9

Вечером у косой Лукешки  в  половине  Штокмана  собирался  разный  люд;приходил Христоня, с мельницы  Валет  в  накинутом  на  плечи  замасленномпиджаке; скалозуб Давыдка, бивший три месяца  баклуши;  машинист  КотляровИван Алексеевич; изредка наведывался Филька-чеботарь, и постоянным  гостембыл Мишка Кошевой, еще не ходивший на действительную, молодой казак.   Резались сначала в подкидного дурака, потом как-то  незаметно  подсунулШтокман книжонку Некрасова. Стали читать вслух - понравилось.  Перешли  наНикитина,  а  около  рождества  предложил  Штокман  почитать  затрепанную,беспереплетную тетрадку. Кошевой,  окончивший  когда-то  церковную  школу,читавший вслух, пренебрежительно оглядел промасленную тетрадь.   - Из нее лапши нарезать. Дюже жирная.   Христоня гулко захохотал,  ослепительно  блеснул  улыбкой  Давыдка,  ноШтокман, переждав общий смех, сказал:   - Почитай, Миша. Это про казаков. Интересная.   Кошевой, свесив над столом золотистый чуб, раздельно прочел:   - "Краткая история донского казачества". - И  оглядел  всех,  выжидающещурясь.   - Читай, - сказал Иван Алексеевич.   Мусолили три вечера. Про  Пугачева,  про  вольное  житье,  про  СтенькуРазина и Кондратия Булавина.   Добрались  до  последних  времен.  Доступно  и  зло  безвестный   авторвысмеивал скудную казачью жизнь, издевался над  порядками  и  управлением,над царской властью и над  самим  казачеством,  нанявшимся  к  монархам  вопричники. Заволновались. Заспорили. Загудел  Христоня,  подпирая  головойпотолочную матку. Штокман сидел у дверей, курил из костяного  с  колечкамимундштука, смеялся одними глазами.   - Правильно! Справедливо! - бухал Христоня.   -  Не  сами  виноваты,  довели  до  такой  страмы  казаков.  -  Кошевойнедоуменно разводил руками и морщил красивое темноглазое лицо.   Был он коренаст, одинаково широк и в плечах и в бедрах, оттого  казалсяквадратным; на чугунно-крепком устое сидела плотная, в кирпичном  румянце,шея, и странно выглядела на этой шее красивая в посадке небольшая голова сженским очертанием матовых щек, маленьким упрямым ртом и  темными  глазамипод золотистою глыбой курчавых волос. Машинист  Иван  Алексеевич,  высокиймослаковатый казак, спорил ожесточенно. Всосались и проросли сквозь каждуюклетку его костистого тела казачьи  традиции.  Он  вступался  за  казаков,обрушиваясь на Христоню, сверкая выпуклыми круглыми глазами.   - Ты обмужичился, Христан, не спорь, что там... В тебе казацкой крови -на ведро поганая капля. Мать тебя с воронежским яишником прижила.   - Дурак ты!.. Э, дурак, братец, - басил Христоня. - Я правду отстаиваю.   - Я в Атаманском полку не служил, - ехидничал Иван Алексеевич, - это  вАтаманском что ни дядя, то дурак...   - И в армейских попадают такие, что невпроворот.   - Молчи уж, мужик!   - А мужики аль не люди?   - Так они и есть мужики, из лыка деланные, хворостом скляченные.   - Я, брат, как в Петербурге служил -  разных  видал.  Был,  стал  быть,такой случай, - говорил Христоня, в последнем слове делая ударение на "а".- Несли мы охрану царского дворца,  в  покоях  часы  отбывали  и  снаружи.Снаружи над стеной верхи  ездили:  двое  туда  -  двое  сюда.  Встренутся,спрашивают: "Все спокойно? Нету никаких бунтов?"  -  "Нету  ничего",  -  иразъезжаются, а чтоб пристать поговорить - и  не  моги.  Тоже  и  личностиподбирали: становют, стал быть, в дверях двоих, так подгоняют, чтоб похожиодин на одного были. Черные так черные стоят, а белые, так  белые.  Не  точто волосы, а чтоб и обличьем были схожи. Мне, стал  быть,  раз  цырульникбороду красил  из-за  этих  самых  глупостев.  Припало  в  паре  стоять  сНикифором Мещеряковым, - был  такой  казачок  в  нашей  сотне  Тепикинскойстаницы, - а он, дьявол, какой-то гнедой масти. Чума  его  знает,  что  зависки, кубыть, аж полымем схваченные.  Искать-поискать,  стал  быть,  нетутакой масти в сотнях; мне сотник Баркин, стал  быть,  и  говорит:  "Иди  вцырульню,  чтоб  вмиг  подрисовали  бороду  и  вусы".   Прихожу,   ну,   ивыкрасили... А как глянул в зеркалу, ажник сердце захолонуло: горю!  Чистогорю, и все! Возьму бороду в жменю, кубыть, аж пальцам горячо. Во!..   - Ну, Емеля, понес без колес! Об чем начал  гутарить?  -  перебил  ИванАлексеевич.   - Об народе, вот об чем.   - Ну, и рассказывай. А  то  об  бороде  своей,  на  кой  она  клеп  намспонадобилась.   - Вот я и говорю:  припало  раз  верхи  нести  караул.  Едем  так-то  стоварищем, а с угла студенты вывернулись. И  видимо  и  невидимо!  Увиделинас, как рявкнут: "Га-а-а-а-а-а!" Да ишо  раз:  "Га-а-а-а!.."  Не  успели,стал быть, мы вспопашиться, окружили. "Вы чего, казаки, разъезжаете?" Я  иговорю: "Несем караул, а ты поводья-то брось, не хватай!" И за шашку. А они говорит: "Ты, станишник, не сумневайся, я сам Каменской станицы рожак, атут ученье прохожу в ниверси... ниворситуте", али как там. Тут мы  трогаемдале, а один носатый из портмонета вынает  десятку  и  говорит:  "Выпейте,казаки, за здоровье моего покойного папаши". Дал нам десятку и  достал  изсумки  патрет:  "Вот,  гутарит,  папашина  личность,  возьмите  на  добруюпамять". Ну, мы взяли, совестно не  взять.  А  студенты  отошли  и  опять:"Га-а-а-а". С  тем,  стал  быть,  направились  к  Невскому  прошпекту.  Издворцовых задних ворот сотник с взводом стремят  к  нам.  Подскочил:  "Чтотакое?" - Я, стал быть, говорю: "Студенты отхватили и разговор  начали,  амы по уставу хотели их в шашки,  а  потом,  как  они  ослобонили  нас,  мыотъехали, стал быть". Сменили нас, мы вахмистру и  говорим:  "Вот,  Лукич,стал быть, заработали мы десять целковых и должны  их  пропить  за  упокойдуши вот этого деда". И показываем патрет. Вахмистр вечером принес  водки,и гуляли мы двое суток, а посля и объявился подвох: студент этот, стерьва,замест папаши и дал нам патрет заглавного смутьяна  немецкого  роду.  Я-товзял на совесть, над кроватью для памяти повесил, вижу - борода  седая  напатрете и собою подходимый человек, навроде  из  купцов,  а  сотник,  сталбыть, доглядел и спрашивает: "Откель взял  этот  патрет,  такой-сякой?"  -"Так и так", - говорю. Он и зачал костерить, и  по  скуле,  да  ишо,  сталбыть, раз... "Знаешь, орет, что  это  -  атаман  ихний  Карла..."  -  вот,запамятовал прозвищу... Э, да как его, дай бог памяти...   - Карл Маркс? - подсказал Штокман, ежась в улыбке.   - Во-во!.. Он самый, Карла  Маркс...  -  обрадовался  Христоня.  -  Итьподвел под монастырь... Иной раз так что к нам в  караульную  и  цесаревичАлексей прибегает со своими наставленниками. Ить могли  доглядеть.  Что  ббыло?   - А ты все мужиков хвалишь. Ишь как тебя подковали-то,  -  подсмеивалсяИван Алексеевич.   - Зато десятку пропили. Хучь за Карлу за бородатого пили, а пили.   - За него следует  выпить,  -  улыбнулся  Штокман  и  поиграл  колечкомкостяного обкуренного мундштука.   - Что ж он навершил доброго? - спросил Кошевой.   - В другой раз расскажу, а сегодня поздно. - Штокман  хлопнул  ладонью,выколачивая из мундштука потухший окурок.   В завалюхе Лукешки-косой после долгого  отсева  и  отбора  образовалосьядро человек в десять казаков. Штокман был сердцевиной, упрямо двигался онк одному ему известной цели. Точил, как червь древесину, нехитрые  понятияи навыки, внушал к существующему строю  отвращение  и  ненависть.  Вначаленатыкался на холодную сталь недоверия, но не отходил, а прогрызал...