13

   Операция по захвату города началась рано утром. Пехотные части, имея нафлангах и в резерве кавалерию, должны были повести наступление от  леса  срассветом. Где-то произошла путаница: два полка пехоты не пришли  вовремя;211-й стрелковый полк получил распоряжение переброситься на  левый  фланг;во время обходного движения, предпринятого другим полком,  его  обстреляласвоя же батарея;  творилось  несуразное,  губительная  путаница  коверкалапланы, и наступление грозило окончиться если не разгромом наступающих, то,во всяком  случае,  неудачей.  Пока  перетасовывалась  пехота  и  выручалиартиллеристы упряжки и орудия, по чьему-то распоряжению направленные ночьюв  болото,  11-я  дивизия  пошла  в  наступление.  Лесистая  и  болотистаяместность не позволяла атаковать противника широким фронтом, на  некоторыхучастках эскадронам нашей кавалерии приходилось идти  в  атаку  повзводно.Четвертая и пятая сотни 12-го полка были отведены в резерв, остальные  ужевтянулись в волну наступления, и до оставшихся донесло через четверть часагул и трясучий рвущийся вой:   - "Ррр-а-а-а-а - р-а-а-а-а - ррр-а-а-а!.."   - Тронулись наши!   - Пошли.   - Пулемет-то частит.   - Наших, должно, выкашивает...   - Замолчали, а?   - Добираются, значит.   - Зараз и мы любовнику потянем, - отрывочно переговаривались казаки.   Сотни стояли на лесной поляне. Крутые сосны жали глаз. Мимо, чуть не нарысях, прошла рота  солдат.  Молодецки  затянутый  фельдфебель  приотстал;пропуская последние ряды, крикнул хрипато:   - Не мни ряды!   Рота протопотала, звякая манерками, и скрылась за ольховой зарослью.   Совсем  издалека,  из-за  лесистого  увала,  удаляясь,  опять   приплылослабевший перекатистый крик: "Ра-аа  -  а-урр-ррра-а-а!..  Аа-а!.."  -  исразу, как обрезанный, крик смолк. Густая, нудная нависла тишина.   - Вот когда добрались!   - Ломают один одного... Секутся!   Все напряженно вслушивались, но тишина стояла непроницаемая. На  правомфланге  громила  наступающих  австрийская  артиллерия  и  частой  строчкойпрошивали слух пулеметы.   Мелехов Григорий оглядывал взвод. Казаки нервничали, кони беспокоились,будто овод жалил. Чубатый, повесив на луку фуражку, вытирал  сизую  потнуюлысину, рядом с Григорием жадно напивался махорочным дымом Мишка  Кошевой.Все предметы вокруг были отчетливо и преувеличенно реальны, - так  бывает,когда не спишь всю ночь.   Сотни простояли в резерве часа три.  Стрельба  утихала  и  нарастала  сновой силой. Над ними прострекотал и дал несколько кругов чей-то аэроплан.Он кружился на недоступной высоте и полетел на восток, забирая  все  выше;под ним в голубом плесе вспыхнули  молочные  дымки  шрапнельных  разрывов:били из зенитки.   Резерв ввели в дело к полудню. Уже искурен был  весь  запас  махорки  илюди  изныли  в  ожидании,  когда  прискакал  ординарец-гусар.  Сейчас  жекомандир четвертой сотни вывел сотню на просеку и повел куда-то в сторону.(Григорию казалось, что едут они назад.) Минут  двадцать  ехали  по  чаще,смяв построение. К ним все ближе подползали звуки боя; где-то  неподалеку,сзади, беглым огнем садила батарея;  над  ними  с  клекотом  и  скрежетом,одолевая сопротивление воздуха, проносились снаряды.  Сотня,  расчлененнаяблужданием по лесу, в беспорядке высыпала на чистое. В полуверсте  от  нихна опушке венгерские гусары рубили прислугу русской батареи.   - Сотня, стройся!   Не успели разомкнуть строй:   - Сотня, шашки вон, в атаку марш-э-марш!   Голубой ливень клинков. Сотня, увеличивая рысь, перешла в намет.   Возле запряжки  крайнего  орудия  суетилось  человек  шесть  венгерскихгусар. Один из них тянул под уздцы взноровившихся лошадей; второй  бил  ихпалашом,  остальные,  спешенные,  пытались  стронуть   орудие,   помогали,вцепившись в спины  колес.  В  стороне  на  куцехвостой  шоколадной  мастикобылице гарцевал офицер. Он отдавал приказание. Венгерцы увидели  казакови, бросив оружие, поскакали.   "Вот так, вот так, вот так!" -  мысленно  отсчитывал  Григорий  конскиеброски.  Нога  его  на  секунду  потеряла  стремя,  и  он,  чувствуя  своенеустойчивое  положение  в  седле,  ловил  стремя  с  внутренним  страхом;свесившись, поймал, вдел носок и, подняв глаза, увидел орудийную  запряжкушестерней,  на  передней  -  обнявшего  руками  конскую  шею  зарубленногоездового, в заплавленной кровью и мозгами рубахе. Копыта  коня  опустилисьна  хрустнувшее  под  ними  тело  убитого  номерного.  Возле  опрокинутогозарядного ящика лежало еще двое, третий навзничь распластался  на  лафете.Опередив Григория, скакал Силантьев. Его почти в упор застрелил венгерскийофицер на куцехвостой кобылице.  Подпрыгнув  на  седле,  Силантьев  падал,ловил, обнимал руками голубую  даль...  Григорий  дернул  поводья,  норовязайти с подручной стороны, чтобы удобней было рубить; офицер, заметив  егоманевр, выстрелил из-под  руки.  Он  расстрелял  в  Григория  револьвернуюобойму и выхватил палаш. Три сокрушительных удара он, как  видно  искусныйфехтовальщик, отразил играючи. Григорий, кривя рот, настиг его в четвертыйраз, привстал на стременах (лошади их  скакали  почти  рядом,  и  Григорийвидел пепельно-серую, тугую, бритую щеку венгерца и  номерную  нашивку  наворотнике мундира), он обманул бдительность  венгерца  ложным  взмахом  и,изменив направление удара, пырнул концом шашки, второй удар нанес  в  шею,где кончается позвоночный столб. Венгерец, роняя руку с палашом и поводья,выпрямился, выгнул грудь, как от  укуса,  слег  на  луку  седла.  Чувствуячудовищное облегчение, Григорий рубанул его по голове. Он видел, как шашкапо стоки въелась в кость выше уха.   Страшный удар в голову сзади вырвал у Григория сознание. Он  ощутил  ворту горячий рассол крови и понял, что падает, - откуда-то сбоку,  кружась,стремительно неслась на него одетая жнивьем земля.   Жесткий толчок при падении на секунду вернул его к действительности. Оноткрыл глаза; омывая, их залила  кровь.  Топот  возле  уха  и  тяжкий  духлошади: "хап, хап, хап!" В последний раз  открыл  Григорий  глаза,  увиделраздутые розовые ноздри лошади, чей-то пронизавший стремя сапог. "Все",  -змейкой скользнула облегчающая мысль. Гул и черная пустота.