дочери, но понимал — лучше с Хенкиным, чем одна. Авторитет Бориса тоже немного упал в глазах отца после всего произошедшего с дочерью, но ему он все же доверяет, в отличие от Кислова.

— Во сколько заканчиваешь?

— Не знаю, у нас ещё будет репетиция последнего звонка, — отвернув от рта трубку, выдохнула Тася. Поверил. По одной только ее реакции Рита, кусающая кутикулу, тоже легонько улыбнулась.

— Это часа два? Я скажу Володе, он будет ждать у школы.

— Хорошо. Ладно, пап, тут учительница пришла. Я пойду.

— Учись.

Аристова выключила звонок и плюхнулась назад в подушки.

— Все ок? — спросила Исаева, гладя щиколотку подруги. Когда Тасю успели переодеть в домашнюю одежду? Шорты, в которых она последний раз спала, когда ей было четырнадцать, и любимая длинная футболка с логотипом Металлики. Похоже, больше не любимая.

— Да. Но мне через два часа нужно быть у школы.

— Как себя чувствуешь?

Аристова прислушалась к себе. Даже дыхание задержала, чтобы слышать отчетливее стуки сердца. Тихо. И спокойно. Не к добру.

— Нормально. А ты как? Егор ещё тут?

— Да, все мальчики тут, на кухне. Ну, кроме Кисы, — аккуратно уточнила, но Тася оставалась непоколебима. — Я с Мелом не остаюсь один на один. Не хочу разговаривать с ним.

— А он хочет?

— Да. Сука, своими щенячьими глазами смотрит постоянно, что аж тошнит. Хорошо хоть, его Гендос пнул на другой конец дивана. А то без мокрухи бы не обошлось. Тебе, кстати, Надя писала.

Аристова поморщилась от яркости экрана, когда поднесла к лицу телефон. Надя отправила фотографию и подпись к ней: «так и должно быть?».

На фотке кусочек Аристовской дачи, их кирпичный забор и из непривычного пейзажа — Ваня, полулежащий на земле, облокотившийся о их ворота. Спящий. И изуродованный кровью. Сухие багровые пятна окрасили белую футболку, подбородок и нос — красными разводами, будто пытался стереть льющуюся из него кровь пьяной рукой.

ТасяОн ещё там?

Надя жила напротив дачи Аристовых, и именно это совпадение сдружило девочек пару лет назад. У Таси был телескоп, а Надя с ума сходила по астрономии, поэтому ночами они часто забирались на чердак Аристовской дачи, разглядывали кольца Сатурна и пятна-кратеры на Луне. Теперь же Таисия помогает ей, когда рыжая прячется от родителей за забором, болтая с мальчиком-анимешником, к которому Надя неровно дышит. Ее родители — старой закалки и точно не поймут увлечение дочери парнишкой с крашеной челкой и чёрной тканевой маской в пол лица.

— Что, реально на элективе тебя потеряла? — спросила Рита. Таисия молча передала телефон ей.

— Блять, — так кратко, но так глубокомысленно. Ни отнять, ни прибавить. — Он совсем ебанутый. Его там твой отец ещё не пристрелил из табельного?

— У папы нет табельного.

— И слава богу, потому что Надя ответила: «да, а что вообще происходит?».

Тася устало потерла глаза, и частичка туши остро впилась под веко.

Рита встала с дивана и потянула за слабую руку подругу.

— Ладно, пошли, там мальчики все утро гремели посудой. Мне самой интересно, что за произведение кулинарного искусства они родили. Ты иди, я догоню, маме надо набрать, — и вышла на балкон, закрыв за собой дверь.

Разговоры с родителями у Риты никогда не были конфиденциальными, всегда ругалась с трубкой при Тасе, ей же и высказывала всю свою ненависть к браку, который держится только на общем ребенке и общей жилплощади. Поэтому было очевидно, что не матери Рита набирает в субботу утром.

Тася сделала вид, что вышла в коридор, но поблагодарила невнимательность подруги, когда через открытую форточку балкона услышала:

— Ты че, бессмертный? Какого хрена ты ее у дома поджидаешь? Соскучился по бобику? Давно не вязали? — Рита почти рычала от злости, и Тася, не видя ее, была уверена, что она сжимала челюсти. — Она не там, и, естественно, я не скажу, где. По кочану, блять, Кис, ты прикалываешься?! Может лучше скажешь, какого лешего ты трахался с этой наркоманкой? Че, мозги прокурил до костей?

Удивительно, но в Тасе снова не было никаких чувств, даже когда вспоминала картинки из вчерашнего ночного кабинета биологии и видела перед собой эту самую наркоманку. Пустота, чёрная бездна.

— Тебе самому не надоело пиздеть направо и налево? Мы все видели, и Хэнк, и Ася, блять, которая этого вообще не заслужила! Мало она стерпела от тебя? Добавил ещё? Хватит врать, Вань! — голос Исаевой едва заметно вздрогнул, будто слёзы накатываются. — Это я заблокировала тебя в ее телефоне. Потому что нехрен ей долбить после того, как долбил другую! Что ты ей скажешь, опять в уши зальешь? Ася далеко не тупая, но она тебя почему-то любит и поверит всему, что ты ей наплетешь. И потом ты снова наворотишь хуйни, и она снова тебя простит, сценарий — говно.

Рита долго молчала, слушая не замолкающий голос друга в трубке. Потом тяжело вздохнула и тихо, так, что Тасе было сложно услышать ее, особенно сквозь негромкие голоса Гены и Мела на кухне, сказала:

— Уходи оттуда, Кис. И не пытайся ее искать. Хоть раз дай ей продышаться без тебя.

Таисия вытерла мокрые ладони о футболку и открыла дверь в кухню. Мальчики тут же замолчали и обернулись к ней.

— Привет, — первым сказал Гена, вытирая со стола пятно чего-то пролитого.

— Привет, — Тася сощурилась на яркий свет в кухне. Здесь солнечная сторона, и перед школой лучи нового дня всегда приветствуют семью. Мама любит здесь распотрошить косметичку и краситься, и не нужен ей никакой туалетный столик с миллионами ламп.

— Мы уже почти всё, садись, Кукла.

Послушно села на папин стул, около Хэнка, оторвавшегося от нарезания сыра, неотрывно смотрящего на Тасю. Полминуты, и перед ней оказалась чашка с горячим, не разбавленным чаем. Аристова поблагодарила Егора кивком, но к чаю не притронулась. Не хотелось ни есть, ни пить.

— Как спала? — спросил Боря, сжимая рукоятку ножа сильнее. Тася одним касанием вытянула его из Хенкиной разбитой руки и отложила в сторону.

— Крепко, — была уверена, что он поймёт ее одними только глазами.

— Я уже думала, вы спалили кухню, — зашла и Рита. — Приятно удивили.

— Ритуль, сама постоянно плачешься, что мир страдает от патриархата, но при этом глумишься, когда мужчины берутся за готовку, — обиженно пробубнил полным ртом Зуев, накладывая по тарелкам яичницу.

— Какие мы нежные, — усмехнулась Исаева, взявшись за приборы и при этом избегая прямого взгляда Меленина. — Вау, там даже рожицы какие-то из колбасы выложены? Креативно, Зуев.

— Это ты еще не попробовала. Так что придержи свои восторги, Исаева.

— Сделать тебе бутер? — осторожно спросил Хэнк, будто говорил либо с умалишенной, либо со страдающей бешенством. Хотя судя по Тасиному пустому взгляду сквозь поверхность стола, она все же из первых.

— Нет, спасибо, — снова зависла на его красных костяшках, вспомнила окровавленную футболку Кисы. Боря убрал руки под стол.

— Рит, тебе чёрный или зелёный?

Такой обыденный вопрос, но такой издевательский, от того, кто должен знать обо всех ее привычках. Рита даже вздрогнула. Молча продолжила сервировать стол, стоя спиной к бывшему.

— Зелёный, — ответил за неё Зуев, ставя перед Тасей тарелку с куском яичницы. И вправду ровный улыбающийся смайлик из тонких полосочек колбасы. Взяла в руку вилку, зацепила на неё крошечный кусок и не смогла поднести ко рту. Даже от одного вида еды тошнило.

В тарелке появилось что-то чёрное, словно капнули мазут. Оно изуродовало всю трепетно созданную Геной красоту. Тася моргнула несколько раз, и чёрное исчезло.

— Тебе надо поесть, — сказал Боря, все же положив ей в тарелку маленький кусок батона с маслом.

— Да, я щас, — соврала Тася, нарезав яичницу на ещё несколько кусков.

— Погодка сегодня просто супер, — вбросил Гена, последним садясь за стол.

Рита хмыкнула, видимо подумав о том же, о чем и Тася: Гена однажды говорил, что если не знаешь, как заполнить пустоту в и без того пустом разговоре, нужно говорить о погоде. Но за окном действительно слепило солнце, и деревья стояли непоколебимыми башнями — ветра не было от слова совсем.

А ведь май совсем скоро сменится июнем, а мечта Таси выехать с друзьями на природу с палатками так и остается мечтой. Потом будут экзамены, поступление, подготовка к переезду. Для счастливых моментов вместе так и не останется места. Не будет же последним ярким воспоминанием из Коктебеля тусовка на чердаке СОШ? Хотя и оно уже омрачено. Будто кто-то измазал всю палитру акварели, превратив яркие разноцветные квадратики в большое коричневое пятно.

— А давайте поедем к морю? — озвучила свои мысли Тася, ковыряясь вилкой в колбасном глазу.

Ребята молча переглянулись.

— Сейчас? — недоверчиво спросил Хэнк.

— Да. Погода же классная. Искупаемся, наконец. Давно пора открыть пляжный сезон.

Рита озабоченно смотрела на подругу, жуя печенье. Примеряла, могла ли она сойти с ума? Можешь спросить у Хенкина, он минуту назад понял, что могла.

— Ну-у, — протянул Зуев с полным ртом. — Так-то можно.

Море было холодное, даже на берегу. Но зато кристально чистое и спокойное. Каждый острый камушек видно с человеческого роста. Белые ватные облака почти сидели на горизонте, сливающемся между морским небом и небесным морем. Одинокая чайка лавировала над водой и время от времени стремительно ныряла, раскрывая клюв. На четвёртый раз вынырнула с рыбешкой.

— Холодно?

Тасю поддержал только Гена, который в принципе всегда за любую движуху; Хэнк, Рита и Мел сидели на камнях. Исаева не отходила от Бори ни на шаг, боясь остаться с бывшим парнем наедине, и Хэнк это понимал. Не понимал только сам Егор. Опять же, такой умный, но такой тупой.

— Ага. Думала, будет потеплее, — цепляясь за плечо Гены, когда наступила на слишком злой камень, улыбнулась Таисия.

— Твоя идея, значит так же можешь от неё отказаться.

— Нет, я хочу.

— Тогда давай вместе, аккуратно, — придерживая за локоть, повел Аристову глубже, ступая туда, где ледяная вода уже кусает колени.

Она морщилась, сжимала футболку в кулаке, но шла за Геной. Пока холод не добрался до ляжек, и ей потребовалось перевести дух.

— Всё-таки поговорят, — кивнул на берег Зуев. Рита сделала последнюю глубокую затяжку курилки и недовольно встала с камней, кивая Мелу в сторону обрыва. Боря одним тяжелым взглядом донес до друга предупреждение и провожал их глазами, рукой соорудив себе козырек от солнца.

— Думаешь, им есть, о чем говорить? — цепляясь за предплечья друга, Тася качалась из стороны в сторону, чтобы быстрее привыкнуть к холоду.

— Как будто бы нет, но надо, — Гена пожал плечами.

— Кому надо?

— Только им. Базара нет, этот разговор им мало че прояснит — Мел сделал хуйню и будет дальше делать, как только Анжелка хвостом перед ним помашет. Ритка дохуя мудрая и правильно делала, что даже не пыталась его выслушать, — маленькими шажками шёл глубже и тянул за собой доверившуюся ему Тасю. — Но рано или поздно надо было бы расставить типа все точки над i. Хуй с ним, с Мелом, он пропащая душа, но Ритка сможет закрыть эту дверь и идти в жизнь дальше. Кто знает, может они ещё и друзьями останутся?

— Сильно сомневаюсь, — покачала головой Таисия, и волос из хвоста прилип к губам.

Исаева не разнимала скрещенных на груди рук, когда слушала Егора, наверняка целую поэму ей зачитывающего. У него было много времени, чтобы отточить все метафоры и эпитеты в своей голове. Хотя может он так красноречив, только когда ластится к Бабич?

Боря оперся локтями о колени и посмотрел в их с Геной сторону. Уже мягче, не пряча глаза ладонью.

— А ты как-то подозрительно спокойна, Кукла.

— Было бы лучше, если бы билась в конвульсиях от страданий? — невесело усмехнулась и сделала большой шаг вглубь. Талия спряталась под водой. Вжала живот до болючего спазма.

— Не лучше, но хотя бы понятнее. Но видимо ты уже настолько заебалась с Кислым, что сил не хватает даже на то, чтобы расплакаться, как следует. Что, кстати, надо бы. Тебе станет легче.

— Мне и так не тяжело.

— Да ладно? Вот прям совсем? Даже на плечах будто рюкзака с кирпичами нет? — и положил руки на девичьи плечи, аккуратно подтапливая ее в холодной воде. — Девчонкам надо плакать, не берите пример с нас, тупых мальчиков.

Тася засмеялась, сильно сжимая пока еще сухой воротник футболки, и вдруг почувствовала в кулаке какой-то хруст. Склонилась над водой, раскрывая ладонь. А в ней — две половинки зеленого камня-стекла на веревке. Разломанный ровно по полоске, которую разглядела Тася с самого начала, будто глубоко внутри камень уже начинал разрушаться. А манипуляции Кисы с подточкой до «идеального» сердца ещё больше раздробили его.

Это настолько очевидная и глупая аллегория, что Тася истерически рассмеялась. Разбил сердце, как красиво, посмотрите. Ее сердце в ее ладони, раскрошенное, ярче в лужице морской воды.

— Это он мне подарил, — сквозь смех пояснила она посерьезневшему Гене.

Он понял, кто это «он», и почему она смеётся. Только придерживает, когда Тася, набирая воздух в лёгкие для очередного выплеска веселья, вдруг роняет слёзы прямо в море. Наверное, они такие же соленые, как вода под ней? Поэтому дети думают, что море оттого соленое, что люди в него много плачут?

— Он говорил, что любит.

Таисию трясет. От ледяной воды, от смеха сквозь внутреннюю свежую боль, от того, как Гена по-братски прижимает ее к себе и говорит что-то успокаивающее. Она не разжимает кулак, наслаждаясь впивающимися в пальцы осколками. К счастью, этот камень безопасен, в отличие от Вани — он не может порезать.

Зубы бьются друг о друга, руки дрожат, плечи никак не расслабляются, вжимаясь в шею. Гена медленно тянет Аристову назад, к берегу, но она не сдвигается с места. Отходит от него на шаг и, стирая слёзы, ложится на воду, расслабляя все тело. Она ещё вздрагивает, но уже не плачет.

Гена машет разволновавшемуся Хэнку «все норм» и не отходит от Таси, придерживая ее поясницу у поверхности воды.

Море точно говорит с Тасей. Точно хочет что-то сказать, что-то знакомое. То, о чем говорило ей в последний раз, когда Тася слушала море. Это что-то забытое, будто из прошлой жизни, но она дожидается, когда струны волн настраиваются и начинают наигрывать знакомую мелодию.

«Не плачь, ещё одна осталась ночь у нас с тобой».

Тася дослушивает, проживает и чувствует каждую соленую ноту, бьющуюся о ее щеку, руку и бедро. И выпускает веревку из рук.

***

Она украла у Ульяны три таблетки седативок.

Руки, наконец, перестали трястись. Казалось, что она делала один вдох в минуту. Сердцу было этого достаточно, оно тоже замедлило свою бесперебойную работу, спокойно качая кровь. Она уснула в кресле, когда сестренка что-то объясняла ей, тыча в альбом с раскрасками. И ей снился чёрный потолок.

Папа взял ее на руки, как делал это всегда в детстве, и отнес в комнату, накрыв одеялом, а Тася не проснулась. Проспала с шести вечера до одиннадцати утра, когда мама, сидя на кровати, убрала с лица дочери волосы. Весь оставшийся выходной ходила будто в полусне, механически выполняла просьбы мамы, не задумываясь отвечала Ульяне, у которой сейчас был период «хочу все знать, поэтому ответь на каждый мой глупый вопрос «почему». Папа пропадал на работе, поэтому не смог бы включить на полную катушку свой радар «что не так с дочерью». Тася же на всё отвечала: «готовлюсь к экзаменам», поэтому мама, пусть и переживала за неё, но знала, что за дверьми спальни ее ребёнок вгрызается в корешки книг по подготовке к ЕГЭ, поэтому в лишний раз не тревожила. На прикроватный столик ставила тарелки с фруктами и стаканы свежевыжатых соков.

А Таисия закутывалась в жаркое одеяло, дрожа от внутреннего холода, и читала старые переписки с Ваней. Так и не вытащила его из чёрного списка, куда его закинула Ритка. Листала фотографии, которые он ей присылал с базы, со школы. Вот тут он на мотоцикле, словил свое отражение в окне магазина. Здесь сидит на их балконе и корчит рожу на фронталку. А это он лежит и улыбается, а на его плече спит она, Тася.

Еле находит страницу Кати, последние их сообщения были два года назад. Всматривается в ее лицо, в ее веснушки, проступающие даже сквозь плотный слой тоналки. И думает: она правда лучше Таси? Ваня говорил, что влюблён в Тасины зелёные глаза, но у Кати они карие, почти чёрные. Он щипал Тасин тонкий нос, но у Кати он вздернут. Он ругал Тасю, когда она не ела, и закидывал ей в сумку сникерсы, но у Кати торчат кости.

Телефон в руках уже кипит, но Тася сильно кусает губу, слизывает с неё кровь и листает до публикаций Кати за 2016 год. Она знает их все, потому что тогда они были не разлей вода, и многие из постов Катя выкладывала после того, как посоветуется с ней. Ей всегда было важно Тасино мнение, и почти всегда оно было важнее собственного. Если идёт в магазин — обязательно все покажет Тасе и только после ее вердикта покупает майку и кроссовки. Даже сдавала ОГЭ по тем предметам, которые выбрала Тася.

Выходит на балкон своей комнаты, вытаскивает хорошо запрятанную пачку сигарет с зажигалкой внутри. Заходит в свой инстаграм и смотрит на свой аккаунт глазами... кого? Вани? Пытается понять, что в ней может быть не так. Может на этой фотографии слишком широко улыбается, что аж десна видны? Или все дело в этой складке на животе, когда она сидит в купальнике на пляже? Скорее всего волосы странно лежат на ветру на Мойке в Питере. Но ведь там почти всегда ветрено, как она могла убрать волосы, чтобы они не топорщились? Короткие, у лица, все равно не спрячешь. А Ване они нравились. Говорил, что такие торчат у детей.

Закидывает в архив почти сто публикаций. Оставляет только те, где лица не видно. И ч/б. Сигарета скуривается до фильтра. Тася с усмешкой отмечает, что перестала закашливаться от табака. Привыкла. Наверное, ко всему в жизни можно привыкнуть?

Утром встаёт раньше будильника. Она и так полночи не спала, а дремала, просыпаясь каждый раз, когда за окном прыгали камни из-под колёс. Боялась, что это может быть Ваня, зажмуривалась и накрывалась одеялом с головой.

Папина паранойя снова перевезла семью в квартиру. Заборы дачи были натыканы камерами, но он считал, что на седьмом этаже до них добраться труднее, чем на огороженной частной территории. Но, к сожалению, школу его паранойя не отменила, поэтому Тася отучилась положенные шесть уроков. С водителем уехала домой, переоделась в домашнее, включила на планшете первое попавшееся видео на ютубе. Но когда взгляд упал на блистер с седативными сестренки, резко встала с дивана и наскоро переоделась в велосипедки и футболку.

— Алло, пап, не отвлекаю?

— Нет, что-то случилось? — на фоне гремела кофемашина.

— Нет, ничего. Мама сказала, с твоей машиной что-то случилось? — поинтересовалась, чтобы отвести подозрения и задобрить.

— Да, там аккумулятор под замену. Сегодня на твоей. Ты звонишь, чтобы отругать?

— Нет, — нервно усмехнулась. — Я просто хотела отпроситься, — саркастично надавила на последнее слово, уже затягивая волосы в пучок, который не будет мешать. — Хочу побегать на школьном стадионе.

— Таисия... — вздохнул Виктор.

— Пап, я же не на гулянку какую-то. У меня скоро жопа прирастет к школьным стульям, мышцы уже гудят. Ты же сам говорил, что нужно чаще заниматься спортом.

— Нет, я не против, конечно. Спорт — это всегда хорошо. Но ты сама понимаешь, в какое сейчас время живем.

— На стадионе всегда куча народа, — закатила глаза, натягивая носки. — Думаешь, эти наркоши набросятся на меня при всех?

— Не воспринимай это всё как шутку. Дело серьезное, и не я это все заварил.

Тася помолчала в трубку, закинула в поясную сумку наушники и ключи. Все равно разрешит, куда денется?

— Только с Володей. И не больше часа.

— Естественно, пап. Спасибо, — все же съязвила дочь и отключилась.

Кроссовки мягко стучали по резиновому покрытию стадиона. Наушники заглушали все крики детей на футбольном поле, все «на старт, внимание, марш!» девушек из секции легкой атлетики. Приходилось выбегать на газон, когда мамочки с детьми на самокатах выезжали поперёк поля.

Тася успела пожалеть, что не додумалась надеть кепку — солнце, которое ещё не хотело ложиться на вечерний покой, било в глаза. Боль в мышцах с непривычки была приятнее, чем в стопах от камней в холодном море. Приходилось прикрывать глаза, когда нежеланные мысли все же пролетали сквозь музыку. Не хочется помнить ни моря, ни чердака школы, ни того, кто извратил все ее воспоминания об этих местах.

Разве седативки могут вызвать галлюцинации? Тася не наркоманка, она лишь раз прибегла к помощи таблеток, которые безопасны даже для Ульяны. Тогда откуда посреди стадиона, прерывая тренировку легкоатлеткам, появился чёрный мотоцикл?

Аристова, тяжело дыша, резко останавливается. Понимает, что он заметил, что она его увидела. Она вытирает мокрые ладони о шорты и разворачивается. Бежит в обратную сторону, будто круг стадиона не сомкнется через минуту бега.

— Тась! — голос из кабинета биологии, там, где она его оставила. Глупо было думать, что навсегда. Он ещё хорошо продержался, больше суток ее не подстерегал нигде.

— Может ты уберешь свой металлолом? Тут не проезжая часть! — возмущаются девушки.

Но Ваня бежит за Тасей через поле маленьких футболистов. Здесь только забор, тупик. Впереди — он, сзади — его мотоцикл. Ловушка. Как будто она из неё когда-то вообще выбиралась.

— Тась, пожалуйста, остановись!

Ее снова начинает лихорадить. Киса и без того всегда выбивает из неё воздух, а сейчас лёгкие и так на последнем издыхании. Она разворачивается, когда Ваня добегает до неё. Пытается из последних сил оторваться, но он хватает ее за руку.

— Не трогай! — вырывает руку, но закашливается от недостатка кислорода и надрывного крика. Наушники падают на землю.

— Тась, стой, — он берется за второе девичье запястье, когда Тася рывками отбегает назад. Конечно, он сильнее. Конечно, не отпустит ее.

— Не трогай меня!

Она толкает его в грудь со всей обидой, что сидит внутри. Он делает шаг назад, но тут же притягивает к себе и прижимает к груди, не выпуская из своей руки ее. Тася начинает задыхаться сильнее, не может без слез вдыхать запах его шеи. Рыпается, уворачивается, толкается, но все напрасно. Он слишком сильно сжимает ее, слишком вросся в неё, чтобы так легко отступить.

— Послушай меня, пожалуйста! Просто послушай, — негромко говорит он в ее макушку, сжимая руку на ее затылке.

Тася до ярких огней под веками зажмуривается, только чтобы не увидеть чёрных глаз, приходящих в ее сны сотнями. Остервенело мотает головой, но сказать ничего не может, потому что горло сжало судорогой. Будто ежа проглотила. И ядовитые колючки впиваются в гортань.

— Тась, я тебе не изменял, — еще тише, чем раньше, и из Таси вырывается безумный смех.

— А кто? Я?

— Меня, походу, накачали чем-то, я не знаю...

Она смеётся ещё громче и все же открывает глаза, глядя на ложь в человеческой плоти. Блять, он издевается?

— Долго придумывал? Опять твои таблетки во всем виноваты, а ты как обычно бедолага.

Ваня быстро моргает, складывает брови домиком, будто всегда был падшим на Землю ангелом, а Тася наговаривает. И она снова сильно отталкивается от его груди, когда понимает, что сердце вот-вот разорвется от того, какой он совершенно-красивый в своей вине. Все его лицо усыпано синяками, где-то даже будто накладывали швы. И что страшнее всего, на долю секунды в ней мелькнула жалость и желание залечить.

Нельзя верить, нельзя!

— Нет, Тась, я клянусь тебе! Я был в отрубе, я этого ничего не помню. Я не знаю эту, кто там был...

Таисия снова дергается, а Ваня снова вжимает ее в себя.

— Меня сейчас стошнит от тебя, — зло шипит она прямо ему в лицо.

И он вдруг целует ее. Просто сильно прижимается к ее губам своими. Крепкую хватку перемещает к ее шее, сжимает хрупкую дрожащую челюсть, выдыхает в ее губы своим мятным дыханием. Другая рука держит оба девичьих запястья приклеенными к его груди, и Тася чувствует, как его сердце будто вообще не успевает отбивать здоровый ритм. Вот-вот остановится насовсем, не выдержав.

Она сжимает губы, мычит и с новой силой мечется, не давая ему права завладеть ее телом. Сердце и так забрал, хватит.

— Я бы никогда тебя не предал, Вась, — панически хрипит Ваня, истерично и боязно целуя в лоб и волосы. — Я тебя слишком сильно люблю, чтобы...

— Отпусти меня! — кричит, кусает за руку, и он от неожиданности ослабляет хватку.

Спотыкаясь, Тася убегает, не подбирая наушники, и видит, как ей навстречу стремительным шагом идёт Володя. Явно хочет выкрутить Ване голову.

— Пожалуйста, поехали домой, — кидает водителю Тася, стирая футболкой слёзы и губы и виновато отводя взгляд от девочек, столпившихся у мотоцикла.

Он точно все расскажет отцу, если уже не позвонил ему, но Таисия жалеет лишь о том, что не сказала Ване, как сильно она его ненавидит.

***

Дядя Володя пытался что-то выудить из Таси, но она молча смотрела в затонированное окно машины. За ним день казался уже не таким солнечным, и люди были слишком искусственно беззаботными. Она время от времени проверяла телефон, не написал ли ей гневное сообщение отец. Ведь изначально не хотел отпускать дочь на пробежку. Как чувствовал. Она будет чаще слушать папу, честно.

У подъезда посидела в машине неподвижно несколько минут. Домой не хотелось. Может, к маме на работу поехать? Но Володя обеспокоенно смотрел на неё в зеркало, и Тася не пережила бы ещё десять минут дороги с его настороженностью. Лучше свалиться в кровать и отключиться на несколько часов.

Попрощалась с водителем, аккуратно закрыла дверь и доковыляла до подъезда. Из-за чего больше ноги такие ватные, из-за получасового бега или присутствия Кисы? Кнопка лифта как обычно заедала, и Тася хотела спустить всю свою злость на неё, но не успела. Рот больно сжали и вдавили к какой-то большой груди. Не Ваня.

Она пыталась кричать, но огромная ладонь не пропускала воздуха так, что Тася даже вздохнуть не могла. Девочку швырнули в сторону, и она звонко ударилась головой о подъездную стену. Скрючилась от боли, сжимая затылок, но ее снова толкнули и придавили к стене всем телом.

— Аристова, что-то ты слабенькая. Че, отцовские гены не такими сильными оказались? — засмеялось чудище, выходя из темноты лестницы.

Снова хотела завизжать, чтобы соседи вышли на страшные звуки, но второй из чудовищ оказался проворнее. Кулак прилетел в живот, и Таисия захрипела. Рука сжалась у кадыка, преграждая путь кислороду.

— Бля, а я представлял тебя более бойкой что ли. Думал, только такая же отбитая, как Кисуля, может его терпеть. А ты вон какая. Тряпочка, — страшила с шрамами на лице подошёл ближе.

— А ты типа Шеф, да?

— Типа да. Приятно познакомиться, наконец.

— Я тоже представляла тебя по-другому, — тихо, так, как позволял второй, ушастый, с тисками на ее шее. — Не думала, что ты такой урод.

Шеф странно соскалился, как делают глухие торчки с расшатанной вусмерть ЦНС.

— Ты бы ебало прикрыла, дура, — вставил свои пять копеек второй и ударил ее по щеке раскрытой ладонью. Тася вскрикнула от боли, отшатнулась, но ее снова поставили к стене. Теперь и бедром прижали до хруста костей.

— Че пришли, пиздить? Убивать? Так попробуйте, сегодня же отъедете по одиночным камерам, — она и не знала, что в ней столько от самоубийцы.

— До тебя хуй доберешься, Аристова. То наш разъебный напиток пьёшь не ты, а этот нарик Кислов, то в машине не ты. Вот и приходится тебя поджидать, как маньяки, в падике. А то знаем друг друга через друзей, а лицом к лицу не виделись. Надо было исправлять.

— Ещё раз говорю, мой папа вам члены...

Снова пощечина. Сильнее и уже от Шефа. Тася заскулила, падая на подъездный пол, а второй, незнакомый, пнул ее в живот. Как же судьба красноречива, кто бы мог подумать, что дочь прокурора будет валяться в подъезде чаще, чем за границу летает?

— Забудь про папочку своего, Аристова. Никакой папа тебе щас не поможет. Как и твой торчок патлатый. Кстати, — Шеф за волосы поднял Тасю на колени, и она вцепилась в его руку как назло короткими ногтями. — Успел он тебя распечатать? Наверное, в угаре трахались, как кролики? Давал он тебе таблетки? Трахал? Девочкам вроде нравится под ЛСД.

Таисия бессмысленно рыпнулась в его руках, а когда он снова звонко влепил по щеке, она харкнула ему на штаны. Прямо на ширинку.

— Шлюха малолетняя, — прошипел старший и резко поднял ее на ноги. — Раз так хочешь, давай.

Грязная рука полезла в велосипедки Таисии, и она успела закричать, прежде чем второй, сплюнув зелёную слюну, снова сжал ее рот. Аристова брыкалась, пиналась, но Шеф присосался к ее шее своим ртом, от которого пасло травой. Пока ушастый держал девчонку на месте, старший одним рывком разорвал спортивную футболку и подобрался к груди. Тася рыдала, ударяясь затылком о стену, скользила вниз, чтобы быть дальше от мерзкой редкой бородки и кривых зубов. А когда почувствовала ледяные грязные пальцы под трусами, внутренне приняла то, что ее смерть будет такой уродливой. Такой же мерзкой, как шершавая кожа Шефа на лице, как лысеющая из-за наркоты голова второго, как грязная, засаленная безрукавка, в которую ее вжимали.

Шеф до искр в глазах прижал коленом ее пах, кусал ее грудь, а она уже не чувствовала рук, настолько сильно ее сжимали, перекрывая кровоток. В животе остро заболело, будто ребро разломилось напополам и сейчас продырявит селезенку. И Тася успокаивала себя тем, что собственные слёзы хоть немного стирали с ее лица жестокие отпечатки насильников. Отмывали от грязи. И она успела увидеть Ваню.

— Эй! Вы чего тут устроили, ироды?! — послышалось откуда-то издалека истерическое. — Виталь, быстрей сюда! Глянь, что творится! Вызывай милицию!

Последний удар в лицо, и Тася, наконец, свободно упала на бетонный пол.

— Шалава.

Быстрые шаги, и домофон весело запиликал в коридоре.

— Таисия, это ты что ли? Витькина!

Бабушка с первого этажа, имени которой Тася все никак не могла запомнить, прошлепала к ней в домашних тапках и аккуратно перевернула на спину. Ахнула, когда увидела лицо, и схватилась за слабое старческое сердце.

— Виталя побежал за ними, вот ироды бесовские! Мы милицию сейчас вызовем. Таисия, вставай, родехонькая.

Телефон, валяющийся в ногах, уже минуту бесперебойно звенел. Мамочка. Нет, дорогая, ты не готова услышать этого.

— Мама тебе звонит, как чувствует! Возьми-возьми! Скажи, что баб Тамара с тобой.

Кашляя, Тася садится на пол, почти сразу скатываясь по стене. Прикрывает оголенную грудь, боясь даже мельком увидеть, что с ней творится. Пытается остановить рыдания, на несколько секунд задерживает дыхание, чтобы не рыдать и ответить на звонок.

— Кызым, папа в коме.