12

11-я кавалерийская дивизия после занятия Лешнюва с боем прошла черезСтаниславчик, Радзивиллов, Броды и 15 августа развернулась возле городаКаменка-Струмилово. Позади шла армия, сосредоточивались на важныхстратегических участках пехотные части, копились на узлах штабы и обозы.От Балтики смертельным жгутом растягивался фронт. В штабах разрабатывалисьпланы широкого наступления, над картами корпели генералы, мчались, развозябоевые приказы, ординарцы, сотни тысяч солдат шли на смерть.Разведки доносили, что к городу стягиваются крупные кавалерийские силыпротивника. В перелесках возле дорог вспыхивали стычки, казачьи разъездывходили в соприкосновение с неприятельскими разведками.Мелехов Григорий все дни похода, после того как расстался с братом,пытался и не мог найти в душе точку опоры, чтобы остановиться вболезненных раздумьях и вернуть себе прежнее ровное настроение. Споследней маршевой сотней влили в полк третьеочередников. Один из них,казак станицы Казанской, Алексей Урюпин попал в один взвод с Григорием.Был Урюпин высок, сутуловат, с выдающейся нижней челюстью и калмыцкимикосицами усов; веселые, бесстрашные глаза его вечно смеялись; несмотря навозраст, светил он лысиной, лишь по бокам оголенного шишкасто-выпуклогочерепа кустились редкие русые волосы. С первого же дня дали казаки емупрозвище Чубатый.Под Бродами после боя полк отдыхал сутки. Григорий стоял с Чубатым водной халупе. Они разговорились.- Ты, Мелехов, какой-то линялый.- Как линялый? - Григорий нахмурился.- Квелый, вроде хворый, - пояснил Чубатый.Они кормили на коновязи лошадей, курили, прислонясь к обомшеломуветхому заборчику. По улице по четыре в ряд шли гусары, под заборамивалялись неубранные трупы (вытесняя австрийцев, дрались на улицахпредместья), чадный дымок сочился из-под развалин сожженной синагоги.Великое разрушение и мерзостную пустоту являл город в этот предвечернийпышно расшитый красками час.- Здоровый я. - Григорий, не глядя на Чубатого, сплюнул.- Брешешь! Вижу.- Чего видишь?- Робеешь, сопатый? Смерти боишься?- Глупой ты, - презрительно сказал Григорий и, щурясь, осмотрел ногти.- Скажи: убил ты человека? - чеканил, испытующе вглядываясь в лицоГригория, Чубатый.- Убил. Ну?- Стенить душа?- Сте-нить? - усмехнулся Григорий.Чубатый выдернул из ножен шашку.- Хочешь, голову срублю?- Потом?- Убью и не вздохну - нет во мне жалости! - Глаза Чубатого смеялись, ноГригорий по голосу, по хищному трепету ноздрей понял, что говорит онсерьезно.- Дикой ты и чудак, - сказал Григорий, внимательно осматривая лицоЧубатого.- У тебя сердце жидкое. А баклановский удар знаешь? Гляди!Чубатый выбрал росшую в палисаднике престарелую березку, пошел прямо нанее, сутулясь, целясь глазами. Его длинные, жилистые, непомерно широкие вкисти руки висели неподвижно.- Гляди!Он медленно заносил шашку и, приседая, вдруг со страшной силой кинулкосой взмах. Березка, срезанная на два аршина от корня, падала, цепляяветвями голые рамы окон, царапая стену дома.- Видал? Учись. Бакланов-атаман был, слыхал? Шашка у него была - настоке ртуть залитая, поднимать тяжело ее, а рубанет - коня пополам. Вот!Григорий долго не мог усвоить сложной техники удара.- Сильный ты, а рубить дурак. Вот как надо, - учил Чубатый, и шашка егов косом полете разила цель с чудовищной силой.- Человека руби смело. Мягкий он, человек, как тесто, - поучал Чубатый,смеясь глазами. - Ты не думай, как и что. Ты - казак, твое дело - рубить,не спрашивая. В бою убить врага - святое дело. За каждого убитогоскащивает тебе бог один грех, тоже как и за змею. Животную без потребынельзя губить - телка, скажем, или ишо что, - а человека унистожай.Поганый он, человек... Нечисть, смердит на земле, живет вродегриба-поганки.На возражения Григория он поморщился и упрямо умолк.Григорий с удивлением замечал, что Чубатого беспричинно боятся вселошади. Когда подходил он к коновязи, кони пряли ушами, сбивались в однукучу, будто зверь шел к ним, а не человек. Под Станиславчиком сотня,наступая по лесистой и топкой местности, вынуждена была спешиться.Коноводы брали лошадей и отъезжали в лощинку, под прикрытие. Чубатомудосталось коноводить, но он отказался наотрез.- Урюпин, ты чего, сучье вымя, выколашиваешься? Почему не берешь коней?- налетел на него взводный урядник.- Они меня боятся. Ей-богу! - уверял тот, тая постоянный смешок вглазах.Он никогда не был коноводом. Со своим конем обращался ласково, холилего заботой, но всегда замечал Григорий: как только хозяин подходил кконю, по привычке не шевеля прижатыми к бедрам руками, - по спине коняволною шла дрожь: конь беспокоился.- Ты скажи, угодник, чего от тебя кони полохаются? - спросил как-тоГригорий.- Кто их знает. - Чубатый пожал плечами. - Я их жалею.- Пьяных по духу угадывают, боятся, а ты тверезый.- Во мне сердце твердое, они чуют.- Волчиное в тебе сердце, а может, и никакого нету, камушек заместонего заложенный.- Могет быть, - охотно соглашался Чубатый.Под городом Каменка-Струмилово третий взвод целиком со взводнымофицером выехал в рекогносцировку: накануне чех-перебежчик сообщилкомандованию о дислокации австрийских частей и предполагаемомконтрнаступлении по линии Гороши - Ставинцкий; требовалось постоянноенаблюдение за дорогой, по которой предполагалось передвижение частейпротивника; с этой целью взводный офицер оставил на опушке леса четырехказаков со взводным урядником, а с остальными поехал к видневшимся завзгорьем черепичным крышам какого-то выселка.На опушке, возле старой остроконечной часовни со ржавым распятием,остались Григорий Мелехов, урядник, казаки из молодых - Силантьев, Чубатыйи Мишка Кошевой.- Спешивайся, ребята, - приказал урядник. - Кошевой, отведи коней вонза энти сосны, ну да, вон за энти, какие погуще.Казаки лежали под сломленной засохшей сосной, курили: урядник глаз неотрывал от бинокля. Шагах в десяти от них волнилось неубранное,растерявшее зерно жито. Выхолощенные ветром колосья горбились и скорбношуршали. Полчаса пролежали казаки, перебрасываясь ленивыми фразами. Где-топравее города неумолчно колыхался орудийный гул. Григорий подполз к хлебами, выбирая полные колосья, обминая их, жевал черствое, перестоявшеесязерно.- Никак, австрийцы! - вполголоса воскликнул урядник.- Где? - встрепенулся Силантьев.- Вон, из леса. Правей гляди!Кучка всадников выехала из-за дальнего перелеска. Остановившись, ониразглядывали поле с далеко выпяченными мысами леса, потом тронулись понаправлению на казаков.- Мелехов! - позвал урядник.Григорий ползком добрался до сосны.- Подпустим ближе и вдарим залпом. Готовь винтовки, ребята! -лихорадочно шептал урядник.Всадники, забирая вправо, двигались шагом. Четверо лежали под сосноймолча, тая дыхание.- ...аухт, капраль! - донесло ветром молодой звучный голос.Григорий приподнял голову: шесть венгерских гусар, в красивых, расшитыхшнурами куртках, ехали кучкой. Передний, на вороном крупном коне, держална руке карабин и негромко басовито смеялся.- Крой! - шепнул урядник."Гу-гу-гак!" - гукнул залп."Ака-ка-ка - ка-ак!" - залаяло позади эхо.- Чего вы? - испуганно крикнул из-за сосен Кошевой - и по лошадям: -Тррр, проклятый! Взбесился! Тю, черт! - Голос его прозвучал отрезвляющегромко.По хлебам скакали, разбившись, цепкой, гусары. Один из них, тот,который ехал передним на сытом вороном коне, стрелял вверх. Последний,отставший, припадая к шее лошади, оглядывался, держал левой рукой кепи.Чубатый вскочил первый и побежал, путаясь ногами в житах, держанаперевес винтовку. Саженях в Ста взбрыкивала и сучила ногами упавшаялошадь, около нее без кепи стоял венгерский гусар, потирая ушибленное припадении колено. Он что-то крикнул еще издали и поднял руки, оглядываясь наскакавших вдали товарищей.Все это произошло так быстро, что Григорий опомнился только тогда,когда Чубатый подвел пленника к сосне.- Сымай, вояка! - крикнул он, грубо рванув к себе палаш.Пленник растерянно улыбнулся, засуетился. Он с готовностью стал сниматьремень, но руки его заметно дрожали, ему никак не удавалось отстегнутьпряжку. Григорий осторожно помог ему, и гусар - молодой, рослый,пухлощекий парень, с крохотной бородавкой, прилепившейся на уголке бритойверхней губы, - благодарно ему улыбаясь, закивал головой. Он словнообрадовался, что его избавили от оружия, пошарил в карманах, оглядываяказаков, достал кожаный кисет и залопотал что-то, жестами предлагаяпокурить.- Угощает, - улыбнулся урядник, а сам уж щупал в кармане бумажку.- Закуривай на чужбяк, - хохотнул Силантьев.Казаки свернули цигарки, закурили. Черный трубочный табак крепко ударилв головы.- Винтовка его где? - с жадностью затягиваясь, спросил урядник.- Вот она. - Чубатый показал из-за спины простроченный желтый ремень.- Надо его в сотню. В штабе небось нуждаются в "языке". Кто погонит,ребяты? - спросил урядник, перхая и обводя казаков посоловелыми глазами.- Я провожу, - вызвался Чубатый.- Ну, гони.Пленный, видимо, понял, заулыбался кривой, жалкой улыбкой; пересиливаясебя, он суетился, вывернул карманы и совал казакам помятый влажныйшоколад.- Русин их... русин... нихт австриц! - Он коверкал слова, смешножестикулировал и все совал казакам пахучий мятый шоколад.- Оружие есть окромя? - спросил его урядник. - Да ты не лопочи, непоймем все одно. Ливорверт есть? Бах-бах есть? - Урядник нажал мнимыйспуск.Пленный яростно замотал головой.- Не есть! Не есть!Он охотно дал себя обыскать, пухлые щеки его дрожали.Из разорванных на колене рейтуз стекала кровь, виднелась на розовомтеле ссадина. Он прикладывал к ней носовой платок, морщился, чмокалгубами, безумолчно говорил... Кепи его осталось возле убитой лошади, онпросил позволения сходить взять одеяло, кепи и записную книжку, в ней ведьфотография его родных. Урядник тщетно силился его понять и безнадежномахнул рукой:- Гони.Чубатый взял у Кошевого своего коня, сел, поправляя винтовочный ремень,указал рукой:- Иди, служивый, тоже вояка, едрена-матрена!Поощренный его улыбкой, пленный улыбнулся и, шагая рядом с лошадью,даже с заискивающей фамильярностью хлопнул ладонью по сухой голениЧубатого. Тот сурово откинул его руку, натянул поводья, пропуская еговперед.- Иди, черт! Шутки шутишь?Пленный виновато заторопился, пошел уже серьезный, часто оглядываясь наоставшихся казаков. Белесые его вихры задорно торчали на макушке. Таким они остался в памяти Григория - накинутая внапашку расшивная гусарскаякуртка, белесые, торчмя поднятые вихры и уверенная, бравая походка.- Мелехов, поди его коня расседлай, - приказал урядник и с сожалениемплюнул на остаток цигарки, уже припекавшей пальцы.Григорий снял с убитой лошади седло, зачем-то поднял лежавшеенеподалеку кепи. Он понюхал подкладку, ощутил пряный запах дешевого мыла ипота. Нес седло и бережно держал в левой руке гусарское кепи. Казаки, сидяна корточках у сосны, копались в сумках, рассматривая невиданной формыседло.- Табачок хорош у него, надо бы ишо на цигарку попросить, - пожалелСилантьев.- Да, что верно, то верно, хорош табак.- Будто ажник сладкий, так маслом по глотке и идет... - Урядниквздохнул при воспоминании и проглотил слюну.Спустя несколько минут из-за сосны показалась голова лошади. Чубатыйехал обратно.- Ну?.. - испуганно вскочил урядник - Упустил?Помахивая плетью. Чубатый подъехал, спешился, потянулся, разминаяплечи.- Куда дел австрийца? - допытывался, подступая, урядник.- Чего лезешь? - огрызнулся Чубатый. - Побег он... Думал убечь...- Упустил?- Выехали на просеку, он и ахнул... Срубил я его.- Брешешь ты! - крикнул Григорий. - Зря убил!- Ты чего шумишь? Тебе какое дело? - Чубатый поднял на Григория ледяныеглаза.- Ка-а-ак? - Григорий медленно привстал, шарил вокруг себяподпрыгивающими руками.- Не лезь, куда не надо! Понял, а? Не лезь! - строго повторил Чубатый.Рванув за ремень винтовку, Григорий стремительно вскинул ее к плечу.Палец его прыгал, не попадая на спуск, странно косилось побуревшеелицо.- Но-нно! - угрожающе вскрикнул урядник, подбегая к Григорию.Толчок опередил выстрел, и пуля, сбивая хвою с сосен, запелатягуче-тонко.- Что ж это! - ахнул Кошевой.Силантьев как сидел с открытым ртом, так и остался.Урядник, пихая Григория в грудь, вырвал у него винтовку, лишь Чубатыйне изменил положения: он все так же стоял, отставив ногу, держался левойрукой за поясок.- Стреляй ишо.- Убью!.. - рванулся к нему Григорий.- Да вы что?.. Как это? Под суд, под расстрел хочете? Клади оружие!.. -заорал урядник и, отпихнув Григория, стал между ними, распятьем расклячивруки.- Брешешь, не убьешь!.. - сдержанно смеялся Чубатый, подрыгиваяотставленной ногой.На обратном пути, уже в сумерках, Григорий первый заметил на просекетруп зарубленного. Подскакал, опережая остальных, удерживая всхрапывающегоконя, всмотрелся: на курчавом мху, далеко откинув вывернутую руку, плашмя,зарывшись лицом в мох, лежал зарубленный. На траве тускло, осенним листомжелтела ладонь. Ужасающий удар, нанесенный, по всей вероятности, сзади,расклинил пленного надвое, от плеча наискось до пояса.- Полохнул он его... - глухо проговорил урядник, проезжая, испуганнокосясь на белесые вихры убитого, никло торчавшие на покривленной голове.Казаки ехали молча до места стоянки сотни. Сгущались сумерки. Чернуюперистую тучу гнал с запада ветерок. Откуда-то с болота подползал пресныйзапах мочажинника, ржавой сырости, гнилья; гукала выпь. Дремная тишинапрерывалась звяком конской сбруи, случайным стуком шашки о стремя, хрустомхвои под копытами лошадей. Над просекой меркли на стволах сосентемно-рудые следы ушедшего солнца. Чубатый часто курил. Тлеющий огонекосвещал его толстые, с выпуклыми черными ногтями пальцы, крепко сжимавшиецигарку.Туча наплывала над лесом, подчеркивая, сгущая кинутые на землю линялые,непередаваемо-грустные краски вечера.