ꜰᴇʀʀᴀɴ ᴛᴏʀʀᴇs // ¿ᴇɴ sᴇʀɪᴏ, ᴄᴀʟᴠɪɴ ᴋʟᴇɪɴ?

«I'm 'bout to get up on that ass right now

Just love me, love me down, now

And you a smoker, I'ma roll up, you blow it down

One more, oh, oh, girl you loud»

Girl You Loud — Tyga, Chris Brown

***

Восемь месяцев.

Не срок — целая жизнь, прожитая на бегу. Восемь месяцев головокружительного вихря, где дни были сотканы из жарких, торопливых сообщений, вспыхивающих на экране в редкие минуты затишья, и коротких, прерывистых звонков — его голос, запыхавшийся после тренировки, её шёпот из-за кулис очередного показа, когда за дверью уже звали на выход. Их общение напоминало лоскутное одеяло, сшитое из «спокойной ночи», сказанных в разных часовых поясах, и «соскучился», отправленных в пустоту с надеждой на быстрый ответ.

Ноа Веласкес и Ферран Торрес любили безумно, до физической боли в сердце, когда разлука затягивалась дольше обычного. Это была любовь, которую приходилось втискивать в узкие щели между его матчами, сборами и рекламными съёмками и её перелётами, примерками и съёмками для глянца. Их реальность была призрачной и осязаемой одновременно: графики в календарях, билеты на самолёты и томительное ожидание следующей точки пересечения.

Именно поэтому сегодняшний вечер в уютном, скрытом от посторонних глаз ресторанчике в Готическом квартале был не просто ужином. Он был священным ритуалом. Таинством. Ферран зарезервировал столик в самом углу, под сводчатым каменным потолком, где свет свечей дрожал на тёмном дереве и золотил края бокалов. Он заказал её любимое каталонское вино — белое, свежее, пахнущее морем и яблоками.

Ноа весь вечер не могла оторвать от него взгляда. Она пила его глазами, жадно, словно пытаясь напитаться ими впрок. Каждую его улыбку — ту, что появлялась в уголках губ прежде, чем расцветала на всём лице, — она ловила и бережно укладывала в копилку памяти. Звук его смеха, низкого и немного хриплого, заставлял её сердце биться чаще. Она запоминала, как он поправлял салфетку, как его длинные пальцы обвивались вокруг ножки бокала, как тень от ресниц падала на скулы. Каждая секунда здесь и сейчас, когда он принадлежал только ей, а не стадиону, не мячу, не камерам, была бесценным сокровищем. Она боялась моргнуть, чтобы не упустить ничего.

Он тоже смотрел на неё, и в его карих глазах, обычно таких сосредоточенных и целеустремлённых на поле, сейчас плавилась тёплая, почти невыносимая нежность. Он нашёл её ногу под столом своей стопой, и этот простой, детский контакт зажёг в ней целый фейерверк.

— Я не помню, когда последний раз ел так медленно и с таким удовольствием, — сказал он, отодвигая тарелку с остатками шоколадного десерта. Его нога плотно прижалась к её. — Кажется, я просто забываю, как это — быть просто человеком. А не игроком.

— Для меня ты всегда просто человек, — тихо ответила Ноа, мягко накрывая его руку своей ладонью. Кожа на его костяшках была шершавой, с едва зажившими царапинами. — Мой человек.

Он перевернул руку, сцепил их пальцы в замок — сильный и надёжный.

— И это самое важное. Только не отпускай.

В её изумрудных глазах блеснуло что-то тревожное, быстрое, как тень от облака. Волнение от новости, которую она носила в себе весь вечер, смешалось со страхом нарушить эту хрупкую, идеальную гармонию. Но прятать это было уже невозможно. Радость и гордость прямо-таки переполняли её.

— У меня есть новость, — сказала она, и голос её дрогнул. Ноа заставила себя улыбнуться, чтобы звучало легко. Блондинка отодвинула бокал, её пальцы нервно перебрали край скатерти. — Мне предложили проект. Очень... очень крутой.

Ферран улыбнулся, и его лицо озарилось искренней, мгновенной гордостью. Его большой палец принялся гладить её ладонь.

— Mi reina, это же фантастика! Я так за тебя рад. Ты заслуживаешь всех проектов мира. Рассказывай всё. Не тяни. Какой бренд? Где съёмки?

Она сделала мелкий глоток вина, чтобы смочить внезапно пересохшее горло.

— Calvin Klein. Это... это огромный шаг для меня. Глобальная кампания. Съёмки здесь, в Барселоне, через три дня.

— В Барселоне? Через три дня? — его брови тут же взлетели вверх от удивления и восторга. — Но это же идеально! У нас как раз будет небольшая передышка перед выездной игрой. Я смогу заехать, поболеть за тебя. Украдкой, конечно.

Он подмигнул, и в его взгляде вспыхнула та самая озорная искорка, которая свела её с ума ещё восемь месяцев назад.

И вот он, тот самый момент. Она почувствовала, как её ладонь слегка вспотела в его руке. Девушка нервно опустила взгляд на их сцепленные пальцы.

— Фер... там будет мужская часть, — выпалила она быстрее, чем планировала. — Партнёр для съёмки. Они держали это в секрете до последнего, сказали, что это «сюрприз» и часть концепции — показать... настоящую, сырую химию. Встречу двух незнакомцев в роскошной обстановке.

Тишина, наступившая после её слов, была густой и звонкой. Она почувствовала, как его рука на мгновение замерла. Когда она рискнула поднять на него глаза, улыбка с его лица почти сошла. Не полностью, но застыла, став напряжённой, как маска.

— Партнёр? — переспросил он. Его голос моментально потерял теплоту, становясь ровным, анализирующим. — Незнакомец? В нижнем белье?

Каждое слово было как укол иглой. Ноа почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Да, но Ферран, это же просто работа, — заговорила она быстрее, пытаясь вернуть лёгкость в голос, пока внутри всё сжималось. — Ты же знаешь, как это бывает. Это искусство, образ. Я же модель.

Он медленно, слишком медленно отпустил её руку и откинулся на спинку стула. Его взгляд стал отстранённым, будто он просчитывал тактику на сложнейший матч.

— Знаю, — произнёс он наконец, и в этом слове прозвучала горечь. — Я знаю, что восемь месяцев мы прячем то, что для нас самое важное. Чтобы уберечь от прессы, чтобы у меня не было лишних вопросов в раздевалке, чтобы тебе не портили репутацию сплетнями. Мы ждём этих редких вечеров, как манны небесной. И теперь я должен... «понимать»? — он сделал кавычки в воздухе, и этот жест показался ей резким, почти злым. — Как какой-то случайный парень, имя которого я даже не знаю, будет держать тебя в том самом белье, которое... — он не договорил, сжал челюсть.

— Ферран, не будь таким! — в её голосе впервые прозвучали нотки обиды и защиты. Она ждала поддержки, восхищения, а получила... это. — Это профессионально! Это большая честь для меня!

— Профессионально? — он наклонился вперёд, и дрожащая свеча чётко осветила жёсткую линию его губ. — А если завтра мне предложат сняться для рекламы боксёров в обнимку с другой девушкой, смотреть ей в глаза, обнимать её за талию, может даже целовать? Тоже скажешь «это профессионально, я понимаю», пока баннеры с этой хернёй будут развешаны по всей стране?

— Это нечестно! Ты сравниваешь несравнимое! — её шёпот стал громче, в изумрудных глазах засверкали слёзы гнева и разочарования. Её большой прорыв, её мечта — и он встречает это лишь шквалом жгучей ревности.

— Для меня это одно и то же, Ноа, — его голос звучал холодно и устало. — Для меня это значит делить тебя с кем-то ещё. Даже если это понарошку. Особенно если это понарошку, потому что весь мир это увидит, а я должен буду улыбаться и делать вид, что всё в порядке.

Они замолчали. Воздух между ними, ещё недавно такой тёплый и сладкий от вина и близости, стал ледяным и колючим. Звуки ресторана — смех, звон посуды, музыка — долетали как из другого измерения. Ноа обижено отвернулась к окну, в отражении наблюдая за пламенем свечи, которое теперь казалось ей зловещим. Ферран сделал последний глоток вина и отставил бокал с таким видом, будто это была не элитный напиток, а горькое лекарство.

Идеальный вечер был разрушен. Разрушен её новостью, его ревностью, всей этой невыносимой ситуацией, в которой их любовь, такая огромная вдали друг от друга, казалась такой хрупкой здесь, за одним столом. Они доели остатки десерта молча. Расплатились молча. Всю дорогу до его квартиры в машине — тоже молча. Гул двигателя был единственным звуком, заполнявшим тяжёлую, давящую тишину.

В прихожей они разделись, даже не глядя друг на друга. Легли в постель, отвернувшись на разные стороны. Пространство королевской кровати, обычно такое желанное, теперь казалось огромным и пустынным. Он не притянул её к себе, как делал всегда, даже после мелких ссор. Она не прижалась спиной к его тёплой спине. Между ними лежала целая вселенная обид и невысказанных слов, и казалось, что ни у кого из них нет сил, чтобы её пересечь.

Ноа устало смотрела в темноту, чувствуя, как горячая слеза скатывается по виску на подушку. А Ферран лежал рядом, но так далеко, стиснув зубы, глядя в ту же темноту, пока в его груди клокотала беспомощная ярость — на неё, на себя, на этот мир, который постоянно крал у них друг друга, и теперь, кажется, собирался сделать это в самой изощрённой форме.

***

Три дня.

Семьдесят два часа ледяной пустоты. Молчание было таким громким, что звенело в ушах. Оно гуляло по пустой квартире, отражалось от экрана телефона, на котором не вспыхивало его имя. Оно сковало её горло, когда она пыталась проглотить утренний кофе. Идеальный вечер обратился в пепел, оставив после себя только горький привкус непонимания и колючие осколки его слов: «Для меня это значит делить тебя с кем-то ещё».

И вот, день съёмок.

Ноа стояла в студии, превращённой в призрачное царство белых ширм и ослепительного света. Её подтянутое тело, затянутое в немыслимо дорогое кружево нового креативного директора Calvin Klein, было холодным и чужим. Оно стало товаром, инструментом. А её сердце... сердце было тяжёлым, неподъёмным камнем где-то в груди. Мысль о прикосновениях незнакомца вызывала не профессиональное волнение, а тихую, сковывающую панику. Как она будет целовать в кадре чьи-то губы, когда её собственные всё ещё помнили вкус его гнева?

— Ноа, выходите. Ваш партнёр уже на площадке.

Она сделала шаг из темноты закулисья в адский свет софитов. Воздух здесь был другим — наэлектризованным, густым от ожидания. В центре, на фоне грубой бетонной стены, стояла роскошная кровать с белоснежным бельём. И на краю этой кровати, спиной к миру, к ней, ко всему, сидел он.

Мужчина.

В низко сидящих чёрных боксёрах, чуть выглядывающих из-под фирменных джинсов на низкой посадке. Его спина — это была карта, которую она знала наизусть. Каждый рельеф мышц, каждый шрам от давнишней травмы, каждую родинку под левой лопаткой. Она узнала бы эту спину в кромешной тьме, на ощупь, в толпе из тысячи человек. Узнала бы по тому, как сходятся мышцы у позвоночника, по рисунку плеч и этой татуировке, что расползалась ближе к плечу.

Мир рухнул. Звуки студии — гул генераторов, перешёптывания, команды — растворились в оглушительном гуле в её ушах. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски горячим, яростным приливом. Ноги стали ватными. Она непроизвольно отшатнулась, будто от удара.

Он же медленно, с нестерпимым, театральным спокойствием повернулся.

Ферран.

Не «игрок «Барселоны». Не «знаменитость». Её Ферран. Тот, чьё дыхание она слушала прошлой ночью в тишине, отвернувшись к стене. Тот, чьё молчание было громче крика.

Он поднялся во весь рост. Свет лепил его фигуру, превращая в античную статую — совершенную, холодную и недоступную. На его лице не было ни тени удивления. Только ледяная, выверенная до миллиметра маска. Маска человека, который всё контролирует. Его взгляд, тяжёлый и непроницаемый, упал на неё, и в нём не вспыхнуло ни искры знакомства. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. Смотрел на это почти провокационное чёрное кружево, на её бледное, потрясённое лицо, на дрожь в руках, которую она бессильно пыталась скрыть.

К ним тут же подлетел арт-директор, сияя.

— Ноа, великолепно! Позволь представить твоего партнёра. Наш главный сюрприз! Мы безумно счастливы, что он согласился на эту съёмку, найдя в своём плотном графике свободное местечко. Это Ферран Торрес — ключевой нападающий футбольного клуба «Барселона»!

Арт-директор щебетала что-то ещё, но Ноа уже не слышала. Она видела только, как его пухлые губы растягиваются в улыбку. Красивую, светскую и такую абсолютно мёртвую.

Он сделал шаг вперёд. Пространство между ними, ещё секунду назад бывшее просто метражом студии, вдруг наполнилось невыносимым напряжением. Оно сгустилось, как воздух перед грозой. Он почти театрально протянул руку. Чистый, безупречный жест для камер, которые ещё не начали снимать.

— Очень приятно, — произнёс он. Его голос был тем самым, что шептал ей «mi reina» в темноте, но сейчас в нём не было ни капли тепла. Только гладкий, отполированный холод. — Ферран.

Это имя, сказанное им самим в таком контексте, прозвучало как пощёчина. Приятно познакомиться. После всего. После восьми месяцев его рук на её коже, после тысяч поцелуев, после ссор и примирений. Приятно.

Она застыла, парализованная бурей внутри. Гнев, безумное, дикое облегчение, шок, предательство — всё это смешалось в один клубок, рвущийся наружу. Её рука, будто против её воли, поднялась. Их пальцы встретились. Его ладонь была как обычно — слишком горячей и сухой. Он не просто пожал её. Он схватил. Сильно, почти больно, сжал на долю секунды, передав в этом пожатии всю ярость последних дней, всю немую бурю, всю свою безумную, собственническую решимость.

— Ноа, — поражённо выдавила она, и её собственный голос прозвучал хрипло, почти чуждо. — Веласкес.

— Очарован, — сказал он, и в его карих глазах, наконец, мелькнуло то самое, настоящее. Вспышка чего-то тёмного, торжествующего и невероятно опасного. Он мягко отпустил её руку, но его взгляд не отпускал. Он скользнул по ней медленно, от кончиков туфель на каблуке до растрёпанных укладкой белоснежных волос, и этот взгляд был физическим прикосновением. Он ощупывал её. Приценивался. Наслаждался её потрясением. — Правда, очарован. Я слышал, вы одна из лучших.

Её щёки пылали. Она поняла. Поняла всё. Этот «сюрприз». Его холодная ярость за ужином. Это была не просто ревность. Это был план. Жестокий, безупречный, эгоцентричный план.

Директор сияла.

— Химия! Вы чувствуете? Они даже не начали, а уже электричество!

О да, оно было. Оно висело в воздухе, густое и горькое, как дым после взрыва. Это было электричество лжи, боли и абсолютной, животной правды, которая рвалась наружу.

— Тогда начнём! — крикнул фотограф, не подозревая, что открывает ворота в ад. — Первый кадр: первая встреча. Шок. Влечение с первого взгляда. Забудьте, что вас кто-то знает! Вы — два незнакомца, в которых бьёт ток!

Ферран не отводил от неё взгляда. Уголок его губ дрогнул в едва уловимой, циничной усмешке.

«Ну что, mi reina?» — словно говорили его глаза, горящие теперь открытым, неподдельным огнём. «Ты хотела сыграть в незнакомцев с кем-то другим? Играй. Но только со мной. До самого конца.»

Щелчок затвора прозвучал как выстрел, и мир сузился до точки — до точки, где её кожа встречалась с его огнём. Маска ледяного контроля с его лица исчезла, смытая приливом чего-то первобытного и дикого. В его карих глазах, обычно таких сосредоточенных, теперь бушевал шторм — ярость, торжество и голод, настолько яркие, что от них перехватывало дыхание.

— Подойдите ближе друг к другу. Ферран, обнимите Ноа сзади. Точнее, не обнимите, а окружите. Завладейте, — прозвучала команда, но она была уже далёким эхом.

Он шагнул. Не приблизился — вторгся. Горячая стена его тела прижалась к её хрупкой спине, и Ноа почувствовала, как всё внутри неё сжалось, а затем расплавилось в одно мгновение. Его руки — широкие, сильные, знакомые до боли ладони — скользнули по её обнажённым бокам, и это было похоже на прикосновение раскалённого металла ко льду. Он моментально вжал её в себя, его пальцы впились в плоть живота с таким собственничеством, что в её ушах зазвенело. Жаркое дыхание обожгло чувствительную кожу у её шеи, и её собственное тело предательски отозвалось, мурашки побежали по всему телу.

Губы почти коснулись раковины уха, и его голос, низкий и грубый от сдерживаемого напряжения, проник прямо в мозг, в её кровь:

— Это то бельё, что я видел в твоём шкафу? Или они купили тебе новое... для него?

Каждое слово было отравленной иглой, вонзившейся в самое сердце её обиды. Но вместо того чтобы отстраниться, её тело взбунтовалось. Оно выгнулось в его ладонях, как струна, головой она откинулась на его твёрдое плечо, подставляя шею, а пунцовые губы, влажные и полуоткрытые, оказались в сантиметре от его кожи. Её ягодицы сами собой, но не менее игриво прижались к его паху, и она почувствовала — нет, ощутила — мгновенную, жёсткую реакцию под грубой тканью джинсов. Волна жгучего торжества захлестнула её.

— Нет, — выдохнула она ему прямо в ухо, и её голос прозвучал густо, темно, как запретный сироп. — Это купили для тебя. Но ты ведь не знал, что примешь участие, да?

Его пальцы на её животе судорожно сжались. Он издал глухой, звериный звук, где-то между рыком и стоном. Мир вокруг — щелчки затворов, вспышки, голоса — расплылся, потерял очертания. Существовали только его руки, его тело, его дыхание и буря, которую она сама раздувала.

— Повернись к нему полностью, Ноа! Лицом к лицу! Руки ему на грудь!

Она повернулась в его объятиях медленно, будто в густом сиропе. Их лица оказались так близко, что она видела каждую ресницу, каждый тёмный огонёк в его шоколадных глазах, превратившихся в чёрные бездны. Его зрачки были огромными, поглотившими весь радужный ободок, и в них плясали отражения её собственного разгорячённого лица. Её ладони легли на его грудь. Не просто коснулись. Она прислушалась — под гладкой горячей кожей бешено, как в клетке, билось его сердце. Тонкие пальцы поползли вниз, по рельефу пресса, и она с наслаждением наблюдала, как под её прикосновением вздрагивает и напрягается каждая мышца.

— Ты играешь с огнём, reina, — прошипел он, и его хриплый шёпот был полон такой немой ярости и такого обещания, что у неё похолодело в животе. Его руки грубо соскользнули на её округлые бёдра, большие пальцы впились в мягкую плоть прямо под тонким кружевом с такой силой, что обещало синяки.

— Я? — её губы растянулись в улыбку — медленную, полную вызова и какой-то безумной радости. Она наклонилась ещё ближе, и её грудь, прикрытая лишь кружевом, едва коснулась его раскалённого торса. Искра пробежала между ними почти моментально, такая физическая и почти болезненная. — Это ты начал эту игру. И ты проигрываешь.

Она точно знала, что делает. Видела, как его челюсть напряглась до хруста, как перехватило дыхание. Её рука, будто нехотя, скользнула ещё ниже, к металлической пряжке ремня, и всего лишь тыльная сторона пальцев, лёгкое, мимолётное касание самой выпуклой, напряжённой линии под денимом заставило всё его натренированное тело вздрогнуть. В карих глазах напротив мелькнула настоящая, животная агония. Чувство власти, острое и пьянящее, ударило ей в голову.

— Боже, прекрасно! Не останавливайтесь! Ферран, смотри на неё, как будто хочешь съесть!

Но он уже не просто смотрел. Он пожирал. Его взгляд был пламенем, оставляющим следы. Его руки соскользнули с её бёдер на ягодицы, он приподнял её, вжал в себя всем весом, и она обвила его бёдра ногами с той самой инстинктивной грацией, которую нельзя подделать. Теперь она чувствовала его полностью — каждую линию, каждую пульсацию, жар, пробивающийся сквозь ткань. Воздух вокруг них стал густым, сладким и невыносимо горячим, насыщенным запахом его кожи, её цветочных духов и их общего, дикого возбуждения.

— Ты хочешь, чтобы я проиграл? — его шёпот сорвался, став грубым, разорванным, полным неизбежности. Он прижал лоб к её лбу, и этот жест был одновременно и атакой, и укрытием, на мгновение отрезав их от всего мира. — Здесь, при всех? Ты этого хочешь?

Её ответом было движение — медленное, едва уловимое, но намеренное и точное вращение бёдер. Оно было таким откровенным, таким направленным, что его глаза закатились под веки, а из груди вырвался глухой, подавленный стон. Он судорожно вдохнул, и его пальцы впились в её плоть с силой, обещавшей уже не только синяки, а отпечатки на костях.

— Я хочу, чтобы ты сгорел, — яростно прошептала блондинка, и её губы, влажные и пухлые, коснулись уголка его рта, не целуя, а лишь делясь дыханием. — Так же, как горела я эти три дня. Смотри на меня. Только на меня. И терпи.

Его терпение, и так висевшее на волоске, лопнуло с тихим, внутренним хрустом. Он отчаянно захватил её губы, но это не было обычным поцелуем. Это было поглощением. Это было битвой ртов, языков, дыхания — немой, яростной схваткой, в которой слились гнев, прощение, обвинение и тоска. Ноа не смогла продержаться долго. Она почти моментально ответила ему с той же безудержностью, вцепившись в его волосы и напрочь позабыв о свете, камерах, самой возможности другого существования кроме этого.

Крик фотографа: «ДА! ЭТО ГЕНИАЛЬНО! НЕ ОСТАНАВЛИВАЙТЕСЬ!» — пролетел мимо, как шум ветра.

Когда они, уже задыхаясь, с влажными губами и помутневшими глазами, наконец разъединились, на её лице расцвела помада его цвета, а в её взгляде — не просто вызов, а властное, победоносное осознание. Он был на грани. Каждая мышца его тела была натянута как тетива, шея и руки покрылись каплями пота, грудь вздымалась неровно и тяжело. Он стоял на той самой бритве, куда она его намеренно завела. И он это знал. В его взгляде читалось не только бешеное желание, но и ясное, чёткое понимание её игры.

Он привлёк её к себе в последний раз, и его губы, опухшие от поцелуев, плотно прижались к её ушку. Шёпот родного испанца был обжигающим и окончательным, как приговор:

— Ты заплатишь за это. Как только они скажут «стоп». Ты заплатишь за каждый мой мучительный вдох.

— Обещаешь? — бросила она в ответ, и в её сияющих, дерзких изумрудных глазах отразилось то же желание, что сжигало всё её тело.

В этот момент, будто по жестокой иронии судьбы, прозвучал голос: «Перерыв! Пятнадцать минут! Всем воды и возможность покурить!»

Ферран не стал ждать ни секунды. Он не просто повёл её за собой. Он протащил её сквозь лабиринт студии, словно штормовой ветер, вырывающий с корнем. Его пальцы, вцепившиеся в её запястье, были не хваткой, а капканом из стали и ярости. Боль, резкая и огненная, вспыхивала в кости, но глубже, в самой сердцевине её существа, бушевало ответное пламя — дикое, непокорное, жаждущее ответить на вызов. Пятки её туфель скользили по холодному бетону, едва касаясь поверхности, пока его длинные, разгневанные шаги безжалостно увлекали её за собой. Маска «коллеги» слетела, и в полумраке коридора его профиль вырисовывался острым, опасным клинком.

Щелчок, скрежет, глухой удар. Дверь в какую-то узкую подсобку распахнулась и тут же захлопнулась за ними, поглотив их целиком. Мир сжался до размеров пыльной, пахнущей старой краской и им коробки. Тьма была почти абсолютной, лишь тонкая, пыльная полоска света из-под двери резала мрак, выхватывая из темноты летающие частицы пыли. Гул генераторов, смех, команды — всё отступило, став глухим и нереальным, будто доносилось со дна океана.

Он прижал её к стене. Грубый, холодный бетон впился в обнажённую кожу её спины сквозь тонкую ткань накидки, вызвав резкую дрожь. Но тут же холод был вытеснен, сожжённый жаром, исходившим от него. Он не целовал. Он стоял так близко, что их тела почти не касались, но всё пространство между ними трещало от напряжения. В темноте она видела только его карие глаза — два раскалённых угля, пылающих немой яростью и горьким, свирепым торжеством.

— Ну что, mi supermodelo? — его голос был тихим, но в этой тишине он прозвучал как удар хлыста. Каждый слог был отлит из железа и подозрения. Его руки, упёртые в стену по бокам от её головы, создавали клетку, из которой не было выхода. — Довольна спектаклем? Химия была достаточно «настоящей» для Calvin Klein?

Она дышала часто-часто, чувствуя, как каждое нервное окончание на её коже кричит. Кружево лифа натирало, сердце колотилось где-то в горле, сжимая его. Но внутри не было страха. Было ликование. Опасное, мрачное, пьянящее ликование от того, что маски сорваны и они, наконец, лицом к лицу с этой чёрной, клокочущей правдой.

— Ты сам напросился, — выдохнула она, и её голос, дрожащий от адреналина, прозвучал хрипло и дерзко. — Ты всё провернул. Ты обманул меня. Ты использовал своё имя, свои связи, чтобы устроить этот... цирк.

— Цирк? — он фыркнул, и его дыхание, пахнущее горьким кофе и мятной жвачкой, моментально обожгло её губы. — Это не цирк, Ноа. Это война. А ты сама объявила её, когда решила, что кто-то другой может видеть тебя такой. — его правая рука соскользнула со стены, и длинные пальцы, грубые и неумолимые, впились в её подбородок, заставляя поднять голову и смотреть прямо в эти горящие угли. — Я не позволю. Никогда. Ты поняла? Твоё тело, твоя улыбка, твой стон — всё это моё. И если мир должен это увидеть, то только через меня.

Его слова должны были возмутить, унизить. Но они, как ядовитое жало, попали точно в нерв — в ту самую глубокую, ноющую обиду, что гноилась в ней три дня. Обиду на его неверие, на его готовность увидеть в её успехе лишь угрозу себе. И в этой темноте, под его испепеляющим взглядом, эта обида вспыхнула белым пламенем.

— Так забери же, — прошептала она, и в её голосе зазвенела сталь. — Если всё твоё. Докажи. Или все эти слова — просто пустой шум ревнивого мальчишки.

Он замер. Воздух в кладовке сгустился, став тяжёлым и звенящим, как струна перед разрывом. Потом из его груди вырвался звук — низкий, гортанный, первобытный. Это не было ни смехом, ни стоном. Это был рык загнанного в угол зверя, сорвавшегося с цепи. Его губы нашли её в темноте, но это не был поцелуй. Это было клеймение. Жёсткое, властное, безжалостное. Губы, зубы, язык — всё было оружием в этой немой битве. Его руки сорвали с неё лёгкую накидку, и в темноте зашуршала ткань, падая на пол. Его ладони снова оказались на её коже, но теперь уже без границ, без какого-либо намёка на игру. Пальцы впивались в её бока, оставляя отметины, скользили по рёбрам, сжимая их с такой силой, что дыхание перехватывало.

Он поднял её чуть выше, прижав к стене всем своим весом. Грубая ткань его джинсов натирала нежно-молочную кожу внутренней стороны бёдер, вызывая смесь боли и невыносимого возбуждения. Он говорил, бормотал что-то на своём родном, быстром испанском, слова лились горячим, прерывистым потоком прямо в её ухо: mía, sólo mía, te voy a hacer olvidar que pensaste en otro, te vas a arrepentir, te vas a morir por mí... («моя, только моя, я заставлю тебя забыть, что ты думала о другом, ты будешь сожалеть, ты умрёшь от меня...»). Это был не любовный лепет. Это были заклинания, проклятия, обеты, вырванные из самой глубины его ревнивой, раненой души.

Ноа не сопротивлялась. Она лишь отвечала. Её бордовые ногти впивались в его спину, скользили по напряжённым мышцам, оставляя за собой на коже горячие полосы. Её зубы без труда находили его опухшие от поцелуев губы, его шею, кусая до тех пор, пока не чувствовала солоноватый привкус и не слышала его сдавленный стон. Это был не секс. Это было сведение счетов. Каждое движение его тела было ответом на её молчание в машине, на её отвернувшуюся спину в постели. Каждое её движение — местью за его холодные слова в ресторане, за его неверие в неё.

— Ты... не контролируешь... меня, — выдавила она между жадными, яростными поцелуями, когда он, наконец, вошёл в неё. Резко, глубоко, без предупреждения. Мимолётная боль пронзила её, острая и очищающая, заставив вскрикнуть, но она тут же прикусила губу, загнав звук обратно в горло и превратив его в хриплый, подавленный вой.

— Нет? — его голос был разорванным, полным той же боли и дикого торжества. Он прижал лоб к её лбу, и в сантиметре от её изумрудных глаз пылали его зрачки, огромные, чёрные, безумные. — Смотри на себя. Трясёшься. Плачешь. И всё для меня. Только для меня, Ноа. Говори. Скажи это.

Она не хотела. Она хотела бороться до конца, сохранить последний оплот своего достоинства. Но её тело, её предательское, жаждущее тело, уже шло к краю, подчиняясь древнему, неоспоримому ритму, который он задавал. И когда он изменил угол, нашёл то самое, единственное место, которое знал лучше, чем свои пять пальцев, когда волна нарастающего, неотвратимого чувства смыла последние барьеры, отчаянный, сдавленный крик вырвался у неё из груди, смешавшись с его именем.

— Только для тебя! — прошипела она, и это звучало как плевок в лицо всему миру и как самая искренняя молитва. — Боже, я твоя, Ферран, только твоя, только...

Это была абсолютная капитуляция. И его победный рык, глухой, почти животный, был ответом. Он замолк, его тело натянулось, как тетива, и затем обрушилось на неё всей своей тяжестью, прижимая к холодной стене, в то время как внутри них обоих бушевало извержение, сметающее гнев, боль, обиды, оставляя после только дрожь и абсолютную, оглушающую пустоту.

Тишина. Глубокая, густая, нарушаемая только их хриплым, неровным дыханием и далёким, приглушённым гулом жизни за дверью. Его лоб, мокрый от пота, был прижат к её мягкому плечу. Его руки, всё ещё дрожащие от спазмов, медленно опустили её на дрожащие ноги, но не отпустили, продолжая держать, будто боясь, что она рассыплется.

Он не смотрел на неё. Просто стоял, прижимая её к себе, и его дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубже, тяжелее. В темноте его лицо было скрыто.

— Я ненавидел эти три дня, — прозвучал его голос, глухой, сорванный, лишённый всякой театральности. — Каждую проклятую секунду.

Она лишь прикрыла глаза, чувствуя, как что-то горячее и солёное скатывается по её щеке и попадает в уголок губ. Её собственная ярость иссякла, испарилась в этом огненном вихре, оставив после странную, хрупкую пустоту и... облегчение. Горькое, болезненное, но облегчение.

— Я тоже, — прошептала она, и её голос был тихим, как шёпот в исповеднике.

Он медленно отстранился. В полумраке его силуэт вытянулся, он что-то искал в кармане джинсов. Потом его пальцы, уже не грубые, а неуверенные, нашли её лицо. Он вытер ей щёку скомканной салфеткой, затем свои губы. Его движения были медленными, какими-то потерянными.

— Этот проект... Он важен для тебя? По-настоящему? — спросил он, и в его голосе не было вызова, только усталое любопытство.

Она кивнула, не в силах выговорить ни слова. Ком в горле мешал дышать.

Он тяжело вздохнул, и этот вздох прозвучал как капитуляция другой стороны.

— Хорошо. — его пальцы совсем осторожно нашли её руку в темноте, сцепляясь с её пальцами. Не в захвате. В сплетении. В поиске опоры. — Тогда мы закончим эту съёмку. Но по-моему. Без игр. Просто... мы. Они хотели правды? Они её получат.

Он потянул её к двери, к той самой узкой полоске света. Его лицо, освещённое снизу, в полумраке казалось усталым, измождённым, но твёрдым. Война, казалось, закончилась. Неясно, кто победил. Или они оба проиграли что-то и оба что-то отвоевали. Ноа не анализировала. Она лишь чувствовала, как его ладонь, тёплая и твёрдая, держит её, и это было единственной точкой опоры во вселенной.

Когда они уже стояли на пороге, готовые вернуться в ад софитов, она вдруг обернулась к нему, её изумрудные глаза чуточку блестели в полоске света.

— Ферран... — её голос был тихим, но чётким. — Как? Как ты это провернул? Это же Calvin Klein. Ты не просто так... зашёл с улицы.

Он на секунду замер, глядя куда-то поверх её головы. Потом его губы тронула едва уловимая, усталая усмешка.

— Мой агент. Он принёс мне контракт на следующий день после нашего ужина. Я увидел бренд. И понял. — он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — стыд, решимость, та самая безумная ревность. — Я позвонил ему и сказал, что соглашусь только при одном условии: если моделью будешь ты. И чтобы для тебя это был сюрприз. Иначе — никакой сделки. Я дал понять, что готов выйти из проекта, даже если это будет стоить мне штрафа или репутации. Они... пошли навстречу. Видимо, идея «тайны» и тот факт, что они получают нас обоих, перевесили.

Он сказал это так просто, как констатацию факта. Без бравады. Как солдат, докладывающий о выполненной, пусть и безумной, миссии.

Ноа смотрела на него, и что-то в её груди неминуемо сжалось, а затем отпустило. Весь этот ужас, вся эта ярость, эта война... у них была одна точка отсчёта. Его страх её потерять. Примитивный, некрасивый, всепоглощающий. И её собственный страх быть непонятой.

Блондинка ничего не сказала. Просто потянула его за руку назад, к себе, и прижалась лбом к его груди, слушая, как под её ухом стучит его сердце — уже не так бешено, но всё ещё громко. Он осторожно обнял её, притягивая хрупкое тело как можно ближе. Его подбородок коснулся её макушки.

А потом они глубоко вздохнули, выпрямились и шагнули обратно в свет — уже не как актёры, а как союзники, израненные, но не сломленные, несущие в себе молчаливую правду о том, что осталось за кулисами.