Глава 28

Следующее утро было окутано золотистой дымкой, и мягким солнечным светом, пробивавшимся сквозь тяжелые шторы, казалось нереальным, словно продолжением сна. Гермиона медленно открыла глаза, и первое, что она ощутила, это тепло другого тела, переплетенного с ее собственным, и устойчивый, знакомый ритм сердца под щекой.

Затем губы Беллатрикс коснулись ее лба – нежно, словно прикасаясь к чему-то хрупкому и драгоценному.

— Доброе утро, — прозвучал голос Беллатрикс, и он был таким же мягким, как солнечные зайчики на подушке, без привычной хрипотцы и стальных ноток. В нем была ласка, которой хватило бы, чтобы растопить остатки льда в самой замерзшей душе.

Гермиона улыбнулась, не открывая глаз, и потянулась к источнику голоса. Ее губы встретили ответное прикосновение – теплые, чуть влажные, безмятежные.

— Доброе утро, — прошептала она в ответ, и этот поцелуй был слаще любого сна.

Они поднялись с кровати, и их движения были синхронными, будто отточенными годами совместной жизни. В просторной ванной, где мрамор отсвечивал холодным блеском, они чистили зубы, плечом к плечу, глядя друг на друга в зеркало. Пена у рта, смешные гримасы – все это вызывало у них тихий, счастливый смех, который эхом разносился по стерильному пространству, наполняя его жизнью. В этих мгновениях не было ни темного прошлого, ни амнезии, ни ревности – лишь две женщины, делящиеся простой, бытовой близостью, которая оказалась куда интимнее любой страсти.

Затем Беллатрикс, к удивлению, Гермионы, направилась на кухню. Она отодвинула Гермиону, желавшую помочь, одним властным, но ласковым жестом.

— Сиди, — сказала она, и в ее глазах вспыхнула та самая, редкая искорка –желание сделать что-то для нее, что-то простое и настоящее.

И она принялась за работу. Ее движения на кухне были такими же точными и выверенными, как в бою или в магии. Она не колдовала, не использовала заклинания. Она сама взбивала тесто венчиком, ее тонкие, сильные запястья работали с непривычной нежностью. Она наливала тесто на раскаленную сковороду, и по кухне пополз божественный, маслянистый аромат жареных блинов. Каждый блинчик получался идеально круглым, золотистым, дышащим паром.

Гермиона сидела за столом, поджав под себя ноги в слишком большом для нее шелковом халате Беллатрикс, и не могла оторвать от нее глаз. Это зрелище было завораживающим. Видеть эту женщину – ту, чьи руки держали палочку пыток, чье имя когда-то наводило ужас, – стоящую у плиты и с сосредоточенным видом переворачивающую блины, было дико странно.

Беллатрикс поставила перед ней тарелку с горкой идеальных блинов, смахнула со лба прядь волос тыльной стороной ладони и улыбнулась – настоящей, открытой улыбкой, от которой у Гермионы перехватило дыхание.

— Для моей девочки, — сказала она просто, и в этих словах была та самая, тихая, всепоглощающая любовь, что способна была пережить и забвение, и ярость, и самую темную ночь.

— Это просто... БОМБА! — восторженно выдохнула Гермиона, закрывая глаза от наслаждения, пока сладкий, тающий вкус блинов заполнял её сознание. Она с наслаждением облизнула капельку мёда с уголка губ. — Теперь ты просто обязана готовить мне эти блинчики каждое утро, — заявила она, с упоением отправляя в рот очередной кусочек.

Уголки губ Беллатрикс дрогнули в едва уловимой, но безмерно довольной улыбке. Она откинулась на спинку стула, наблюдая за ней с тем смягчённым обожанием, которое появлялось на её лице лишь в такие моменты.

— Как скажете, миссис Блэк, — её голос прозвучал бархатно и чуть насмешливо, но в этом обращении сквозила не формальность, а глубокая, интимная нежность, напоминание об их связи, скреплённой не только чувствами, но и фамилией.

Они провели ещё какое-то время за лёгкой, беззаботной болтовнёй, и этот утренний ритуал казался таким хрупким и драгоценным, будто соткан из солнечного света и смеха. Но реальность в лице предстоящего рабочего дня медленно напоминала о себе.

Собираясь, Гермиона уже мысленно перебирала дела, но её мысли прервало мягкое прикосновение. Беллатрикс подошла сзади и обвила её руками, прижавшись губами к её виску.

— Я попросила Пипси привезти некоторые твои вещи, — ласково промурлыкала она прямо у неё над ухом, и её низкий голос вызвал мурашки по коже.

Волна тёплой благодарности и чего-то большего, острого и безоговорочного, накатила на Гермиону. Она резко развернулась в её объятиях, и её руки впились в шелк блузки Беллатрикс. Она нашла её губы в жадном, стремительном поцелуе, в котором было всё – и благодарность, и страсть, и та животная потребность быть ближе, которая, казалось, только усиливалась со временем.

Беллатрикс ответила с той же немедленной, всепоглощающей силой. Она прижала Гермиону к себе, углубив поцелуй, её пальцы вплелись в её волосы, слегка откидывая голову назад. Воздух снова стал густым и сладким, напоминая о страсти прошлой ночи.

— Чёрт, — выдохнула Гермиона, отрываясь, её лоб прижался ко лбу Беллатрикс, дыхание сбилось. — Хочется послать весь мир и быть с тобой каждую минуту.

Беллатрикс мягко убрала выбившуюся прядь с её лица. В её тёмных глазах плескалось понимание и та же, знакомая борьба между долгом и желанием.

— Знаю, милая, — её голос был спокоен, но в нём слышалась стальная воля. — Но нужно закончить важные дела. — Она сделала паузу, и её губы тронула лёгкая, многообещающая улыбка. — И потом мы обязательно полетим в отпуск. Куда твоя душа пожелает.

Это обещание, произнесённое с такой уверенностью, висело в воздухе, как зарок. Оно было не просто планом на будущее, а светом в конце туннеля, наградой за все предстоящие тяготы и сложности. И в нём, как и в утренних блинчиках, и в этом поцелуе среди разбросанной одежды, заключалась вся их странная, прекрасная и всё ещё полная скрытых опасностей жизнь – жизнь, которую они строили заново, несмотря ни на что.

Они вошли в здание Министерства, и привычная готическая строгость атриума на этот раз казалась им не мрачным замком, а декорациями к их личному, счастливому спектаклю. В руках у каждой был стакан с горячим кофе, купленным по дороге. Они смеялись, вспоминая что-то нелепое, и их смех, звонкий у Гермионы и низкий, бархатный у Беллатрикс, эхом отражался от мраморных полов, заставляя некоторых сотрудников украдкой оборачиваться. Но на сей раз их взгляды были лишены прежнего страха или осуждения, в них читалось скорее любопытство и смутное удивление перед этой новой, необъяснимой гармонией.

Дверь их общего кабинета закрылась, отсекая внешний мир. Воздух внутри пах старыми книгами, воском для дерева и едва уловимыми нотами её духов – теперь это был их запах, запах их общего пространства.

Прежде чем сесть за свой массивный, полированный до зеркального блеска стол, Беллатрикс остановилась позади Гермионы. Её руки легли на её плечи, и она наклонилась, чтобы оставить быстрый, нежный поцелуй у неё на виске.

— Пу-пу-пу, работы завались, — протянула она, отходя к своему столу, и в её голосе звучала не досада, а скорее привычная, деловая резкость, смягчённая лёгкой, игривой интонацией. Это была их старая шутка, рождённая в те дни, когда они только начинали работать вместе, и гора документов казалась им смешным вызовом, который они были готовы покорить вместе.

Гермиона широко, по-настоящему улыбнулась в ответ. Её сердце, ещё не остывшее от утренней близости, наполнилось тёплым, спокойным светом. Она опустилась в своё кресло, провела ладонью по гладкой поверхности стола и потянулась к первой папке. Стопка документов, артефакты требующие проверки, отчёты о магических аномалиях – всё это обычно наводило на неё тоску, но сегодня всё было иначе.

Сегодня это была не просто работа. Это была часть их жизни, их общего ритма. Тихий скрип её пера, ровное постукивание пальцев Беллатрикс по дереву стола, когда она обдумывала сложное решение, взгляды, которые они иногда бросали друг на друга через комнату – всё это было музыкой их союза. И где-то на горизонте, за этой горой бумаг, сияло обещание – обещание отпуска, полёта и бесконечных дней, принадлежащих только им. И это знание придавало ей сил, делая каждый листок пергамента не обузой, а ещё одним маленьким шагом навстречу их общему будущему.

Обеденный перерыв в министерском кафетерии был наполнен мягким гомоном голосов и ароматом свежесваренного кофе. Они сидели за небольшим столиком у окна, и солнечный свет, падающий на стол, казался таким же тёплым и мирным, как и их тихая беседа. Гермиона, отставив в сторону почти пустую кружку, посмотрела на Беллатрикс с деловым, но слегка озабоченным выражением лица.

— Белла, у меня не было времени тебе сказать, — начала она, понизив голос, хотя вокруг было достаточно шумно. — Мне нужно, чтобы мы с тобой прошлись по секции D. Там есть несостыковки в отчётах за прошлый квартал. Что-то там нечисто.

Беллатрикс, поднося свою чашку к губам, прищурилась. Её тёмные глаза, обычно такие пронзительные, сузились, становясь похожими на щели, за которыми скрывалась молниеносная работа острого ума. Она отставила чашку, и на её губах появилась лёгкая, задумчивая улыбка. В этом деле, в этой совместной охоте на нестыковки и скрытые угрозы, была своя, особая романтика.

— Хорошо, милая, — её голос прозвучал ровно, но в нём слышалась стальная уверенность. — Вернёмся с обеда и всё разберём. Вместе.

Вместе.

Это слово повисло в воздухе между ними, наполненное таким глубоким смыслом, что у Гермионы на мгновение перехватило дыхание. Оно было простым, бытовым, но для неё, всё ещё цеплявшейся за обрывки своей прежней жизни, оно звучало как самая сладкая музыка. Оно означало не просто совместную работу. Оно означало доверие. Партнёрство. Ту самую неразрывную связь, которую не могли разорвать ни амнезия, ни прошлые обиды.

Она невольно прикрыла глаза, позволив себе на секунду полностью погрузиться в это ощущение. Вкус кофе на языке, тёплое солнце на коже, и это слово вместе эхом отдавалось в её груди, согревая изнутри. Это было наслаждение, более острое и желанное, чем любая страсть, наслаждение от обретённой уверенности, от чувства дома, который она нашла в самых неожиданных объятиях.

И когда она снова открыла глаза, её взгляд встретился с понимающим, тёплым взглядом Беллатрикс. В нём не было насмешки, лишь тихое, безмолвное обещание: что бы ни таилось в тёмных коридорах секции D, они справятся с этим. Потому что теперь они были вместе. И это было сильнее любых отчётов, любых тёмных дел и любых призраков прошлого.

После обеда они погрузились в работу с новой силой, и кабинет наполнился привычными звуками – шелестом пергамента, скрипом перьев и мерным тиканьем настенных часов. День медленно клонился к вечеру, окрашивая небо за окном в теплые, вечерние тона.

Гермиона, закончив просмотр очередной стопки документов, с чувством выполненного долга подошла к массивному столу Беллатрикс и аккуратно положила перед ней темно-синюю папку.

— Вот отчёт по секции D, — сказала она деловым тоном, но в глазах искрилось легкое возбуждение охотницы, выследившей добычу. — Я сделала пометки там, где вижу несостыковки, и выписала названия подозрительных артефактов. Там явно что-то нечисто.

Беллатрикс, не отрываясь от собственного документа, кивнула, ее длинные пальцы легли на обложку папки.

— Хорошо, милая, я сейчас проверю, — ее голос прозвучал ровно, поглощенный работой.

Гермиона удовлетворенно кивнула и вернулась за свой стол, с головой уходя в следующий отчет. Прошло минут двадцать, заполненных лишь звуком их совместного труда. Затем тишину нарушили бесшумные шаги. Беллатрикс подошла к ее столу и протянула ту самую синюю папку. На ее лице не было привычной уверенности или одобрения – вместо этого застыла легкая, но отчетливая тень недоумения.

— Гермиона, ты уверена, что делала пометки? — спросила она, ее голос был спокоен, но в нем прозвучала металлическая нотка. — Я проверила отчет от корки до корки. Там нет никаких ремарок. Все цифры сходятся, все артефакты учтены. Абсолютно чисто.

Она развернула папку и положила ее прямо перед Гермионой, открыв на страницах, которые та якобы испещрила пометками. Страницы были безупречно чистыми. Ни единой чернильной точки, ни одного подчеркивания. Только ровные столбцы цифр и безупречные формулировки, свидетельствующие о полном порядке.

Воздух в кабинке внезапно показался Гермионе густым и спертым. Она уставилась на чистые листы, и по ее спине пробежали ледяные мурашки. Она ясно помнила, черные чернила на бумаге. Она помнила ощущение пера в пальцах, когда она выписывала названия артефактов. Это не было игрой воображения. Она помнит что писала их, и это было так же реально, как стол, за которым она сидела.

— Но... я... — ее голос сорвался, она в замешательстве провела пальцем по идеально чистому пергаменту. — Я же видела... Я их писала.

Ее взгляд, полный растерянности и нарастающей тревоги, встретился с изучающим, пронзительным взглядом Беллатрикс. В темных глазах женщины не было обвинения, но в них появилась та самая опасная, сфокусированная острота, которую она обычно направляла на врагов. Острота, которая означала, что она учуяла ложь, манипуляцию или нечто гораздо более темное.

И в этот момент идеальная картина их мирного рабочего дня дала трещину, и сквозь нее проглянул холодный, безжалостный свет иной реальности – реальности, в которой даже собственное восприятие Гермионы могло быть ненадежным, а в стерильных коридорах Министерства могли скрываться тени, невидимые никому, кроме нее. Или, возможно, являющиеся только ей.

Напряженную тишину, висевшую между ними, как разряженный электрический заряд, внезапно разорвало. Дверь кабинета бесшумно открылась, и в проеме возникла знакомая фигура в очках и с беззаботной улыбкой.

— Дамы, добрый вечер, — широко улыбнулся Гарри, его взгляд скользнул с растерянной Гермионы на сосредоточенную Беллатрикс, и на его лице мелькнуло легкое любопытство, но он тут же отбросил его.

— Гарри! — лицо Гермионы озарилось искренней, облегченной улыбкой. Она поднялась и на мгновение обняла старого друга, ища опоры в пошатнувшемся мире. Его присутствие было глотком свежего воздуха, знакомой гаванью.

— Добрый вечер, Поттер, — Беллатрикс кивнула ему, и в ее голосе, обычно таком холодном или язвительном, прозвучало неподдельное, теплое приветствие. Это было одно из тех маленьких чудес, которые до сих пор поражали Гермиону – как изменились их отношения, как этот простой кивок стал полным уважения и даже легкой привязанности.

— Вы надеюсь в курсе, какой сегодня день? — Гарри окинул их обеих вопросительным, немного театральным взглядом, подчеркивая важность момента.

В кабинете на мгновение воцарилась тишина, пока они мысленно перебирали календарь. Первой опомнилась Гермиона. Она хлопнула себя ладонью по лбу, и ее глаза расширились от досады.

— Черт, Драко!

— Да-да, именно! — Гарри с торжеством щелкнул пальцами. — Сегодня у него день рождения, и он уже весь издергался в ожидании. Вы же знаете, как он относится к своему "дню триумфа", — он с ухмылкой обвел пальцем обеих женщин, прекрасно зная аристократические замашки Малфоя.

— Я помню, — спокойно кивнула Беллатрикс, отодвигая от себя злополучный отчет. Ее взгляд на мгновение встретился с взглядом Гермионы, и в нем читалось молчаливое соглашение: Это подождет.

— Тогда чего вы тут сидите? — проворчал Гарри, с деланным раздражением махнув рукой. — Бегом переодеваться и в путь! Вы же знаете, как он не любит, когда кто-то опаздывает. Особенно почетные гости.

Гермиона фыркнула, и прежнее напряжение окончательно рассеялось, сменившись легкой, беззлобной иронией.

— Знаю, — она покачала головой, и ее взгляд с нежностью скользнул в сторону Беллатрикс. — Это у них семейное. Пунктуальность как форма превосходства.

Уголки губ Беллатрикс дрогнули в едва заметной улыбке – признание этой странной черты. И в этом мгновении, среди забытых отчетов и неразрешенных загадок, снова восторжествовала простая, теплая реальность их новой жизни – жизни, в которой были места не только для темных секретов, но и для дней рождений, друзей и легкой суматохи перед вечеринкой.

— Тогда до скорой встречи, — с легким поклоном, ухмыльнулся Гарри и выскользнул за дверь.

Гермиона с сомнением протянула руку к злополучному отчету, её пальцы уже готовы были снова сомкнуться на синей папке, словно она пыталась на ощупь найти следы своих исчезнувших пометок. Но её движение прервала ладонь Беллатрикс, легшая поверх её руки – нежно, но не допуская возражений.

— Разберёмся завтра, — её голос прозвучал как тёплый бархат, заглушающий тревогу. В её тёмных глазах не было и тени сомнения в словах Гермионы, лишь спокойная, непоколебимая уверенность. — И устроим повторную ревизию, если потребуется. Вместе.

Эти слова стали бальзамом на её измученную душу. Вместе. Они развеяли призраков, уже начавших шептаться на периферии её сознания. Она не сошла с ума. Что-то явно случилось, но она не одна.

— Хорошо, — выдохнула Гермиона, и её плечи наконец расслабились. — Тогда пошли домой. Переоденемся.

Она протянула свою руку, и на этот раз это был не жест потребности в опоре, а молчаливое приглашение, полное доверия и предвкушения. Беллатрикс приняла его, их пальцы сплелись в знакомом, идеальном узоре. Затем она поднесла её руку к своим губам, и её поцелуй на тыльной стороне ладони был не страстным, а почти что рыцарским – обетом защиты, клятвой верности, смывающей всю горечь неудачного дня.

Они вышли из Министерства, и декабрьский воздух, морозный и хрустально-чистый, обжёг им лёгкие после спёртой атмосферы кабинета. Над Лондоном зажигались огни, окрашивая снег в синевато-золотые оттенки. Они обменялись быстрым взглядом, полным взаимного понимания, и следующий миг мир сжался, взорвался давлением и оглушительной тишиной трансгрессии.

И вот они уже стояли в прихожей своего дома, где пахло воском, хвоей и уютом. Тишина здесь была иной – не зловещей, а обволакивающей и мирной. Следующей остановкой был день рождения Драко. И в этой простой последовательности – работа, дом, друзья – заключалась вся хрупкая и прекрасная нормальность, которую они с таким трудом выстроили и которую были готовы защищать любой ценой.

Гермиона металась по гардеробной, словно встревоженная птица в клетке. На кровати горой лежали платья, сброшенные с вешалок в приступе паники. Она сжала в руках два совершенно разных комплекта нижнего белья – один, невинный и кружевной, другой – откровенный, из черного шелка с вызывающими завязками.

— Блин, почему так сложно? — она с отчаянием провела рукой по волосам. — Я не знаю, какое нижнее белье выбрать, а тут ещё и платье надо!

Ее хныканье было скорее игривым, чем искренне расстроенным. В этом новом для себя ритуале подготовки к вечеринке была своя прелесть, своя сладкая мука выбора.

Из-за двери донесся низкий, бархатный голос Беллатрикс, в котором слышалась хитрая усмешка:

— И какое белье ты всё-таки решила надеть, малышка?

Гермиона замерла, и на ее губах появилась кокетливая, заговорщицкая улыбка. Она прикусила нижнюю губу, чтобы сдержать смех.

— Узнаешь на вечеринке, — выпалила она и рассмеялась, звонко и беззаботно.

— Договорились, — послышалось в ответ. Последовали мягкие шаги – она ушла надевать свое собственное платье.

Оставшись одна, Гермиона сделала глубокий вдох и с новой решимостью повернулась к зеркалу. Ее выбор пал на платье, которое она раньше, в своей прошлой жизни, сочла бы слишком смелым. Светлое, цвета слоновой кости, оно было искусно расшито мельчайшим бисером, который переливался при малейшем движении, словно роса на паутинке. Глубокое, но элегантное декольте подчеркивало линию ее ключиц, а сложные, блестящие узоры тянулись от плеч к тонко стянутой талии, создавая иллюзию сияющего корсета. Высокий разрез на бедре придавал образу дерзости.

Она собрала свои непослушные каштановые волосы в мягкий, нарочито небрежный пучок, позволив нескольким прядям выбиться и мягко обрамить лицо. Макияж был безупречным – легкое сияние на коже, подчеркнутые дымчатые тени, которые делали ее глаза еще больше и выразительнее, и главный акцент – яркие, алые губы, цвет которых кричал о уверенности и страсти. Шею украшало тонкое, почти невесомое колье с единственным бриллиантом, мерцавшим у самого основания горла. В руках она сжала маленький клатч, расшитый тем же бисером, что и платье.

Гермиона медленно повернулась перед зеркалом, и ее отражение ответило ей уверенной, загадочной улыбкой. В этих глазах, смотрящих на нее из зеркала, уже не было и тени той потерянной, напуганной девушки из больницы. Перед ней стояла женщина. Сильная, желаемая, прекрасная и знающая себе цену. И где-то глубоко внутри, под слоями шелка и бисера, таился ее маленький секрет – тот самый выбор нижнего белья, который станет ее личным вызовом, ее загадкой, предназначенной только для одной-единственной женщины.

Она обернулась, услышав легкий шорох за спиной, и замерла. Воздух застыл в ее легких, а по глазам, широко распахнутым от изумления, невольной влажной пленкой выступили слезы. В проеме двери, озаренная мягким светом комнаты, стояла Беллатрикс.

И она была настолько прекрасна, что от этого зрелища перехватило дыхание и сдавило горло. Это была не просто красота – это была мощь, облеченная в совершенную форму.

Платье. Оно было цветом спелой вишни, старого вина и пролитой крови – насыщенный, густой, яростно красный. Длинное, до самого пола, оно струилось по ее телу, как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию ее осиного силуэта. Глубокий, дерзкий V-вырез обнажал идеальную линию ключиц и соблазнительный изгиб груди, говоря о власти и уверенности. Ткань, плотная и явно дорогая, ложилась безупречно, без единой лишней складки, создавая впечатление, что платье было отлито из жидкого рубина специально для нее.

На шее, в обрамлении этого вызывающего выреза, сверкало массивное украшение из холодного серебристого металла. Крупные, темные камни вправлены в него, словно глаза хищницы. Оно не просто дополняло образ – оно завершало его, становясь символом ее неприступности и силы.

Ее темные, как смоль, волосы были уложены в мягкие, блестящие локоны, собранные, с одной стороны, в кажущийся небрежным, но на самом деле безупречно продуманный объем. Эта легкая хаотичность лишь подчеркивала ее царственную уверенность.

Но главным ударом стало ее лицо. Макияж был безупречным. Губы – такого же насыщенного красного цвета, что и платье, будто выкрикивали вызов всему миру. А глаза, подведенные дымчатыми тенями, смотрели на Гермиону с такой смесью нежности, торжества и животной, хищной грации, что у нее подкосились ноги.

В этом образе не было ни капли попытки понравиться. Это была декларация. Заявление о том, кто она. И видя ее такой – могущественной, ослепительной, не принадлежащей никому кроме нее, Гермиона поняла, что любит ее до головокружения, до боли, до слез, навернувшихся на ее ресницы. Это была не просто женщина. Это была стихия. И Гермиона была готова сгореть в ее пламени.

— Чёрт, — выдохнула Гермиона, её голос дрожал от нахлынувших чувств. — Я сейчас разденусь, я клянусь.

Слова сорвались с её губ непроизвольно, продиктованные чистым, животным порывом, который вызвал в ней этот ослепительный образ. Она сделала шаг вперёд, но Беллатрикс опередила её.

Она не просто подошла, она растворилась в пространстве и в следующее мгновение уже была рядом, её пальцы мягко обхватили запястье Гермионы, притягивая её так близко, что шелк её красного платья зашелестел о бисерное платье Гермионы.

— Белла, — прошептала Гермиона, утопая в её близости, в густом аромате её духов, смешанном с запахом дорогой пудры и чего-то неуловимо тёмного и опасного, что было сутью этой женщины. — Ты просто восхитительна.

Затем её взгляд блеснул озорным, коварным огоньком. Она наклонилась чуть ближе, так, что её губы почти коснулись уха Беллатрикс, и её шёпот стал обжигающе интимным:

— Видела, там что-то пролетело? Это моё нижнее белье.

Эффект был мгновенным и восхитительным. Непоколебимая, царственная Беллатрикс Блэк, казалось, на секунду потеряла дар речи. Лёгкий, едва уловимый румянец тронул её бледные, идеально очерченные скулы. Это была крошечная победа, но для Гермионы она значила всё. Она видела трещину в её броне, вызванную её собственной дерзостью.

Беллатрикс оправилась быстрее, чем Гермиона успела моргнуть. Её губы тронула та самая, хитрая, одобряющая улыбка, что сводила Гермиону с ума.

— Негодница, — прошептала она, и в её голосе звучало не осуждение, а обещание. Обещание того, что эта маленькая игра будет продолжена. И что расплата за неё будет восхитительной.

Их пальцы сплелись – тёплые и немного дрожащие у Гермионы, уверенные и прохладные Беллатрикс. Мир снова сжался, взорвался оглушительной тишиной и сокрушительным давлением, и вот они уже стояли в сияющем зале поместья Малфоев, где хрустальные люстры сверкали, отражаясь в полированном паркете, а гул голосов и звуки музыки встретили их, как ударная волна. Но даже в этом водовороте света, звуков и любопытных взглядов, они оставались островком – двумя женщинами, связанными невидимой нитью страсти и любви.