Глава 37

Прошло несколько дней. Дни сливались в однообразную вереницу, наполненную вкусом зелий, приглушёнными голосами мадам Помфри и постоянной, гнетущей темнотой. Но затем тьма начала отступать. Сначала это были размытые пятна света, затем — очертания предметов, и, наконец, мир вернулся к ней во всей своей резкой, болезненной чёткости.

Гермиона медленно открыла глаза, моргая от непривычного света, пробивавшегося сквозь высокие окна больничного крыла. Первое, что она увидела, — это белый потолок, знакомые очертания соседних кроватей. Облегчение хлынуло на неё волной — она не ослепла. Она снова видит.

Она с трудом приподнялась на локтях, её тело было слабым и одеревеневшим от долгого лежания. Её взгляд упал на тумбочку рядом, где стоял кувшин с водой. И там, на отполированной до блеска латунной поверхности кувшина, она увидела смутное, искажённое отражение.

Сердце её ёкнуло. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь подтвердить свои худшие опасения. Медленно, словно во сне, она подняла дрожащую руку и коснулась своей щеки.

Кожа под пальцами была неровной, грубой, будто её выжгли и слепили заново неумелые руки. Холодный ужас начал подниматься по её спине.

Она рванулась с кровати, почти падая от слабости, и подбежала к маленькому зеркалу, висевшему у раковины для умывания.

И застыла.

То, что она увидела, заставило её кровь похолодеть в жилах.

Через всю её левую щеку, от скулы почти до самого подбородка, зиял шрам. Он не был просто красным или розовым, как обычная свежая рана. Он был другого цвета. Тёмного, сливово-фиолетового, почти чёрного по краям, будто сама тень впиталась в её кожу. Его текстура была неровной, рельефной, напоминающей застывшую лаву или кору мёртвого дерева. Он был отвратителен. Чудовищен. Он уродовал её лицо, превращая его в маску, в которой она с трудом узнавала себя.

Это был не шрам. Это было клеймо.

Она отшатнулась от зеркала, её дыхание перехватило. Рука сама потянулась к лицу, пытаясь скрыть, стереть, отменить это. Но под пальцами была лишь жёсткая, неумолимая реальность. Зрение, которое она так ждала, стало её проклятием. И в тишине больничной палаты прозвучал тихий, сдавленный стон — звук чистейшего, беспомощного отчаяния.

Гермиона стояла перед зеркалом, заворожённая ужасом. Её пальцы снова и снова, почти машинально, обводила извилистый, тёмный рельеф шрама, будто пытаясь силой воли сгладить его, втереть обратно в кожу. Каждое прикосновение было напоминанием — о боли, о нападении, о том, что её прежняя жизнь, жизнь, где её лицо было просто её лицом, а не поводом для взглядов и шепотов, окончена.

В груди клубилось тяжёлое, гнетущее чувство. Это была не просто физическая боль — это была боль от утраты себя, от осознания того, что теперь её первым впечатлением навсегда будет это клеймо. Слёзы жгли глаза, но она не позволяла им скатиться, сжимая веки в тщетной попытке снова погрузиться в спасительную тьму.

Внезапно её мучительные размышления прервал спокойный, но твёрдый голос, прозвучавший с порога:

— Мисс Грейнджер, вы уже достаточно окрепли.

Гермиона вздрогнула и резко отвернулась от зеркала, инстинктивно прикрывая щёку ладонью, словно пойманная на чём-то постыдном. В дверях стояла мадам Помфри, её привычно строгое лицо смягчалось лёгкой тенью сочувствия.

— Все жизненные показатели в норме, зрение полностью восстановилось, — продолжила она, деловито приближаясь и бегло просматривая висящую в изголовье карту. — Я выписываю вас. Обед в Большом зале ещё не закончился, вы вполне успеете.

Её слова звучали так буднично, так нормально, что они показались Гермионе каким-то жестоким абсурдом. Обед? Как она может думать об обеде, когда её мир только что рухнул? Как она может выйти туда, к всем этим людям, с этим... этим на лице?

Она попыталась что-то сказать, найти возражение, просьбу остаться здесь, в этом безопасном, стерильном уединении, но слова застряли у неё в горле комом.

Мадам Помфри, казалось, прочитала её мысли. Её взгляд на мгновение стал ещё мягче.

— Жизнь продолжается, дорогая, — сказала она тише, и в её голосе прозвучала не привычная строгость, а усталая мудрость человека, видевшего многое. — Прятаться здесь – не выход. И помните, — она сделала небольшую паузу, — настоящая красота никогда не была лишь вопросом внешности.

С этими словами она развернулась и вышла, оставив Гермиону наедине с её отражением и с тяжёлым, неизбежным решением – сделать шаг из этой палаты обратно в мир, который теперь казался ей враждебным и пугающим. Мысль о том, чтобы встретиться с чужими взглядами, заставляла её сердце бешено колотиться, но приказ мадам Помфри висел в воздухе – твёрдый и неоспоримый, как и запах дезинфицирующего зелья.

Сердце Гермионы колотилось так громко, что, казалось, его стук эхом отзывался в каменных сводах коридора. Каждый шаг по направлению к Большому залу давался ей с невероятным усилием. Она чувствовала себя незваным гостем на собственной жизни, актрисой, вынужденной выйти на сцену без грима и костюма, обнажённой перед тысячей глаз.

Она замерла на мгновение у огромных дубовых дверей, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали. Глубокий вдох. Ещё один. И она толкнула тяжёлую дверь.

Войдя, она попала в стену звуков – гул голосов, звон приборов, смех. Но этот гул не продлился и секунды.

Сначала стихли те, кто сидел ближе ко входу. Затем волна тишины, тяжёлой и звенящей, покатилась дальше по залу, гася разговоры один за другим. Сотни пар глаз уставились на неё. В них читалось не просто любопытство – шок, жалость, брезгливость, а где-то и злорадное любопытство.

Из внезапно воцарившейся тишины послышались сдавленные смешки, шипение, словно от разожжённой змеи. А затем, из-за стола Слизерина, раздался чей-то громкий, нарочито ясный выкрик:

— Уродина!

Слово повисло в воздухе, грязное и остроконечное, вонзившееся в неё, как нож. Гермиона почувствовала, как по её щекам пылает жар, а ноги стали ватными. Ей захотелось повернуться и бежать, спрятаться, исчезнуть.

Но в следующий миг рядом с ней возникла тень.

Драко Малфой встал стремительно. Его лицо, обычно такое бледное и надменное, сейчас было искажено холодной, безмолвной яростью. Он не кричал. Не говорил ни слова. Он просто обвёл зал медленным, ледяным взглядом – взглядом, который он унаследовал от своей тёти, взглядом, который обещал боль и не знал пощады.

Этот взгляд заставил смолкнуть даже самые наглые смешки. Слизеринцы потупились, Гриффиндорцы замерли в недоумении.

Не говоря ни слова, Драко развернулся к Гермионе. Его движение было резким, но, когда он взял её под локоть, его прикосновение оказалось на удивление твёрдым и осторожным одновременно. Он не смотрел на её шрам. Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни жалости, ни страха – лишь молчаливая, непоколебимая решимость.

— Пойдём, — произнёс он тихо, но так, что его было слышно в гробовой тишине зала.

И он повёл её. Не быстро, не медленно, а с убийственным, безразличным достоинством, словно она была королевой, а не изгоем. Он вёл её мимо ошеломлённых студентов, мимо притихших преподавателей, прямо к столу Гриффиндора, не обращая внимания на шепотки и взгляды.

Он не защищал её словами. Он защищал её своим молчаливым вызовом, брошенным всему залу. Своим простым, но красноречивым жестом он ясно дал понять: тот, кто тронет её, будет иметь дело с ним. И в этом жесте было больше силы, чем в любой речи.

Гермиона стояла, опустив голову, чувствуя, как предательская влага застилает её глаза. Каждый взгляд, каждый шёпот, каждый сдавленный смешок врезался в её кожу острее, чем шипы того чудовищного растения. Ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимой. Грудь сдавило от стыда и боли, и она готова была разрыдаться прямо здесь, на глазах у всего Хогвартса.

Но, прежде чем первая слеза успела скатиться по её щеке, её внезапно обняли. Крепко, по-грифиндорски, без всякой осторожности. Запах яблочного шампуня и чего-то неуловимо домашнего, тёплого – это была Джинни. Она прижалась к ней, словно щитом закрывая её от осуждающих взглядов.

— Эй, смотри-ка, кто к нам пожаловала! — голос Джинни прозвучал нарочито бодро, без тени жалости, но с такой безрассудной нежностью, что у Гермионы снова перехватило дыхание. — Мы уж думали, ты решила проспать все уроки после больничного.

Драко, всё ещё стоявший рядом, не обнимал её. Но его плечо твёрдо касалось её плеча, создавая ещё один живой барьер между ней и остальным миром. Его лицо всё ещё сохраняло холодную, надменную маску, но уголок его рта дёрнулся в едва заметной улыбке.

— Да уж, — произнёс он, и его голос, обычно такой язвительный, сейчас звучал насмешливо-доброжелательно. — Теперь у тебя есть повод не делать домашнее задание по трансфигурации. Скажешь МакГонагалл, что зеркало разбилось от твоего нового... отражения.

Гермиона фыркнула сквозь подступающие слёзы – звук получился смешной и жалкий одновременно.

— Это не смешно, — прошептала она, но в её голосе уже не было прежнего отчаяния.

— Конечно, смешно! — парировала Джинни, слегка толкая её в бок. — Теперь ты выглядишь как настоящий пират! Или как закалённый в боях аврор. Гораздо круче, чем все эти прилизанные слизеринки.

Драко фыркнул.

— Не переусердствуй, Уизли. Хотя... — он сделал паузу, и его взгляд стал немного отстранённым, будто он вспоминал что-то. — ...знаешь, кто точно оценит твой новый облик? Тётя Белла. Она всегда ценила... шрамы. Считает их отметинами силы. Признаком того, что ты выжил. Что ты прошёл через что-то настоящее.

Он посмотрел прямо на Гермиону, и в его глазах мелькнула странная уверенность.

— Поверь мне, она будет любить тебя любой. Возможно, даже ещё сильнее теперь. Для таких, как она, внешность – это всего лишь обёртка. Главное – это сила духа внутри. А у тебя с этим, Грейнджер, всегда был полный порядок.

Эти слова, такие неожиданные и странно утешительные, подействовали на Гермиону лучше любого успокоительного зелья. Слёзы окончательно отступили. Она всё ещё чувствовала на себе взгляды, всё ещё осознавала шрам, но острая, режущая боль сменилась тёплой, щемящей грустью и странной надеждой. Возможно, он был прав. Возможно, для той, чья любовь была такой же тёмной и сложной, как и она сама, это не имело значения.

Слова Драко повисли в воздухе, странные и тревожные. «Уроков по зельевареню не было... Не выходила из кабинета...»

Они отозвались в Гермионе глухим, беспокойным эхом, заглушая даже стук её собственного сердца. Внезапно еда в тарелке потеряла всякий вкус, превратившись в безвкусную, липкую массу. Кусок пирога, который она пыталась проглотить, застрял в горле, вызывая спазм.

Она отодвинула тарелку, её пальцы дрожали. Мысль о Беллатрикс, запертой в своём кабинете, не появляющейся на уроках, была настолько неестественной, что вызывала инстинктивный страх. Беллатрикс была стихией, постоянной, неумолимой, предсказуемой в своей непредсказуемости. Её исчезновение нарушало миропорядок.

— Что с ней? — выдохнула Гермиона, обращаясь больше к себе, чем к Драко. — Она больна?

Драко лишь покачал головой, его лицо было необычно серьёзным.

— Не знаю. Она никого не пускает. Даже меня. Слышны только... странные звуки и запахи. Очень странные запахи.

Этой информации было более чем достаточно. Гермиона резко поднялась со скамьи, отчего её голова закружилась. Все страхи по поводу своего лица, все взгляды и шепотки мгновенно утратили всякое значение перед этой новой, куда более реальной угрозой.

— Мне нужно... мне нужно пойти, — пробормотала она, уже отходя от стола.

Джинни хотела что-то сказать, протянула руку, но Гермиона уже шла, почти бежала к выходу из Большого зала, не оглядываясь на снова поднявшийся за её спиной гул.

Её шаги гулко отдавались в пустых каменных коридорах. Она не думала о том, что скажет, не строила планов. Ею двигала лишь одна, всепоглощающая потребность – увидеть её. Убедиться, что она цела. Что бы там ни происходило за той дверью.

Она спустилась по лестнице, ведущей в кабинет зельеварения, и остановилась перед знакомой дверью. Воздух вокруг действительно был наполнен странными, едкими запахами – пахло жжёным рогом единорога, горькой полынью, чем-то металлическим и электрическим, словно после мощного заклинания.

Гермиона глубоко вдохнула, собрала всю свою храбрость, оставшуюся после недавнего унижения, и постучала.

Ответа не последовало.

Она постучала сильнее.

— Беллатрикс? — её голос прозвучал громко, нарушая звенящую тишину коридора. — Это я. Гермиона. Открой.

Гермиона замерла у массивной дубовой двери, её костяшки покраснели от частых, настойчивых ударов. В ответ из-за двери не доносилось ни звука, кроме собственного эха, гулко разносившегося по пустынному каменному коридору. Эта тишина была неестественной, зловещей. В воздухе витал едкий, колючий запах — смесь палёного пороха, горьких трав и чего-то металлического, что щекотало ноздри и вызывало лёгкую тошноту.

— Беллатрикс! — её голос, сначала неуверенный, теперь звучал громче, с оттенком нарастающей тревоги. Она снова постучала, уже почти барабаня в дерево. — Открой!

Мысли путались. Может, она в своих покоях? Может, ей стало плохо? Картина, нарисованная воображением, заставила сердце учащённо забиться. Она уже собралась развернуться и бежать в башню, к её личным апартаментам, как вдруг...

— Мисс Грейнджер.

Голос прозвучал прямо за её спиной – чёткий, властный и на удивление мягкий. Гермиона вздрогнула и резко обернулась.

На пороге соседнего класса, ведущего в кладовые, стояла профессор МакГонагалл. Её поза была, как всегда, безупречно прямой, но лицо, обычно такое невозмутимое, сейчас выдавало глубокую озабоченность. Складки у рта и между бровями залегли глубже обычного, а взгляд за стёклами очков был острым и встревоженным.

— Директор! — выдохнула Гермиона, инстинктивно отступая от двери. — Я... я ищу профессора Блэк. Она не отвечает, и...

— Профессора Блэк нет в её кабинете, — перебила её МакГонагалл, и её слова прозвучали с такой окончательностью, что не оставляли места для сомнений. Она обвела взглядом дверь, и её тонкие ноздри слегка вздрогнули, уловив странный запах. Тень опасения – мелькнула в её глазах.

Она перенесла свой проницательный взгляд на Гермиону, на её бледное, испуганное лицо с тёмным шрамом на щеке.

— Мне кажется, — произнесла она, и её голос приобрёл необычную, смягчённую твердость, — нам с вами стоит поговорить. Пройдёмте ко мне в кабинет.

Это не было предложением. Это был вежливо сформулированный приказ, в интонации которого сквозила непреклонность, но и тень необычного для директора сочувствия.

Гермиона, всё ещё дрожа от адреналина и неразберихи, могла только беспомощно кивнуть. Тревога, уже клубившаяся в её груди, сгустилась до удушья. Куда пропала Беллатрикс? И почему МакГонагалл, обычно такая сдержанная, выглядела настолько встревоженной?

Кабинет директора встретил их торжественной, давящей тишиной. Солнечные лучи, падающие через высокие арочные окна, казались неестественно яркими, выхватывая из полумрака пыльные фолианты и портреты спящих предыдущих директоров. Воздух был густым и неподвижным, словно и он затаил дыхание в ожидании страшной вести.

Минерва прошла за свой массивный дубовый стол, но не села. Она стояла, опираясь на него пальцами, её лицо было суровым и невероятно усталым.

— Мисс Грейнджер, — начала она, и её голос, обычно такой чёткий и уверенный, звучал приглушённо, с непривычной тяжестью. — Присядьте. То, что я должна вам сказать не будет приятным.

Гермиона, с сердцем, колотившимся где-то в горле, машинально опустилась в кресло. Холодный ужас, уже знакомый ей за последние дни, снова сжал её внутренности ледяной хваткой.

— Профессор Блэк... Беллатрикс... — МакГонагалл сделала паузу, подбирая слова. — Её нет в замке. Примерно час назад... за ней пришли авроры Министерства. Её арестовали.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нереальные, как кошмарный сон. Гермиона застыла, не в силах пошевелиться, не в силах вдохнуть.

— Арестовали? — её собственный голос прозвучал чужим, хриплым шёпотом. — За что?! Что она могла сделать?

— Она... приобрела кое-что, — продолжила МакГонагалл, и её губы сжались в тонкую, неодобрительную линию. — Незаконным путём. Через чёрный рынок. Министерство вышло на след этой сделки... и сочло её действия достаточным основанием для ареста.

— Кое-что незаконное? — Гермиона покачала головой, пытаясь осмыслить услышанное. Её ум, обычно такой быстрый, отказывался работать. Что могло быть настолько ценным, настолько важным, чтобы она пошла на такой риск?

Минерва молча наблюдала за её смятением. Затем она медленно, почти неохотно, открыла верхний ящик стола и достала оттуда небольшой флакон из тёмного, почти чёрного стекла. Он был таким тёмным, что, казалось, поглощал весь свет в комнате. Жидкость внутри была густой, маслянистой и переливалась странным, глубоким фиолетовым светом, словно в ней была заключена сама ночь.

Она протянула флакон Гермионе.

— Это, — произнесла она тихо, и в её голосе прозвучала не просто констатация факта, а глубокая, невысказанная горечь. — Она купила ингредиенты для этого.

Гермиона взяла флакон дрожащими пальцами. Он был на удивление тёплым, будто в нём пульсировала чужая жизнь. Она не понимала, что это, но все её нутро кричало, что это нечто невероятное, опасное и безумно дорогое. И всё это – ради неё?

Гермиона сидела, не двигаясь, сжимая в ладонях тёплый флакон. Её разум отказывался складывать разрозненные кусочки в единую, чудовищную картину. Слова МакГонагалл долетали до неё словно сквозь толщу воды – глухие, искажённые, невероятные.

— Она... сварила это... для меня? — её голос прозвучал слабо, ребёнка, пытающегося понять взрослую тайну. Она посмотрела на флакон, потом на свой шрам, отражение которого она видела в полированной поверхности стола. Для её лица.

Пазл сложился. Внезапно, с сокрушительной, обжигающей ясностью.

Контрабанда. Незаконные ингредиенты. Исчезновение Беллатрикс. Её лихорадочная работа в кабинете. Всё это... всё это было ради неё. Ради того, чтобы стереть этот шрам. Чтобы вернуть ей лицо.

Ужас, который она чувствовала, сменился чем-то иным – всепоглощающим, леденящим душу осознанием. Осознанием масштаба этого поступка. Цена, которую Беллатрикс была готова заплатить. Глубины её одержимости? Любви? Гермиона не могла подобрать слова.

— Ингредиенты... — прошептала она, — они были...

— Мягко сказать дефицитные, — закончила за неё МакГонагалл, и в её голосе прозвучала усталая горечь. — Запрещённые к свободной продаже. Приобретённые на чёрном рынке. У неё... действительно большие проблемы, Гермиона. Очень большие.

Директор сделала паузу, смотря на девушку с невыразимой печалью.

— Но для неё, — она произнесла это тихо, но с абсолютной уверенностью, — главным были не правила. Не её собственная безопасность. Главной... была ты.

Эти слова обрушились на Гермиону с невероятной тяжестью. Она чувствовала, как её сердце сжимается от боли, от страха, от какой-то невыразимой, щемящей благодарности и ужаса одновременно.

— Теперь, — голос МакГонагалл снова приобрёл деловые, твёрдые нотки, — выпей зелье. Это то, ради чего она рисковала всем. Не дай её жертве оказаться напрасной.

Она подошла ближе и мягко, но настойчиво накрыла пальцы Гермионы держащие флакон.

— А я... я отправлюсь в Министерство. Попытаюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы ей помочь. Это всё, что я могу сейчас сделать.

Гермиона сидела, ошеломлённая, сжимая в руке не просто зелье, а доказательство самой безумной, самой саморазрушительной и самой преданной любви, которую только можно было себе представить. И перед этим всё остальное – её страх, её стыд, её уродство – померкло, показалось мелким и незначительным.

Девушка вышла из кабинета МакГонагалл, движимая не собственными ногами, а какой-то посторонней силой. Дверь закрылась за её спиной с тихим, окончательным щелчком, отсекая её от мира логики, правил и безопасных ожиданий. Она прислонилась к холодной каменной стене, пытаясь перевести дыхание, но воздух не шёл в лёгкие, застревая где-то в горле комом леденящего ужаса и чего-то ещё, огромного, невыразимого.

Её сердце колотилось с такой бешеной скоростью, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и разобьётся о каменные плиты пола. В руке она всё ещё сжимала флакон – маленький, тёплый, невероятно тяжёлый. Он жёг ей ладонь, как раскалённый уголь.

И тогда осознание накрыло её целиком, сметая всё на своём пути.

Она поняла.

Поняла масштаб. Поняла цену. Поняла ту бездну, через которую перешагнула Беллатрикс ради неё.

Гермиона, призналась в любви словами. Красивыми, искренними, но всего лишь словами. Они были её правдой и её уязвимостью. Но они оставались в мире звуков, их мог унести ветер, стереть время.

Беллатрикс же призналась в любви поступком. Поступком безумным, самоубийственным, абсолютно безрассудным. Она не стала говорить о чувствах. Она сожгла за собой все мосты, бросила вызов закону, рискнула своей хрупкой свободой, своим местом в этом мире – всем, что у неё оставалось, – лишь бы стереть след боли с лица Гермионы. Чтобы та не носила на себе отметину страдания.

Это не была романтика. Это была любовь. Это была всепоглощающая, разрушительная, испепеляющая всё на своём пути страсть, не знающая полумер и компромиссов.

И в этот миг Гермиона осознала, что её «люблю» было детским лепетом по сравнению с этим огненным вихрем. Её чувство было чистым ручьём, а чувство Беллатрикс – бушующим океаном, готовым снести целые города ради нее одной.

Слёзы, наконец, хлынули из её глаз – горячие, солёные, беззвучные. Они катились по её щекам, смешиваясь с тёмной тканью шрама, который теперь был не клеймом позора, а доказательством чьей-то безумной, абсолютной преданности.

Она не вытирала их. Она просто стояла, прижавшись лбом к холодному камню, сжимая в руке флакон как единственную нить, связывающую её с той, что добровольно бросилась в ад, чтобы добыть для неё это зелье.

И в её сердце, разорванном на части ужасом и благоговением, родилось новое, щемящее понимание: она никогда не сможет отплатить ей тем же. Но она обязана попытаться.