Глава 38

Гермиона стояла в пустынном коридоре, один на один с тишиной и тяжестью своего открытия. Флакон в её руке казался живым существом, будто пульсирующим в такт её бешеному сердцебиению. Она не думала о последствиях, о возможном яде или подвохе. Доверие к Беллатрикс в этот миг было абсолютным, иррациональным, как сама её любовь.

Она медленно, почти ритуально, поднесла флакон к губам. Жидкость внутри была густой, как мёд, и тёплой, как живая кровь. На вкус она оказалась не горькой, а странной – терпкой, с ароматом трав, древесной смолы и чего-то неуловимого.

Она сделала глоток. И затем ещё один, пока флакон не опустел.

Эффект был мгновенным и ошеломляющим.

По её телу разлилась волна невыразимого, золотистого тепла, смывая остатки усталости, страха и боли. Она почувствовала себя целой. Не просто здоровой, а наполненной жизнью, как будто каждую клеточку её тела омыли и зарядили чистой, нефильтрованной магией. Голова прояснилась, мысли стали острыми и ясными, как алмазы.

Инстинктивно она подняла руку и провела кончиками пальцев по щеке.

Там, где ещё пару минут назад был грубый, рельефный шрам, теперь лежала гладкая, ровная кожа. Нежная, как шёлк, без единой отметины. Она могла бы порадоваться, удивиться, подбежать к ближайшему зеркалу, чтобы увидеть своё прежнее лицо.

Но нет.

Её мысли не крутились вокруг её внешности. Они даже не касались её. Всё её существо, вся её обновлённая, ясная энергия была направлена в одну точку. На неё.

Исчезновение шрама было не победой, не концом истории. Оно было лишь подтверждением того, что произошло. Доказательством, выжженным на её плоти – вернее, стёртым с неё – той цены, что была заплачена.

Она сжала пустой флакон так сильно, что стекло затрещало под её пальцами.

Беллатрикс.

Имя эхом отдавалось в её очищенном сознании, наполняя его уже не благодарностью, а всепоглощающей, жгучей тревогой. Где она сейчас? В тюрьме? В камере Министерства? Её, такую гордую, такую несгибаемую арестовали. Из-за неё. Из-за её лица.

Её собственное, идеальное лицо стало вдруг символом чужой жертвы. И это было невыносимо.

Она разжала пальцы, и осколки стекла с тихим звоном упали на каменный пол. Она не посмотрела на них. Она уже шла – быстро, решительно, её шаги отдавались твёрдым стуком в пустом коридоре. Она не знала, куда идти. К МакГонагалл? В Министерство? Но она знала одно: она не может просто сидеть сложа руки. Не может наслаждаться своим исцелением, пока та, что подарила его ей, расплачивается за это своей свободой.

Её красота обернулась самым большим проклятием. А её любовь – единственным компасом в этом хаосе.

Слёзы, навернувшиеся на глаза от бессилия и ярости, Гермиона смахнула резким, почти яростным движением. Она сделала шаг, ослеплённая своими мыслями, и наткнулась на чью-то твёрдую, неподвижную фигуру.

— Осторожнее, Грейнджер, — раздался холодный и спокойный голос.

Перед ней стоял Теодор Нотт. Его тёмные глаза, обычно скрывающие насмешку, сейчас были серьёзны и внимательны. Он смотрел на неё, на её заплаканное, но уже идеально гладкое лицо, и в его взгляде не было ни удивления, ни любопытства – лишь странная, глубокая осведомлённость.

— Малфой попросил передать, — произнёс он тихо, отводя взгляд в сторону и делая вид, что поправляет мантию. Его движения были неестественно отточенными. — Сам он не мог прийти... за ним, похоже, следят.

Он быстрым, почти незаметным движением сунул ей в руку смятый клочок пергамента. Его пальцы были холодными.

Гермиона, с затаённым дыханием, развернула записку. Почерк был ей знаком – резкий, угловатый, яростный. Беллатрикс.

Сообщение было коротким и ёмким: "Приходи в 9 туда, где ты выспрашивала у Малфоя о Кассиопее."

Сердце Гермионы ёкнуло, замирая между страхом и безумной надеждой. Она подняла глаза на Тео. Тот смотрел на неё, и на его обычно невозмутимом лице читалась неподдельная тревога. Он не знал, что в записке, но прекрасно чувствовал напряжение, исходящее от Гермионы, и опасность, что витала вокруг всей этой истории.

— Грейнджер... — он колеблясь, нарушая своё вечное равнодушие. — Всё... в порядке? Тебе нужна помощь?

Вопрос прозвучал неожиданно искренне. Возможно, в нём говорила солидарность изгоя, возможно, что-то ещё, более сложное.

Но Гермиона резко покачала головой, отступая на шаг. Доверять нельзя было никому. Особенно теперь.

— Всё в порядке, Тео, — её голос прозвучал неестественно ровно, почти плоским. Она судорожно сжала записку в кулаке, пряча её в складках мантии. — Просто... школьные дела. Ничего важного.

Она попыталась улыбнуться, но получилось лишь жалкое подобие улыбки, гримаса, выдававшая всё её напряжение.

Тео изучающе посмотрел на неё, его взгляд скользнул по её сжатым пальцам, по напряжённым плечам. Он явно не поверил, но кивнул, отступая.

— Как скажешь, — произнёс он нейтрально, но в его глазах осталась тень беспокойства. — Просто... будь осторожна.

С этими словами он развернулся и растворился в полумраке коридора, оставив Гермиону наедине с горящей в её руке тайной, щемящим чувством надвигающейся встречи и тяжёлым грузом одиночества.

Гостиная Гриффиндора, обычно такая шумная и уютная, сегодня казалась Гермионе тесной и душной клеткой. Она металась по комнате, её шаги были беспокойными и резкими, будто она пыталась убежать от собственных мыслей. Она то присаживалась на край кресла у камина, то тут же вскакивала и принималась бесцельно перебирать книги на полке, не видя их названий. В ушах всё ещё звенела тишина после её слов, а в руке, казалось, до сих пор горел тот самый смятый клочок пергамента.

Джинни, сидевшая на диване с учебником, давно отложила книгу в сторону и наблюдала за подругой с нарастающим беспокойством.

— Гермиона, ради всех маггловских словарей, что случилось? — наконец не выдержала она, её голос прозвучал громко, нарушая тяжёлую атмосферу. — Ты ходишь тут как привидение, которое забыло, где его комната. Говори, что стряслось?

Гермиона остановилась, её плечи напряглись. Она обернулась к Джинни, и в её глазах читалась такая буря – страх, решимость, отчаяние, что Джинни невольно притихла.

— Со мной... связались, — выдохнула Гермиона, слова давались ей с трудом. — От... от неё. Передала записку. Через Малфоя и Нотта.

Она не стала уточнять, о ком речь. В этом не было необходимости.

— Она... хочет встречи. Скоро. В оранжерее.

Джинни замерла на секунду, переваривая информацию. Затем её лицо озарилось решимостью.

— Хорошо, — сказала она, поднимаясь с дивана с такой энергией, будто собиралась на матч по квиддичу. — Когда? Я иду с тобой.

Но Гермиона уже качала головой, её выражение лица стало твёрдым, почти отрешённым.

— Нет. — Это прозвучало не как просьба, а как приказ. Окончательный и не подлежащий обсуждению. — Ты не идёшь. Я одна.

— Но Гермиона! — Джинни сделала шаг вперёд, её глаза вспыхнули. — Это же опасно! Мы не знаем, что там... кто там... вдруг это ловушка? Ты не можешь идти одна!

— Именно поэтому я и должна идти одна, — тихо, но твёрдо ответила Гермиона. В её голосе звучала сталь, которую Джинни редко слышала. — Если это ловушка, я не позволю им взять и тебя. Если это... она... то это должно остаться между нами. Только, между нами.

Она посмотрела на подругу, и в её взгляде читалась не только решимость, но и мольба — понять, принять, не усложнять.

— Это мой выбор, Джинни. Моя... ответственность. Я должна сделать это сама.

Джинни хотела возразить, отчитать её, настоять на своём. Но она увидела что-то в глазах Гермионы – ту самую непоколебимую силу, что вела её через огонь и воду все эти годы. И она отступила, сжав кулаки в безмолвной ярости от собственного бессилия.

— Ладно, — сдавленно выдохнула она. — Но, если тебя не будет к полуночи... я подниму на ноги весь Хогвартс, МакГонагалл и всё Министерство, ясно?

Гермиона кивнула, и на её губах на мгновение мелькнула тень благодарной улыбки.

— Ясно.

Последние минуты до девяти тянулись с мучительной медлительностью. Каждый удар сердца отдавался в висках гулким отсчётом, а тени в гостиной, казалось, удлинялись и искривлялись, шепча о надвигающейся опасности. Гермиона не могла сидеть на месте, её пальцы бесцельно перебирали складки мантии, ноги подрагивали от сдерживаемого желания бежать.

И вот, наконец, часы в башне пробили девять. Звонкий, металлический звук, обычно такой привычный, в этот вечер прозвучал как сигнал к началу операции.

Гермиона сорвалась с места, как подкошенная. Её мантия взметнулась за ней, когда она выскользнула из портрета и помчалась по пустынным коридорам. Каменные стены сливались в тёмную полосу, факелы в железных держателях мелькали, как размытые пятна света. Она почти не дышала, вся её воля была сосредоточена на одной цели – добраться до Четвёртой оранжереи.

Но даже в этом стремительном беге её не покидала острая, холодная осознанность. Её взгляд, острый как у загнанного зверя, метнулся вглубь каждого встречного ответвления коридора, скользнул по каждой нише, где мог притаиться любопытный студент или бдительный Филч. Уши ловили малейший шорох – скрип двери, шелест страниц из-за угла, далёкие шаги.

Она прижималась к стенам, замирая в тени арок, пропуская пару рассеянных второкурсников. Её сердце бешено колотилось не только от скорости, но и от парализующего страха быть обнаруженной. Мысль о том, что из-за её неосторожности за Беллатрикс могут прийти снова, что её могут схватить прямо у порога оранжереи, заставляла кровь стынуть в жилах.

Она мчалась не просто на встречу. Она шла на тайное свидание с самой тенью, с самой опасной тайной Хогвартса. И один неверный шаг, один случайный свидетель могли разрушить всё. Эта мысль придавала её ногам скорость, а сердцу – ледяную осторожность.

Гермиона замерла на пороге Четвёртой оранжереи, её грудь высоко вздымалась от быстрого бега и нервного напряжения. Воздух внутри был густым, влажным и тяжёлым, пахнущим сырой землёй, цветущей ночной фиалкой и чем-то ещё — горьковатым, почти электрическим. Стеклянные стены и купол пропускали лишь призрачный, лунный свет, окрашивая всё вокруг в таинственные сине-серебристые тона. Гигантские листья тропических растений отбрасывали причудливые, движущиеся тени, превращая оранжерею в подобие заколдованного леса.

Она сделала несколько шагов вглубь, её глаза отчаянно пытались привыкнуть к полумраку, выхватывая из темноты знакомые очертания горшков и извилистых стеблей. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом листьев и собственным громким сердцебиением.

— Ты тут? — её шёпот прозвучал громче, чем она планировала разорвав звенящую тишину. Он повис в воздухе, полный надежды и страха.

Наступила пауза, показавшаяся вечностью. И тогда из глубины оранжереи, из-за огромного, похожего на спящего дракона кактуса, раздался ответ:

— Тут.

Но это был не тот голос. Не низкий, хриплый, пронизанный магией и властью голос, которого она ждала, затаив дыхание. Этот голос был моложе, ровнее, с лёгкой, едва уловимой насмешкой в интонации.

Гермиона резко обернулась, её рука инстинктивно рванулась к карману, где лежала палочка.

Из тени вышел Теодор Нотт. Он стоял, непринуждённо прислонившись к деревянной опоре, его тёмные волосы и чёрная мантия почти сливались с полумраком. На его лице играла привычная, немного отстранённая улыбка, но в глазах, поймавших лунный свет, читалось нечто более сложное – напряжение и азарт.

Сердце Гермионы упало и замерло. Это была не та встреча, на которую она рассчитывала. Это была ловушка.